Пока кровь стынет на тахометре

Битое стекло, бутылочное горло и кровь на полу танцпола Победа на «Нюрбургринге» не случилась. Была жестокая, изматывающая гонка под косым, ледяным дождём, где машины больше походили на неуклюжие катера, швыряемые невидимой волной. Джисон провёл ночную смену в настоящем аду — видимость нулевая, покрытие менялось с асфальта на мокрый асфальт, на реку, на лёд. Он выжимал из машины всё, слушаясь голос Минхо в наушниках, который, казалось, видел сквозь стену воды. Они финишировали вторыми. Это был триумф для команды, но лично для Джисона — горькое послевкусие. Он не проиграл. Но и не выиграл. Он просто выжил, как всегда. После финиша, после пресс-конференций, где Минхо улыбался своим фирменным, безжизненным фото-смайлом, а Джисон мрачно отнекивался от вопросов о «невероятном контроле в заносе», команда осталась в Германии ещё на день. Хёнджин улетел сразу, бросив на прощание: «Отдыхайте. Но чтобы завтра к полудню все были в строю». Отдых для «Нексуса» означал ужин в пафосном ресторане, где Сынмин с Чонином обсуждали телеметрию, Бан Чан следил, чтобы никто не налегал на алкоголь, а Минхо отбывал номер, светясь для фанатов у входа. Джисон сбежал с этого банкета при первой же возможности. Он не мог выносить эту фальшивую атмосферу успеха. Его нервы были оголены, тело требовало разрядки, а не изысканных закусок. В кармане жгло. Деньги — его первые по-настоящему большие деньги от гонорара. Они пахли не свободой, а искушением. Он мог купить себе дозу. Лёгкую, чистую, немецкую. Чтобы выжечь эту внутреннюю дрожь, этот вечный холод в костях, который не проходил даже после душа. Но он не пошёл к дилеру. Он пошёл в клуб. Глубокий, подземный, в индустриальном районе, до которого он добрался на такси, тыча водителю в навигатор указания, найденные на сомнительном форуме. Место пахло потом, дешёвым парфюмом, пивом и обещанием забвения. Музыка била в грудь, как кувалда, вышибая мысли. Люди на танцполе двигались, как марионетки в эпилептическом припадке. Джисон начал с водки. Чистой, ледяной, по три шота за раз. Потом перешёл на джин с тоником, потом на текилу, которую запивал чем-то горьким и зелёным. Алкоголь не давал того острого, режущего кайфа, как героин. Он наполнял тело тяжёлым, тёплым свинцом, затуманивал края реальности, превращая яркие вспышки стробоскопов в размазанные пятна. И это было хорошо. Это было небытие, к которому он стремился. Он танцевал один, в толпе, не замечая никого вокруг. Двигался резко, угловато, как будто до сих пор боролся с рулём на мокрой трассе. Пот стекал с него ручьями, смешиваясь с чужим. Кто-то поднёс ему к носу таблетку на тыльной стороне ладони. Он слизал её, не задумываясь. Что-то горькое, кислое. Через двадцать минут мир накренился, звуки отдалились, и он почувствовал себя богом. Несокрушимым, всемогущим, бессмертным. Именно в этот момент, когда он, запрокинув голову, смеялся чему-то своему, наливая себе на рубашку очередной стакан, он увидел его. В проходе между барной стойкой и VIP-ложей, слегка прислонившись к стене, стоял Ли Минхо. На нём не было дорогого пиджака с ужина. Простая чёрная футболка, тёмные джинсы. Он мог бы сойти за любого, если бы не его поза — абсолютно расслабленная, но излучающая такую концентрацию, что пространство вокруг него казалось вакуумным. Он держал в руке бутылку минеральной воды и смотрел прямо на Джисона. Его лицо было каменной маской, но глаза… глаза горели в полумраке холодным, яростным пламенем. Не презрением. Не разочарованием. Чистой, неразбавленной ненавистью. И чем-то ещё. Чем-то таким, отчего по спине Джисона пробежали мурашки даже сквозь наркотический туман. Джисон застыл с поднятым стаканом, его пьяная, химическая эйфория дала трещину. Он пытался ухмыльнуться, крикнуть что-то дерзкое, но язык заплетался. — Мин… хо? — выдавил он. Минхо не ответил. Он медленно, словно хищник, оценивающий дистанцию, оттолкнулся от стены и пошёл к нему. Толпа перед ним расступалась, даже не понимая почему. Он подошёл так близко, что Джисон почувствовал запах его кожи — мыло, холод, ничего человеческого. — Иди за мной, — сказал Минхо. Его голос был тише музыки, но каждое слово пробивалось сквозь грохот, как пуля через стекло. — Сейчас. Или я вынесу тебя отсюда за шиворот, и будет ещё позорнее. Джисон попытался отшутиться: — Что, снова лекцию читать будешь? Про… про вред… — он икнул. Минхо ничего не сказал. Его рука молниеносно взметнулась и вцепилась Джисону в предплечье. Захват был стальным, больным. Он не просто держал — он сжимал, пытаясь раздавить кость. — Ай! Сука, отпусти! — Иди. — Минхо развернулся и потянул его за собой, как мешок с мусором. Они вышли через чёрный ход в грязный, заваленный ящиками переулок. Ночной воздух ударил в лицо, и Джисона тут же скрутило от тошноты. Он рухнул на колени, его вырвало водкой, текилой и чем-то зелёным прямо на асфальт. Конвульсии сотрясали тело, слёзы текли из глаз от напряжения. Минхо стоял над ним, не шевелясь, не пытаясь помочь. Он ждал, пока приступ пройдёт. Когда Джисон, обливаясь слюной и слезами, попытался подняться, Минхо пинком ноги выбил у него из-под рук опору. Джисон снова рухнул набок. — Лежи, — сказал Минхо. — Ты думаешь, ты чего то добился? Расслабления? Побега? Ты просто пописал в свои штаны, как испуганный щенок. Ты думаешь, это делает тебя живым? Это делает тебя жалким. Джисон, лёжа в луже собственной боли, захохотал. Хрипло, истерично. — А ты… ты что здесь делаешь? Ищешь… приключений на свою жопу? Или следишь за мной? Забей на меня, Минхо! Я не твоя проблема! — Ты — ресурс, — холодно парировал Минхо. — Дорогой ресурс, в который Хёнджин вложил деньги. И ты только что пытался этот ресурс уничтожить. На моих глазах. В моё личное время. — Ой, извини, что испортил твой вечер! — Джисон попытался встать, на этот раз удачно. Он пошатнулся, опираясь о мокрую кирпичную стену. — Может, тебе лучше было сидеть в своём номере и полировать свои трофеи? Или трахать какую-нибудь фанатку, которая будет визжать от одного твоего вида? Минхо подошёл к нему вплотную. Его лицо, освещённое тусклым светом из окна кухни клуба, было похоже на маску ярости. — Я трачу на тебя своё время, потому что вижу потенциал. Вижу кусок острого, грязного стекла, из которого можно сделать лезвие. А ты… ты упорно пытаешься разбиться об стену, превратившись в бесполезную крошку. Почему? Потому что тебе страшно? Потому что быть гонщиком — это ответственность, а не просто кайф? Или потому что в глубине души ты знаешь, что твой отец прав? Что ты — никчёмная ошибка? Удар пришёлся неожиданно. Не от Минхо. От Джисона. Его кулак, слабый от алкоголя и наркотиков, рванулся вперёд, целясь в это идеальное, ненавистное лицо. Минхо даже не уклонился. Он поймал его запястье в воздухе, с такой силой, что Джисон услышал хруст. Боль пронзила руку, протрезвляя на секунду. — Видишь? — прошипел Минхо, сжимая запястье так, что пальцы Джисона начали неметь. — Даже в атаке ты непоследователен. Ты медленный. Предсказуемый. Ты бьёшь не чтобы победить, а чтобы почувствовать боль. Мазохист. Жалкий, ничтожный мазохист. Он оттолкнул Джисона, и тот ударился спиной о стену. — Я следил за тобой с того момента, как ты ушёл с ужина, — продолжал Минхо, вытирая ладонь о джинсы, будто прикоснулся к чему-то грязному. — Я знал, куда ты пойдёшь. Знаю, как мыслит твой тип. Бегство в шум, в химию, в боль. Это скучно. Это патология. И она делает тебя слабым. Завтра у нас перелёт. А ты будешь трястись с похмелья и ломки. Ты подведёшь команду. И на этот раз… на этот раз я не буду тебя покрывать. — Я ни о чём не просил! — выкрикнул Джисон, сжимая повреждённое запястье. Слёзы злости и унижения снова навернулись на глаза. — Ни тебя, ни Хёнджина, никого! Оставьте меня в покое! — Нет, — коротко и жёстко сказал Минхо. — Ты перешёл черту. Ты стал не просто риском. Ты стал угрозой. И с угрозами у меня два пути: либо их устраняют, либо… их берут под абсолютный контроль. Он шагнул вперёд, и Джисон, пьяный и сломленный, инстинктивно отпрянул. — С сегодняшнего дня, — произнёс Минхо, и каждый звук был как удар молота по наковальне, — ты живёшь у меня. Не в отеле. Не в своей конуре. У меня. В моей квартире. Где я буду видеть каждый твой шаг. Каждый глоток. Каждую дрожь в твоих руках. Ты будешь есть то, что я скажу. Спать когда я скажу. Тренироваться когда я скажу. Ты станешь моей тенью. Моим проектом. Или… — Минхо наклонился так, что его губы почти коснулись уха Джисона, — …или я сам отвезу тебя к Хёнджину и скажу, что ты — брак. И мы знаем, что он делает с браком. Он выбрасывает его на свалку. И ты вернёшься в свой дом, к своему отцу-алкоголику, и будешь гнить там, вспоминая, как однажды у тебя был шанс стать кем-то, и ты просрал его, потому что не смог устоять перед желанием засунуть себе в нос очередную дорожку белого порошка. Выбирай. Джисон стоял, прижавшись к стене, и смотрел в эти ледяные глаза. В них не было блефа. Это была правда. Ультиматум. Тюрьма под присмотром самого строгого надзирателя. Или падение обратно в ад, из которого он едва выбрался. Его ненависть к Минхо в этот момент достигла такой интенсивности, что он физически ощутил её вкус во рту — металлический, как кровь. Он ненавидел его за силу. За власть. За то, что этот человек видел его насквозь, видел все его гнилые, слабые места, и использовал их, как рычаги. Но сильнее ненависти был страх. Страх вернуться. Страх стать тем, кого он видит в зеркале каждое утро в своём доме. — Ладно, — прохрипел он наконец, отводя взгляд. — Ладно, чёрт возьми. Буду жить у тебя. Буду твоей… собакой на цепи. Но однажды… однажды эта цепь порвётся. Минхо выпрямился. В его позе появилось что-то похожее на удовлетворение, но не радостное. Скорее, усталое. Как у учёного, нашедшего способ удержать опасный вирус в пробирке. — Угрозы оставь при себе. Они меня не пугают. Они меня утомляют. Теперь иди. Мойся. Ты воняешь блевотиной и поражением. Минхо развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, уверенный, что его приказ будет выполнен. Джисон остался стоять в переулке, воняющий, побитый, с вывихнутым запястьем и с душой, разорванной в клочья. Он медленно съехал по стене на землю, снова на корточки. Уперся лбом в колени. Его трясло — и от абстиненции, и от ярости, и от леденящего ужаса перед будущим. Он поднял голову и увидел на асфальте рядом с луже тёмное пятно. Его кровь. Он разбил руку о стену, когда Минхо оттолкнул его. Он потрогал окровавленные костяшки, поднёс палец к губам. Вкус был знакомым. Настоящим. Единственным настоящим в этом кошмарном вечере. Он поднялся, пошатываясь, и побрёл из переулка, не зная, где найти такси, не зная, куда идти. Но зная одно: его личный ад только что обрёл новое, более изощрённое измерение. И тюремщиком в нём был человек, которого он ненавидел больше всего на свете. Человек, который, возможно, был единственным, кто мог не дать ему окончательно разбиться вдребеззь. И от этой мысли хотелось смеяться и выть одновременно. Он нашёл такси, показал водителю визитку отеля «Нексус». Когда машина тронулась, он высунулся из окна и его снова вырвало — теперь только желчью, едкой и жгучей. Водил ругался. Джисон уткнулся лицом в кожу сиденья, вдыхая запах чужой чистоты и чувствуя, как его мир, и без того хрупкий, окончательно раскалывается на две части: «до» и «после» этой ночи. «После» обещало быть ещё более жестоким. Но по-своему честным. Как удар кулаком в лицо. Или как нож, входящий в плоть.