Обороты

      Рассвет в Барселоне начинался не с обычного волнения, а с настоящего тремора. Это была не нервная дрожь, а глубокая, физическая вибрация, словно поднимающаяся из самой земли Каталонии, достигающая кончиков пальцев, прижатых к холодному стеклу огромного окна. Кацуки Бакуго, босой, стоял на паркете своего роскошного номера и наблюдал, как розовеет горизонт. Там, за еще спящими городскими зданиями, заводами и дорогами, находилась гоночная трасса Каталунья. Сейчас она тихая и пустая, но в его мыслях она уже оживала. Он чувствовал ее, как зверь чует запах крови. Это не просто асфальт и бетонные ограждения. Это что-то живое, со своим характером, настроением и прошлым. И трасса помнила его. Помнила все его победы, каждое лучшее время круга. Но она помнила и другое. Пустоту, которая образовалась семь лет назад, когда с ним случилась трагедия. Когда команда Вулкан приехала на гонку с одним пилотом, а вопросы журналистов повисли в воздухе, словно густой и неприятный туман. Он отошел от окна и направился в ванную. В зеркале он увидел свое отражение: уставшее лицо из-за недосыпа, с темными кругами под глазами, но и со стальным блеском, который появлялся только здесь, перед гонкой. Он коснулся рукой груди, шрама над сердцем – не из-за аварии, а после операции, старой и почти забытой. Затем пальцы нашли другой шрам на плече, еще свежий и розовый. Он надавил на него. Тупая боль, знакомая до каждой клеточки, отозвалась в кости. Отлично. Эта боль возвращала к реальности. Она напоминала, зачем он здесь. После произошедшего он не должен зазнаваться,а помнить о прошлом, помнить ради чего он здесь. Кацуки должен быть более осторожным в этот раз. Он не должен подвести команду,болельщиков и самого себя. В этот раз его ждет только победа,и он её добьется. Выйдя из ванной комнаты, Кацуки уже успел натянуть свои обычные тренировочные штаны черного цвета. Без стука он толкнул дверь в общую гостиную. Эйджиро уже не спал, сидел за столом, уткнувшись в свой планшет, а рядом стояла чашка крепкого черного кофе. Одет он был примерно так же, как и Кацуки – во что-то темное и незаметное. Правда, на нем одежда сидела совсем иначе, не как броня, а словно вторая кожа, как будто он с рождения умел оставаться незаметным. Заметив Бакуго, он коротко кивнул, не отрывая взгляда от экрана. — Ночные данные пришли, — немного хрипловатым ото сна голосом произнес Эйджиро. — Температура асфальта поднимется быстрее, чем ожидалось. К полудню на солнце будет все сорок пять. Резина поплывёт кругу к двадцатому, если не раньше. Бакуго подошел ближе и заглянул через плечо Киришимы. На экране были графики, всякие синусоиды, куча цифр. Эйджиро понимал этот язык так же хорошо, как сам Бакуго – язык скорости. — Получается, менять на два круга раньше, — ответил Кацуки, немного подумав. — Или сразу ставить резину на два шага жёстче. — Опасно, – возразил Киришима, нахмурив брови. — Если будет облачно, машина станет неповоротливой, как корова на льду. — А если будет солнце, то мы вылетим из гонки еще в первой половине, — фыркнул Бакуго. — Лучше уж рискнуть и быть неповоротливым, чем превратиться в каплю расплавленного масла на трассе. Киришима посмотрел на него, в его обычно спокойных темно-красных глазах промелькнуло что-то настороженное, словно вызов. — Ты сейчас как гоночный болид рассуждаешь, — сказал он, немного помолчав. — Но ты же не машина. Если поставим жесткую резину, нагрузка на твое плечо увеличится процентов на тридцать. Ты вообще выдержишь? Вопрос, повисший между ними, был словно лезвие — резал без жалости. И дело было вовсе не в тактике, а в самом Бакуго. В его физическом состоянии, в его уязвимости. Давняя ярость, что обычно дремала где-то глубоко внутри, попыталась вырваться наружу, готовая отбрить Эйджиро грубым «не твое дело». Но Бакуго подавил этот порыв. Потому что на самом деле дело было именно его, Эйджиро. — Я справлюсь, — процедил Бакуго сквозь стиснутые зубы. — Иначе вообще нет смысла ехать. — Смысл в том, чтобы добраться до финиша. Целым и невредимым. — Смысл в том, чтобы победить! — Голос Бакуго сорвался, и его слова эхом разнеслись по притихшей комнате. — Иначе зачем все эти усилия? Зачем тогда вообще возвращаться? Чтобы плестись где-то в середине, радуясь, что не вылетел с трассы? Они смотрели друг на друга через стол — два сгустка напряжения в тихом утреннем воздухе. Бакуго заметил, как напряглись скулы Эйджиро, как побелели пальцы, сжимающие край планшета. Тот готовился к серьёзному разговору. Прежний Эйджиро, возможно, и отступил бы. Но этот… Этот был другим. — Тогда, может, тебе стоит поискать другого стратега? — тихо, но отчетливо произнес Эйджиро. — Который будет безропотно соглашаться со всеми твоими безумными идеями и не станет напоминать, что у тебя есть тело, которое имеет свойство ломаться. И не раз. Слова попали точно в цель, причинив острую боль. Бакуго почувствовал, как по спине пробежал холодок, смешанный с яростью и… обидой. Да, именно с обидой. Потому что это был не просто спор о выборе резины. Это был спор о доверии. О праве говорить неприятные вещи, высказывать опасения. — Ты думаешь, я не знаю о своём теле? — прошипел он, наклоняясь вперед. — Я чувствую каждую его частичку, каждый раз, когда сажусь в седло. Каждый раз, когда давлю на газ. Эта боль… Она всегда со мной. Она мой верный спутник. И я научился с ней жить. Научился извлекать из неё пользу. Она для меня как топливо. Так что не нужно мне рассказывать, на что я способен, а на что нет. Эйджиро не сводил глаз с Бакуго. На его лице не дрогнул ни один мускул, словно он высечен из камня, но во взгляде читалась целая буря эмоций. — Я научился жить с тяжестью прошлых ошибок, Бакуго, — произнес он, его слова звучали жестко, но в них сквозила забота. — Я помню тот день, когда я не заметил твою боль, позволил тебе игнорировать ее, и это чуть тебя не погубило. Я больше не допущу этого. Ни за что. Даже если мне придется идти против твоего упрямства и гоночного эго. Они стояли друг напротив друга, как два титана, не впервые сталкивающиеся лбами, но теперь все было иначе. Их отношения вышли за рамки пилот-стратег. Между ними возникла какая-то сложная, хрупкая связь, которую они оба чувствовали. Это больше, чем просто профессиональные отношения. Бакуго первым опустил взгляд, не выдержав этого напряжения. Он резко выпрямился, отвернулся и подошел к окну, уставившись на городской пейзаж. Его сердце колотилось как бешеное. Он ненавидел себя за это. Ненавидел, когда кто-то касался его уязвимых мест, проникал сквозь броню. Но больше всего он ненавидел ложь. А Эйджиро не врал. Он говорил правду, какой бы неприятной и болезненной она ни была. — Ладно, — прохрипел Бакуго, не отрывая взгляда от города. — Делаем так, как ты говоришь. Ставим стандартные шины. Будем следить за погодой. Но если к десятому кругу асфальт начнет плавиться, мы меняем резину. Без всяких обсуждений. В его голосе звучало смирение, но не согласие. — Договорились, – коротко ответил Эйджиро. В его голосе не было ни капли торжества. Только облегчение и усталость. Он понимал, как тяжело было Бакуго согласиться с ним. В комнате снова повисла тишина, но теперь она была тяжелой, словно свинец. Бакуго ощущал, как напряжение между ними сгущается в воздухе, становится почти осязаемым. Ему было трудно дышать. Это молчание было некомфортным, полным скрытых смыслов. — Завтрак заказан внизу на семь тридцать, — нарушил молчание Эйджиро, и его голос снова приобрел профессионально-нейтральный оттенок. Он словно снова надел маску, чтобы скрыть свои чувства. Выезд на трассу в восемь пятнадцать. Первая сессия в девять. — Знаю, – буркнул Бакуго. — Йохан сказал, что хочет попробовать новую карту впрыска на утренней сессии. Говорит, что это может дать прирост скорости на прямой. — Пусть ставит, – ответил Эйджиро. —Проверим, что из этого получится. Всё снова перешло в официальный тон — ни следа от недавнего конфликта. Как будто мы просто коллеги, как будто ничего не произошло. Но я-то понимаю: что-то изменилось. Легкая оболочка, которая помогала нам притворяться, что всё нормально, дала трещину, и из неё просачивается что-то тревожное. Я ушёл из общей комнаты к себе, чтобы подготовиться. Руки привычно перебирали необходимые вещи: шлем, перчатки, ботинки, жилет с охлаждающим наполнением — всё доведено до автоматизма. А в голове царил сумбур. Мысль упорно возвращалась к Эйджиро. Его слова до сих пор звучали в моём сознании: больше этого не допущу. В них не только профессиональная решимость, но и личная боль. Боль человека, который однажды винит себя в прошлой трагедии — в моей смерти. Теперь ему дали второй шанс, и он готов сделать всё, чтобы избежать повторения. Казалось бы, это должно принести мне спокойствие: раз он заботится, значит, ему не всё равно. Но вместо покоя я чувствовал злость. Его забота — словно клетка, ограничивающая меня. Он хочет закрыть меня, как хрупкий сосуд, чтобы я не разбился, не был в опасности. А я ненавижу быть запертым. Я создан летать, а не прятаться в уголках ради безопасности. И всё же есть тихий голос внутри. Он помнит боль падения, тьму комы, бесконечные месяцы восстановления. Этот голос шепчет: а что если он прав? Что если твоё упрямство снова приведёт тебя к гибели? И на этот раз — бесповоротно? Резким движением я застегнул сумку. Нет. Не сейчас. Сейчас я не могу сомневаться. На трассе именно сомнение становится смертельным врагом — гораздо более опасным, чем любая ошибка. Нужно быть уверенным. Безоговорочно уверенным. Даже если эта уверенность — лишь маска, которую я надеваю ради себя. Взглянул на часы. Пора ехать.

***

      Дорога до трассы прошла в полной тишине. Эйджиро, погружённый в планшет, иногда делал какие-то пометки. Бакуго сидел, устремив взгляд в окно, но не замечал мелькающие пейзажи. В его мыслях была трасса — мысленно он проходил её повороты один за другим, ощущая, как тело инстинктивно реагирует на виражи, а мышцы ног и спины напрягаются в ожидании нагрузки. Когда они прибыли в паддок, вокруг уже кипела работа. Рёв моторов, звон инструментов, выкрики механиков на разных языках — всё это звучало знакомой симфонией, которую Бакуго знал до последней ноты. Здесь он чувствовал себя в своей стихии. Всё было просто и ясно: быстро или медленно. Победа или поражение. Жизнь или смерть. Чёткие категории, где нет места неопределённости. Возле гаражей их встретил Йохан. — Доброе утро, босс. Погода отличная, как по заказу. Новая карта впрыска готова к тестам. И… — он убавил громкость голоса, — поступил запрос от представителей «Ducati». Хотят поговорить на неофициальной встрече после заезда. Проявляют интерес к твоим планам на следующий сезон. Бакуго недовольно усмехнулся. — Скажи им, что я не мальчик на продажу. Уже как-то проходили этот цирк. — Они настаивают. Утверждают, что могут предложить условия, от которых сложно отказаться. — От любого предложения можно отказаться, особенно если оно насквозь пропахло ложью и пустыми обещаниями. Вежливо покажи им выход. Йохан лишь коротко кивнул. Он хорошо знал — спорить с Бакуго в таких случаях бессмысленно. Пока механики готовили байк, Бакуго направился в трейлер, чтобы переодеться в гоночный комбинезон. Эйджиро пошёл вслед за ним, аккуратно держа небольшой портативный сканер мышц. Перед предстоящим выездом необходимо было уделить время проверке состояния. Эти данные, как объяснил Эйджиро, были необходимы, чтобы сравнить их с результатами после сессии. Говорил он спокойно, сдержанно, с тем нейтральным тоном, который не оставлял места для перегибов. Однако Бакуго лишь отмахнулся, резко стянув с себя футболку. — Не стоит обращаться со мной, будто я беспомощный ребенок, — бросил он сердито, демонстративно упрямо. — Это вовсе не забота ради заботы. Это необходимость. Данные, — проговорил Эйджиро, оставаясь невозмутимым и профессиональным, одновременно включая прибор. На его экране замигали маленькие зелёные индикаторы. — Подними руки. Проверим плечи и спину. Скрипнув зубами, Бакуго нехотя повернулся спиной, ощутив едва уловимое прикосновение устройства. Оно двигалось вдоль его верхней спины и по травмированному плечу с легким жужжанием — лишь функциональный процесс, ничего лишнего. Но даже такие импульсивно осторожные касания запускали непрошеную дрожь под кожей, делая ситуацию совершенно некомфортной. Это была та близость, тот намёк на заботу, которая воплощала для него мучительное противоречие. Часть его отчаянно жаждала её принять, но та же часть с яростью отрицающего зверя упорно отвергала этот дар. — Слушай. Твои трапециевидные мышцы уже перенапряжены до предела, хотя ты даже к заезду ещё не приступил, — озвучил результат Эйджиро после пристального взгляда на экран прибора. Затем добавил: — И ты не спал как следует. — Спал я! — коротко бросил Бакуго с ноткой злости. — Врёшь снова, — не отступал Эйджиро, кидая взгляд на показатели прибора. — Твой пульс, твое давление — всё это кричит о хроническом стрессе и недосыпе. Ты сводишь на нет всё, что я пытаюсь сделать, ещё до начала дня. Эти слова словно сорвали последнюю нить терпения. Раздражённо Бакуго обернулся и смело вытянул прибор из рук друга. — Всё хватит! Я сказал, я в порядке! Займись уже своей работой! Смотреть данные твоё дело, а мое сердце не трогай! Глаза Эйджиро встретились с его взглядом в немом поединке эмоций: ярость против спокойствия, вызов против скрытой обиды. На мгновение на лице Эйджиро промелькнуло разочарование, но он быстро подавил это чувство, отвёл взгляд и тихо проговорил: — Хорошо. Как скажешь. Твоё здоровье — твоя ответственность... И твоя карьера тоже. Эти слова эхом прозвучали в ушах Бакуго, когда Эйджиро развернулся на пятках и вышел из трейлера, не добавив ни слова больше. Теперь он остался один в тишине, которая оказывалась куда тяжелее любых столкновений раньше. Сжав кулаки до боли, так что ногти оставили едва заметные следы на ладонях, он сдерживал накатившее раздражение и... растерянность. Чёрт возьми! Почему всё так? Почему каждая попытка простого проявления заботы превращается в испытание? Почему он отталкивает её так яростно, словно эта помощь способна ожечь его? Он глубоко вдохнул— раз-два-три. Вдох-выдох. Холодные манипуляции разума тянули его обратно к реальности: работа была важнее всего остального прямо сейчас. Только об этом нужно думать. На всё остальное будет время потом – если ему хватит смелости разобраться с этим «потом». Когда он, облачённый в полную экипировку, подошёл к своему мотоциклу, Эйджиро находился у стола с мониторами, сосредоточенный и углублённый в подготовку, с наушниками на голове. Он не удостоил его взглядом. Бакуго занял своё место в седле и уверенным движением застегнул подбородочный ремень шлема. Всё остальное исчезло, оставив только узкую прорезь визора, рычаги управления в перчатках и утробное рычание двигателя, ощущаемое всем телом. Йохан слегка хлопнул его по плечу. — Удачи. Сейчас тестируешь новую карту три круга, потом вернёмся к старой для сравнения. Бакуго коротко кивнул и прибавил обороты. Мотоцикл задрожал под ним, словно дикий зверь, норовящий сорваться с цепи. Отпустив сцепление, он рванул вперёд. Полёт начался.

***

      Первые круги всегда были чем-то вроде медитации. Тело реагировало автоматически, мозг отключался, оставаясь в безмолвии, а всё происходящее сводилось к чистой физике: рефлексам и ощущениям. Вибрация руля в руках. Как давление распределяется по бедрам и спине в поворотах. Глухой рёв двигателя, который заглушает весь окружающий мир. Запах разогретого масла, смешанного с жаром раскалённого асфальта. Он пилотировал, упорно стараясь отогнать мысли о споре, о Эйджиро, о тупой боли, отдающей в плечо. Всё его внимание было сосредоточено только на траектории движения. На той самой точке торможения. На плавном добавлении газа при выходе из виражей. Новая настройка впрыска топлива обеспечивала чуть более резкую реакцию двигателя — идеально для обгонов, но не без риска: стоило лишь слегка ошибиться, и колеса могли потерять сцепление на выходе. В наушниках слышался лишь тихий фоновый шум. Эйджиро не произносил ни слова. Слишком нехарактерное молчание для него. Обычно к этому моменту он уже комментировал каждое действие: «Шины нагрелись», «Газа дал рано», «Сбрось пару сотен оборотов». Теперь же — пустота. С каждой секундой его затянувшаяся пауза вызывала всё больше раздражения. Бакуго даже ощущал странную нехватку — ему был нужен этот голос с другого конца связи. Нужна была эта обратная связь хотя бы в виде язвительных замечаний. На седьмом круге он сдался под давлением нарастающего напряжения. — Что по данным? — резко бросил он через микрофон, закладывая байк в быстрый правый поворот. После короткой паузы ответ раздался ровным, безэмоциональным тоном: — Всё в пределах нормы. Новая карта даёт прирост скорости на три километра на прямых участках. Но на выходах из медленных виражей скорость проседает. Советую вернуться к стандартным настройкам. — Не согласен. Это из-за ошибки с моей стороны. Ещё три круга, — отрезал Бакуго. — Как скажешь. Снова это «как скажешь». Бакуго стиснул зубы. Он открутил газ на максимум, прижимаясь к обтекателю, ощущая, как поток воздуха врезается в него со скоростью под двести восемьдесят. Цифры на тахометре взлетали, демонстрируя мощь мотоцикла. Он обходил тестового гонщика на «Хонде» с таким запасом, что тому, возможно, волосы под шлемом встали дыбом. И вот впереди — девятый поворот. Длинный, плавный правый вираж, где нагрузка на правое плечо становилась неотступной и все усиливающейся. Бакуго вошел в поворот, прижимаясь как можно ближе к внутренней бровке. Он чувствовал, как центробежная сила буквально вдавливает его в седло. Правое плечо дало о себе знать — сначала неприятным зудом, постепенно перерастающим в ноющую, пульсирующую боль. Взгляд уцепился за цифры — угол наклона, скорость — но показатели начинали расплываться перед глазами. Боль разъедала его сосредоточенность. Голос Эйджиро раздался в наушниках, тревожный впервые за весь день: — Бакуго, угол наклона уменьшился на два градуса. Ты теряешь скорость в повороте. — Всё нормально, — прохрипел он сквозь зубы. — Нет, не нормально. Сбрасывай темп. Немедленно. — Оставь меня! Стиснув зубы ещё сильнее, он увеличил газ в попытке вернуть потерянную скорость. Но мотоцикл как будто почувствовал его нерешительность и занесло — заднее колесо на мгновение потеряло сцепление с трассой и ушло в сторону всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы ледяной прилив адреналина ударил ему в голову. Инстинктивно он отпустил газ и сразу же выровнял машину. Сердце бешено колотилось где-то у горла. — Заходи в пит. Срочно, — голос Эйджиро больше не терпел возражений — это звучало как непреложная констатация. — Начался мышечный спазм. Данные показывают очевидное: если не остановишься сейчас, следующий правый поворот станет для тебя последним. Бакуго хотел выкрикнуть, уверить всех, что справится сам, что это мелочи. Но тело говорило иначе. Правая рука начала подрагивать. Он уже видел приближающийся пит-лейн, где механики у его бокса заметались, осознав, что он возвращается раньше срока. Неловкость. Унижение. Кацуки Бакуго, заезжающий в бокс из-за мышечной судороги. Как начинающий гонщик. На пит-стопе он резко заглушил мотор и с силой опустил подножку. Руки дрожали, когда он снимал шлем. Воздух, пропитанный ароматом бензина и жгучим теплом, резко ударил ему в лицо. Эйджиро уже стоял рядом со своим неизменным сканером в руках. Его лицо было бледным. — В трейлер. Немедленно. Не встречаясь взглядом ни с кем из окружающих, Бакуго проследовал за ним. Ощущение чужих глаз, изучающих его каждый шаг, давило на плечи — механики, Йохан. Все были в курсе. Все видели. В трейлере Эйджиро тут же указал на медицинскую койку. — Садись. Снимай рубашку. — Отстань. — Кацуки, это не просьба. Это требование. Я твой реабилитолог. Или нам позвать Йохана и раздеть тебя без церемоний? Твердость в его голосе не оставляла места для возражений, и Бакуго с нескрываемым раздражением стянул мокрую от пота майку через голову. Эйджиро поднёс сканер к плечу и медленно провёл прибором по напряжённым мышцам. На экране замигали тревожные красные зоны. — Как и думал. Перегрузка с началом спазма. Что я говорил тебе утром? — голос Эйджиро задрожал не от страха, а от глухой ярости, холодной и подавленной. — Ты рушишь всю нашу работу к чертям. Игнорируешь данные. Игнорируешь мои предупреждения. Зачем? Чтобы что-то доказать? Кому? Твоя крутость давно не подлежит сомнению! Тебе не нужно каждую секунду лезть на рожон! Бакуго с гневом спрыгнул с койки, едва сдерживаясь: — Я не бросаюсь в омут с головой! Я просто делаю то, что должен. Я стараюсь выиграть! А ты... Ты хочешь, чтобы я ехал, как какая-то старушка, медленно, осторожно, по краюшку! Эйджиро ответил так же резко, но в его голосе слышались надлом и отчаяние: — Я хочу, чтобы ты доехал до финиша целым! Живым! — его глаза блестели от слёз, тяжёлых и горьких, полных беспомощной ярости. — Потому что если ты опять сломаешься… я просто этого не переживу. Понимаешь? Не смогу. Оба стояли напротив друг друга, полуодетые, переполненные эмоциями. Атмосфера вокруг них казалась наэлектризованной, будто вот-вот гремит гром. Бакуго видел это в глазах Эйджиро — подлинную, невыносимую боль. И вдруг его осенило: всё это было не о карьере. Эйджиро боялся за него самого. Боялся потерять. Снова. Гнев растворился без следа, оставив вместо бурлящей лавы лишь усталость и пустоту. Тяжело опустившись на койку, он закрыл лицо ладонями. — Чёрт... — шепнул он едва слышно. — Проклятье. Тепло чьего-то присутствия докатилось до него до того, как он услышал шаги. Лёгкое прикосновение к плечу — не холод от медицинского сканера, а настоящая ладонь, живая, тёплая. Грубая кожа Эйджиро мягко ложилась на его напряжённое тело. — Позволь мне помочь, — почти шёпотом произнёс Эйджиро. Нотки тревоги ещё звучали в его тоне, но голос вновь обрёл свою прежнюю мягкость. — Нужно снять напряжение, пока оно не привело к очередной травме. Бакуго едва заметно кивнул, не поднимая головы. С каждым движением пальцев Эйджиро он чувствовал, как напряжение отпускает. Его руки были умелыми и основательными, как у тщательно работающего механика, уверенного в каждом винтике сложного механизма. Движения находили точки застоя внутри мышц и настойчиво освобождали их от боли. Это было неприятно. Боль отдавала резонансом. Но эта боль не пугала. Она приносила долгожданное освобождение. Он прикрыл глаза, позволяя рукам Эйджиро выполнять их привычную работу. Дал себе слабину, разрешил этот краткий миг беззащитности. Потому что больше не оставалось сил сопротивляться. Потому что, возможно, именно такое доверие он всегда старался избегать — позволить кому-то разглядеть свою уязвимость и принять её. — Прости, — хрипло произнёс он, прижимаясь к ладоням. — За что? — Эйджиро не прерывал своих движений. — За то, что… я такой. — Ты всегда был таким. Упёртым, вспыльчивым, иногда нестерпимым. — В его голосе слышалась лёгкая улыбка. — А я, похоже, тоже всегда оставался прежним — готовым из кожи вон лезть ради тебя. Видимо, есть вещи, которые не меняются. Бакуго коротко фыркнул. Да, не меняются. Но, может быть, это и правильно. Может быть, надо просто научиться жить с этим. Вместе. Он приподнял голову и взглянул на Эйджиро. Тот сосредоточенно разминал напряжённые мышцы, сдвинув брови; на лбу блестела испарина. Он был здесь. Несмотря ни на что: характер, грубость, эти разрушительные порывы. Всё равно он оставался рядом. — Эй, — негромко позвал Бакуго. Эйджиро поднял взгляд. — Что? — Спасибо. Больше слов не потребовалось. Они и так всё уже сказали: через движения, взгляды, эту тягучую тишину, натянутую до предела — но наполненную теперь не враждебностью, а чем-то совсем другим. Тёплым и одновременно пугающим. Снаружи шумел паддок, гулко отзывалась трасса, продолжалась гонка. Но здесь, в тесном помещении с запахом лекарств и пота, время будто сделало паузу. Оно притормозило, чтобы дать им возможность решиться: двинуться вперёд или вернуться назад. Бакуго снова закрыл глаза. Боль постепенно отступала, обнажая глубокую, всепоглощающую усталость. А вместе с ней приходило осознание. Они оказались на границе. Теперь оставалось решить: пересечь её или остаться по эту сторону.

***

      Когда дверь трейлера захлопнулась, отделяя их от внешнего мира, Эйджиро ощутил, как под его ногами будто бы исчезла опора. Ноги твёрдо стояли на полу, но внутри всё шаталось. Его тщательно выстроенный профессиональный облик, возведённая за последние недели стена осторожной сдержанности дала трещину под напором произошедшего. Он наблюдал за тем, как Кацуки выходил на трассу. Следил за показателями — видел, как напряжение охватывало его мышцы с каждым новым кругом, как учащался пульс не от усилий, а из-за подавляемой внутренней боли. А главное, он уловил тот момент, когда цифры начали мигать алым — опасным сигналом. В тот миг что-то в Эйджиро рухнуло. Это был не страх перед профессиональной неудачей. Это был более примитивный, звериный страх — страх потери. Тот самый страх, который заставляет сердце сжиматься до боли. И он сломался. Прокричал, потребовал, нарушил все негласные правила их нового хрупкого перемирия. А теперь, стоя рядом с сидящим на койке Кацуки, чувствуя тепло его кожи под пальцами и напряжение в каждой мышце, Эйджиро осознал — дороги назад нет. Он раскрыл свои карты. Показал, что для него важнее всего — не гонка, не данные, а человек перед ним: этот упрямый, яростный и готовый всё разрушить ради своей цели. Его руки продолжали действовать — профессионально и точно, снимая напряжение там, где оно скапливалось. Но мысли давно ушли далеко отсюда. Они бегали в прошлом. В те дни больницы. В то беспомощное чувство, когда он мог лишь смотреть сквозь стекло на неподвижное тело, украшенное сетью проводов. Тогда он дал себе обещание: если жизнь предоставит ему ещё один шанс, он сделает всё, чтобы подобное никогда не повторилось. И вот второй шанс оказался рядом. Снова грань. Кацуки вновь игнорировал пределы своего измождённого тела. Эйджиро снова кричал, требовал отступить, пытался остановить этот несущийся поезд крушений. Но теперь у него была другая сила. Теперь он мог стать преградой. Реальной, физической. —Прости, — произнёс хриплый голос Кацуки. Внутри у Эйджиро что-то сжалось. Он не ожидал подобного. Не от него. Кацуки Бакуго не извинялся. Никогда. — За что? — его голос дрожал лишь слегка, но он изо всех сил старался удержать равновесие. —За то, что я… такой. И тогда Эйджиро понял: он давно проиграл. Не спор или разногласие, нет. Он проиграл самому себе. Как можно злиться? Как возможно удерживать стены, когда перед тобой человек, этот неприступный утёс, вдруг раскрывает свою уязвимость? Как можно отвернуться, если он позволяет себе быть таким — сломанным, упорным, требующим поддержки — и всё это именно здесь, именно перед ним? Эйджиро заставил себя пошутить в ответ. Слабо и неловко, но это всё же была шутка — единственный способ удержаться от того, чтобы не сорваться. Чтобы не упасть на колени и не обнять его. Чтобы не вцепиться в него как в якорь в этом бесконечно штормящем море эмоций. Его пальцы продолжали ритмично разминать напряжённые мышцы Кацуки, чувствуя, как те постепенно уступают его напору. Он смотрел на взъерошенные светлые волосы перед собой, на напряжённую линию шеи — и не мог перестать думать о том, как всё изменилось за эти годы. Семь лет назад он бы не осмелился разговаривать с ним так. Семь лет назад он был совсем другим — юным, полным оптимизма, слепо верящим в непогрешимость своего кумира. Теперь же он видел перед собой не героя, а человека. С шрамами — как внешними, так и внутренними. Со страхами. С болью, прячущейся глубоко внутри, которой они вдруг стали похожи друг на друга больше, чем когда-либо раньше. И, возможно, это оказалось даже сложнее. Ведь героя можно возвышать издалека. А человека… его нужно принимать, с его недосягаемыми сложностями и непростым, местами острым характером. Кацуки тихо произнёс: — Эй. Эйджиро поднял глаза и встретился с его взглядом. Усталость читалась во всём, но она не скрывала ясности. Привычной ярости в его глазах не было. Вместо неё появилось что-то другое — открытость, уязвимость. — Что? — Спасибо. Два коротких слова, но сколько смысла было вложено в них. Это был целый мир чувств. Мир признания и благодарности за поддержку, за тот момент, когда он удержал Кацуки от падения, за то, что оставался рядом. Эйджиро лишь молча кивнул — сказать что-то в ответ не хватало сил. Горло непроизвольно сжалось. Завершив массаж, он отошёл к раковине, чтобы вымыть руки. Поток холодной воды ощущался едва заметно. — Нужно приложить лёд на двадцать минут, — сказал он уже в обыденной профессиональной манере. — Затем немного растяжки и никаких нагрузок до вечера. С тренировкой придётся повременить. — Чёрт, — кратко бросил Кацуки, без привычной резкости, скорее констатируя факт. — Да, но лучше пропустить одну тренировку, чем всю гонку. Эйджиро подал пакет со льдом, аккуратно завернул его в полотенце и помог приложить к плечу. Их пальцы невольно соприкоснулись, и Эйджиро тут же отнял руку — словно обжёгся. — Я… выйду, сообщу Йохану, — пробормотал он, направившись к двери. — Оставайся. Голос Кацуки был негромким, но твёрдым до такой степени, что не терпел возражений. Эйджиро застыл на месте. — Зачем? — Не хочу, чтобы они здесь ошивались. Надоели. — Помолчав, добавил: — И… не хочу оставаться один. Эйджиро медленно обернулся. Кацуки сидел на койке, опираясь спиной о стену, с пакетом льда на плече. Его взгляд был опущен в пол, но в осанке и голосе сквозила усталость, и было понятно, что эти слова дались ему непросто. Эйджиро вернулся и села напротив на табурет. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она ощущалась иначе. Она не была ни напряжённой, ни неловкой. Скорее умиротворённой — словно буря отступила, оставив за собой спокойствие. — Как думаешь, я много времени потерял? — тихо спросил Кацуки, не поднимая головы. — На сессии? Полторы минуты максимум, если бы продолжил. Но это сейчас неважно. Главное, что ты смог остановиться вовремя. — Йохан будет недоволен. — Йохан всё понимает. Он видел данные. Ему тоже невыгодно потерять пилота на старте сезона. Кацуки усмехнулся краем губ. — Ты прав, наверное. Он замолчал, на мгновение задумался, а потом поднял глаза на Эйджиро. — А ты? Ты доволен? Эйджиро не знал, что ответить, этот вопрос застал его врасплох. — Доволен чем? — Тем, что оказался прав. Что я облажался. Эйджиро ощутил болезненное сжатие внутри. — Нет, — резко выдохнул он. — Я не доволен этим. Я зол. Зол на тебя за то, что ты докатился до такого состояния. Зол на себя за то, что не предотвратил этого раньше. И я… боюсь. Потому что это только начало. А что будет в гонке, когда адреналин захлестнёт тебя и ты снова перестанешь о себе думать? Он вовсе не собирался все это говорить. Слова слетели сами собой — горячие, необдуманные. Но раз уж начал, остановиться уже не мог. — Ты думаешь, это просто? Наблюдать за тобой, каждый раз играющим с огнем? Знать, что одна ошибка, один неправильный наклон — и все закончится… — голос дрогнул, и он умолк, сглотнув тугой ком в горле. Кацуки смотрел на него внимательно. На его лице не было ни злости, ни тени раздражения — только понимание. —Значит, я был прав, — тихо произнес он. —Прав в чем? — глухо спросил Эйджиро. —В том, что ты боишься не только за мою карьеру. Ты боишься за меня. Эйджиро не нашел слов для ответа. Что он мог сказать? Эта простая истина застала его врасплох. Она была неприкрытой, пугающей до онемения. Да, он боялся. Каждый божий день. Каждую секунду, когда Кацуки садился в седло. Этот страх жил в нем постоянно, терзая и душа изнутри. — Я даже не знаю, как это побороть, — наконец выдохнул он, опуская взгляд к полу. — Раньше всё казалось проще. Я просто делал свою работу: анализировал данные, придумывал стратегии. А теперь… Теперь за всеми этими данными я вижу тебя. Это непереносимо. Он услышал, как собеседник слегка передвинулся с места. Звук шагов заставил его поднять глаза: перед ним стояли крепкие ноги в гоночных ботинках. Кацуки переместился ближе и замер прямо напротив. На его плече всё ещё покоился пакет льда, но теперь лицо выражало серьёзность и мягкость одновременно. Это смущало и обезоруживало одновременно. — Слушай, — начал он неожиданно мягким голосом. — Я не могу обещать тебе быть осторожнее. Это не про меня. Я создан для риска, для того чтобы идти ва-банк в любой схватке. Иначе я просто не буду собой. — Я знаю это, — почти шёпотом отозвался Эйджиро. — Но кое-что я всё же могу пообещать, — продолжил Кацуки чуть более твердо. — Я буду прислушиваться. К твоим словам. К твоим расчетам и предостережениям. Даже если ты будешь жутко меня раздражать с ними. Знаешь почему? Потому что я доверяю тебе больше, чем кому-либо еще на свете. Если ты скажешь «стоп», я остановлюсь. Эти слова проникли глубоко внутрь Эйджиро, растопив что-то застывшее и тяжелое внутри него. Они значили больше, чем любые награды или признания других людей. Это было подтверждением важности его участия, ценности не только как инженера команды, но как человека, как партнера на жизненном пути. — Ты точно обещаешь? — спросил он тихо, словно боялся услышать другой ответ. — Обещаю, — с теплой уверенностью прозвучал ответ. Их взгляды пересеклись и задержались друг на друге. Атмосфера вновь объявилась напряжением, но уже иного рода — не резким, как перед бурей, а мягким, теплым, наполненным невысказанным. Кацуки первым отвёл глаза. — Хватит этих сантиментов. Лёд уже растаял. Принеси новый. Эйджиро коротко кивнул и поднялся. Ноги слегка дрожали, но он сделал вид, что этого не замечает. Выходя из трейлера, он глубоко вдохнул воздух паддока, насыщенный запахами бензина, резины и жареного мяса с передвижной кухни. Вокруг кипела жизнь. А он только что прошёл через одно из самых насыщенных встреч своей жизни. Прошёл и уцелел. Более того — кажется, он обрёл что-то важное. Что-то хрупкое, но невероятно ценное. Доверие.

***

      Оставшаяся часть дня прошла в суете, однако без новых происшествий. Кацуки, хоть и недовольно ворчал, строго придерживался режима: лед, отдых, легкая растяжка под надзором Эйджиро. Вторую тренировочную сессию он пропустил, что, конечно, не улучшило его настроение, но, как обещал, не стал настаивать на своём. Йохан с командой разобрали утренний заезд, провели анализ и сделали выводы. Новую карту впрыска решили забраковать — преимущества на прямых участках трассы не компенсировали сложностей в медленных поворотах. Вернулись к старым, проверенным параметрам настройки. Эйджиро, воспользовавшись свободным временем, полностью окунулся в работу. Он строил модели, просчитывал стратегии пит-стопов с учетом разных погодных условий, изучал утекшие в сеть данные конкурентов. Работа спасала его — она отвлекала от мыслей о произошедшем, о том признании, о взгляде. Несмотря на старания сосредоточиться, мысли всё же возвращались. Они возникали в короткие паузы, когда он замечал Кацуки: тот спал на раскладушке в углу трейлера, с ледяной повязкой на плече. Или когда напротив него открывались глаза, их взгляды пересекались — чуть дольше обычного. Прежней напряженности в этих взглядах уже не было: появилось что-то новое, тёплое, почти пугающее своей глубиной. К вечеру паддок понемногу опустел. Закатные лучи смягчили небосвод оттенками багрового и оранжевого. Йохан объявил окончание рабочего дня: — Завтра квалификация. Отдохните все. Босс, как плечо? — В порядке, — пробурчал Кацуки, переодевшись в гражданскую одежду. — Завтра всё будет нормально. — Будем надеяться, — Йохан ответил сдержанно, скользнув взглядом между ним и Эйджиро. Механик чувствовал перемену — напряжение и новую атмосферу вокруг них. Тем не менее он оставался профессионалом и воздержался от лишних вопросов. — До завтра. Они неспешно направились к припаркованной машине, оставляя позади шум и суету дня. Вечернее тепло мягко окутывало улицы, а в воздухе угадывалась смесь знакомых ароматов — асфальта, тонкой нотки моторного масла и дымка от чьего-то далёкого барбекю. Всё вокруг погрузилось в почти непривычную тишину, такую редкую после череды напряжённых часов, насыщенных гулом двигателей и постоянным движением. Дорога до отеля прошла в молчании, но оно совсем не казалось тягостным или неловким. Скорее, эта тишина была наполнена усталостью, которая приглушала любые слова. Она стала своего рода убежищем, позволяя мыслям плавно течь после эмоционального и физического изнурения. Оба ощущали гнетущий вес проведённого дня, который оставил заметный след на их состоянии. Когда они вошли в номер, ужин уже ожидал их на столе. Всё было подготовлено, но ни одному из них не хотелось начинать трапезу — аппетит как будто остался далеко за порогом. Кацуки медленно снял куртку, выпрямился и осторожно потянулся, выдавая лёгкие гримасы от боли, что ещё напоминала о себе спустя события сегодняшнего дня. Не долго раздумывая, он озвучил первое решение: принять душ. Этим он хотел прервать тяжесть момента, словно смыть накопившееся за день напряжение. Однако его голос вскоре прозвучал снова — в нём сквозила очередная неудовлетворённость: — После душа… даже не знаю. Сидеть взаперти в четырёх стенах совсем не хочется. Эйджиро, пока разбирал свои вещи, молча кивнул в ответ на слова друга. — Можешь выйти прогуляться. Охрана тебя сопроводит. — Охрана, — с досадой отозвался Кацуки. — Эти вечные тени в спину уже осточертели. Хочется просто выйти и побыть самим собой — без лишнего внимания, без этого показного цирка. Задержав взгляд на друге, он внезапно предложил: — А ты что думаешь? Может тоже выйдешь? Не в ресторан, конечно. Просто побродить где-нибудь. Его внезапность застала Эйджиро врасплох. Само предположение — выйти вдвоём куда-либо — звучало почти безумно в текущих обстоятельствах. В городе? Среди людей? Риск слишком очевиден. Однако день уже показал ему новую грань понятия "риск", сделав его менее пугающим. Отказ навязчиво стучался к его губам, но стал словно камнем у самого горла. Собравшись с мыслями, он всё же спросил: — А куда именно? — Думаю, в какой-нибудь бар. Но обязательно тихий, чтобы нас никто не узнал, — ответ был простым и даже немного отстранённым. Кацуки пожал плечами, словно прогоняя сомнения кивком головы. — Просто поболтаться немного по городу — иначе можно сойти с ума здесь за запертыми дверями. К удивлению для самого себя, Эйджиро услышал собственный голос: — Ладно. Только ненадолго. Кацуки утвердительно кивнул, и в его глазах проскочило что-то похожее на удовлетворение от достигнутого согласия. С этим он медленно развернулся и направился к ванной комнате, бросая напоследок короткую инструкцию: — Через полчаса встретимся, будем выдвигаться. Эйджиро остался один в гостиной, опустившись на диван и задумчиво глядя в пустоту. Что он тут делает? Это неправильное решение. Им следовало оставаться в номере, где безопасно. Однако внутренняя борьба не утихала — часть его, исчерпанная постоянной настороженностью и жизнью в заточении, тихо нашёптывала: всего час. Просто сменить обстановку. Почувствовать себя обычным человеком. Хотя бы ненадолго. Встав, он подошёл к окну. Внизу рассыпались огни города, приглашая к себе. Казалось, они обещают нормальность, которая всегда была ему недосягаемой и, возможно, таковой и останется. Но сегодня… сегодня он мог притвориться. Пусть всего на час.

***

      Бар, который водитель нашел по рекомендациям Йохана, оказался точь-в-точь таким, как хотел Кацуки: небольшой, полуутопленный, лишенный вывески. Вход – незаметная дверь, расположенная между антикварным магазином и табачным киоском. Внутри встречал приглушенный свет, стены из темного дерева, длинная стойка с сияющими медными кранами и рядами бутылок. Фоном тихо звучал старый джаз. Посетителей было немного: двое пожилых мужчин у стойки и влюбленная пара в дальнем углу. Никто их здесь не узнал. Это были люди, далекие от мира мотогонок. Те, кто приходил погрузиться в свои мысли, поговорить или насладиться напитком в спокойной атмосфере. Они выбрали столик в укромном углу, за которым их почти невозможно было заметить. Кацуки заказал виски — крепкий односолодовый сорт. Эйджиро остановил выбор на том же, только попросил добавить лед. Они молча сидели, избегая взглядов друг друга, прислушиваясь к тому, как бармен аккуратно наполнял тяжелые стеклянные стаканы. Когда перед ними поставили напитки, Кацуки поднял свой стакан, внимательно разглядывая золотистую жидкость под мягким светом лампы. — За что будем пить? — его голос прозвучал с лёгкой, почти неслышной ноткой иронии. Эйджиро взял свой стакан, а лёд внутри звякнул о стекло. — За то, чтобы завтра избежать аварий. — Пессимист, — хмыкнул Кацуки. — Давай лучше выпьем за победу над всеми завтра. — А разве это не одно и то же? — Почти. Бокалы тихо стукнулись друг о друга, а затем ребята сделали первый глоток. Виски обжигал горло и растекался теплым ощущением внутри груди. Эйджиро закашлялся — крепкие напитки давно не были его привычкой. Кацуки усмехнулся уголком рта. — Потерял хватку? — Просто непривычно, — ответил Эйджиро с едва слышной хрипотцей, поставив стакан на стол. Тепло алкоголя стало медленно наполнять тело, снимая внутреннее напряжение и сглаживая острые грани нахлынувшей тревоги. Они молча слушали музыку. Джазовая труба тягуче жаловалась на что-то своё, далёкое. — Знаешь, что странно? — внезапно произнёс Эйджиро. Его речь уже слегка путалась, но мысли оставались невероятно ясными. Даже слишком ясными. — Я сейчас здесь, с тобой, держу стакан виски. И всё равно в глубине души не могу поверить, что это происходит на самом деле. Что ты настоящий. Что всё это… не просто сон. Кацуки смотрел на него поверх своего стакана. В полумраке его глаза казались почти чёрными. — Я настоящий. К сожалению. — Почему к сожалению? — Потому что настоящий я — тот ещё засранец. Ты это и без меня прекрасно знаешь. Эйджиро негромко усмехнулся, и этот звук прозвучал будто сдавленно, неуверенно. — Да. Знаю. Но… ты всё равно мой засранец. Он сказал это прежде, чем осознал. Слова сорвались под действием выпитого и странной мягкости момента, в который он погрузился. И как только они прозвучали, он понял: сделал шаг за черту. Ту невидимую грань, за которой начиналось нечто совсем другое. Кацуки на мгновение застыл. Он ничего не ответил и просто смотрел на Эйджиро. Лицо его в тени оставалось непроницаемым. Затем медленно опустошил свой стакан и поставил его на стол с тихим стуком. — Ещё хочешь? — спросил он низким, слегка хриплым голосом. — Думаю, хватит. — Боишься? — Нет. Просто… завтра важный день. — Все дни важные. Но настаивать Кацуки не стал. Остался сидеть, машинально поворачивая в пальцах пустой стакан. Эйджиро только смотрел на его руки — сильные, с выступающими костяшками, испещрённые мелкими шрамами и царапинами. Те самые руки, которые умели ломать и чинить. Которые сегодня ещё умели держать его, пока он расслаблялся под массажем. — Семь лет, — тихо произнёс Кацуки, не поднимая головы. — Иногда мне кажется, что они просто исчезли из моей жизни. Как будто я лёг спать в одном мире, а проснулся уже в другом. Всё стало другим. И ты… ты был частью того старого мира. Мира, которого больше нет. Эйджиро ощутил, как мороз будто скользнул по его спине. — И что? Ты скучаешь по тому миру? — Нет, — устало ответил Кацуки, подняв на него взгляд. — Тот мир был жалким. Полным лжи, притворства и бессмысленной гонки за чем-то иллюзорным. Но там… там ты был другим. Ты смотрел на меня иначе. В твоих глазах не было этой... тягостной тени. Эйджиро опустил глаза, избегая взгляда. Он не мог выдержать этого сейчас. — Я не способен вернуть того себя, — тихо произнёс он. — Его больше нет. Всё это его уничтожило. — Понимаю, — отозвался Кацуки, откинувшись на спинку стула и уставившись в потолок. — Меня это тоже убило. От нас остались только осколки. Осколки, которые теперь пытаются хоть как-то соединиться заново. Его голос замер на мгновение. — Интересно, что из этого получится в итоге. — Ничего хорошего, скорее всего, — пробормотал Эйджиро. — Может быть, — сказал Кацуки с лёгкой ухмылкой. — Но хотя бы это будет честно. Честно. Да, именно это слово лучше всего описывало их ситуацию. Всё происходящее между ними сейчас било своей неприкрытой откровенностью. Без масок, без фальши. Только два сломанных человека, пытающихся каким-то образом найти точку соприкосновения среди руин того, что когда-то связывало их вместе. Бармен подошёл и предложил ещё выпить, но они отказались. Пришло время возвращаться к реальности. Мир за пределами стен бара никуда не делся. Проблемы остались такими же острыми и неизбежными. Завтра их ждала квалификация, а дальше — гонка. Нужно было подготовиться и быть сильными. Они вышли на улицу, где прохладный ночной воздух обволакивал их, принося облегчение после удушливой атмосферы бара. Шагая неспешно, без определённого маршрута, они предавались тишине, пока охрана следовала на безопасном расстоянии, стараясь оставаться в тени. Кацуки нарушил молчание, когда они свернули на тёмную, малолюдную улицу. — Хочешь знать, что я думаю? — Конечно. — Что мы оба дураки. Мы идём туда, где нас, скорее всего, снова ждёт боль. Что-то внутри нас понимает это, но остановиться не можем. Эйджиро взглянул на него задумчиво. — Почему не можем? — его голос был тихим, будто слова уже известны обоим. Кацуки выдохнул с горечью: — Потому что хуже — это снова быть одному. А я… Я просто устал от одиночества. Он вдруг замедлил шаг и повернулся к Эйджиро. Свет фонаря осветил его резкие черты: тени скользнули по скулам, создавая суровый рельеф, а его губы сжались в ровную линию. Но глаза — в них не было грубости. Лишь тоска и усталость. — Я не знаю, как всё исправить, — прозвучало признание Кацуки. — Как быть рядом друг с другом... не как пилот и стратег, а просто... как люди. У меня этого никогда не получалось. Я умею только рушить. Слова пробивали сердце Эйджиро. Он молча смотрел на Кацуки, чувствуя тёплую волну неизведанных эмоций, которых боялся себе признаться. Наконец он заговорил: — Думаешь, я умею? Я просто бежал. Всю жизнь только это и делал — бежал. Так что мы одинаково уязвимы. Два неумелых человека. На губах Кацуки мелькнула сухая усмешка: — Команда мечты. — Да уж... катастрофическая. Молчаливые, без слов, они продолжили свой путь. Впереди показался отель: его огни пробивались через темноту улицы мягким золотым светом. Но даже эта привычная безопасность казалась тяжким грузом. Ведь там снова придётся спрятаться за масками: пилот Бакуго и реабилитолог Танака займут свои роли в чётко расписанной пьесе жизни. А здесь, среди ночного безмолвия и чужого неба, оставались лишь Кацуки и Эйджиро — двое потерянных людей, обретших друг друга в этой бесконечной тьме. Когда они добрались до входа в отель, Кацуки остановился и посмотрел на Эйджиро. — Эйджиро. — Что такое? — Завтра… что бы ни случилось на трассе... Спасибо. За сегодня. За то, что удержал меня от пропасти. И за то, что… пошёл со мной туда, где была только тишина. Эйджиро кивнул, чувствуя, как горло снова предательски сжалось. — Не стоит благодарности. — Нет, стоит. Их взгляды пересеклись, и в этот раз никто не отвёл глаз. Между ними в воздухе повисло что-то густое, жаркое, неизбежное. Некая сила требовала действия, но оно могло всё разрушить. Или, напротив, объединить, собрать их жизни воедино. Кацуки сделал шаг назад первым, резко развернулся и направился к вращающимся дверям. — Пошли, завтра рано вставать. Эйджиро без слов последовал за ним. Лобби они прошли молча, потом вошли в лифт. Поднимались на свой этаж в абсолютной тишине, каждый погрузившись в собственные мысли. Страхи и желания застилали разум. В номере они тихо разошлись по своим комнатам, обменявшись лишь короткими «спокойной ночи». Двери закрылись, оставляя каждого наедине с собой. Прислонившись к своей двери со стороны комнаты, Эйджиро прикрыл глаза. В сознании пульсировал запах виски, ещё ощущалась лёгкая тяжесть алкоголя в крови. Но помимо этого он чувствовал другое — огромное чувство, которое годами берёг глубоко внутри своего сердца. Сегодня это чувство было почти готово прорваться наружу. Он не знал, что принесёт завтрашний день. Не знал, выдержит ли эта новая связь между ними, такая хрупкая и напряжённая. Не понимал, смогут ли они устоять или разобьются о неё вдребезги. Но был твёрдо уверен в одном: пути назад уже не существовало. Они пересекли свою границу — Рубикон — и теперь могли только двигаться вперёд. Шаг за шагом навстречу своим судьбам. Навстречу друг другу. Навстречу неизбежному.