Пока кровь стынет на тахометре

Стальные люстры и грязь под ногтями Квартира Ли Минхо не была квартирой. Это был пентхаус-галерея, парящий на верхних этажах стеклянной башни с видом на ночной город, сверкающий, как рассыпанное бриллиантовое ожерелье. Войдя туда на следующее утро с одним рваным рюкзаком, Джисон почувствовал себя не просто грязным — он почувствовал себя инфекцией, которую занесли в операционную. Воздух пах ничем. Абсолютной, выхолощенной чистотой, возможно, с лёгкой нотой дорогого дерева и металла. Полы — полированный бетон тёплого оттенка, стены — белые, на них висели не картины, а абстрактные геометрические композиции из стали и стекла. Мебель была минималистичной, дорогой и выглядела так, будто её никогда не использовали по назначению. — Сними обувь, — сказал Минхо, не оборачиваясь. Он стоял у панорамного окна, держа в руке чашку чёрного кофе. На нём были мягкие серые штаны и белая футболка, и он казался частью интерьера — ещё одним безупречным экспонатом. Джисон, с трудом переступая порог, скинул свои замызганные кеды. Его носки были дырявыми. Он стоял на холодном полированном бетоне и смотрел на спину Минхо. — Где… моя комната? — хрипло спросил он. Голова раскалывалась, тело ломило, запястье ныло. — Комната для гостей — вон там, — Минхо кивнул в сторону коридора. — Там есть душ. Воспользуйся. Ты всё ещё пахнешь клубом и твоим собственным страхом. После этого — на кухню. Будет еда. Джисон побрёл в указанном направлении. Комната для гостей была такой же стерильной: огромная кровать с идеально заправленным белым бельём, встроенные шкафы, ещё одно окно в потолок. Своим видом она кричала о деньгах и полном отсутствии жизни. Ванная комната была отделана чёрным мрамором, хромированные смесители сверкали, как хирургические инструменты. Он включил душ, и мощные струи почти сбили его с ног. Он стоял под почти кипятком, пытаясь смыть с себя вчерашний позор, запах рвоты и липкий ужас предстоящего заточения. Одежду пришлось надеть старую. Чистого у него ничего не было. Он вышел на кухню — ещё одно пространство из нержавеющей стали и тёмного дерева. На барном столе стояла тарелка с чем-то, что напоминало омлет, но слишком идеальным, и стакан зелёного смузи. Минхо сидел за столом с планшетом, изучая телеметрию. — Ешь, — сказал он, не глядя. — Не голоден. — Это не вопрос голода. Это топливо. Ешь. Или я волью это в тебя через зонд. Не сомневайся, я научен. Джисон сел и начал есть безвкусный омлет, запивая его противным травяным смузи. Минхо поднял глаза. — Правила. Подъём в шесть. Завтрак. Семичасовой тренировочный блок — физический, симулятор, теория. Обед. Отдых. Вечерняя пробежка. Ужин. Отбой в десять. Никакого алкоголя. Никаких веществ. Никаких посторонних контактов без моего ведома. Твой телефон остаётся у меня на ночь. Выход из квартиры — только со мной или с кем-то из команды. Понял? — Понял, надзиратель, — пробормотал Джисон. — Не «надзиратель». Тренер. И спаситель от тебя самого. Хочешь вернуться к тому, что было вчера? Джисон промолчал. Он не хотел. Но и этого не хотел тоже. — Мои родители, — вдруг сказал Минхо, откладывая планшет, — будут здесь завтра на ужин. Ты будешь присутствовать. Будешь вести себя адекватно. Ни слова о твоём происхождении, о твоих… слабостях. Ты — перспективный пилот команды «Нексус». И всё. — А кто они? Твои родители? — спросил Джисон с притворным безразличием, ковыряя вилкой в тарелке. — Мой отец — Ли Сонджун. Глава корпорации «Сонглобал». Мать — Ким Миран, бывшая пианистка, теперь возглавляет несколько благотворительных фондов. Они… ценят порядок. И успех. Они не поймут того, что ты из себя представляешь. Им и не нужно понимать. Голос Минхо был ровным, но Джисон уловил в нём что-то. Не тепло. Не привязанность. Скорее, холодное, отточенное уважение к двум другим идеально функционирующим механизмам. — И они что, не против, что ты притащил в свой стерильный музей уличную дворнягу? — Они не знают подробностей. Для них ты — проект. Как и всё в их жизни. Всё должно быть эффективно и иметь цель. Ты — моя текущая цель по исправлению брака. Джисон фыркнул. «Брак». Он всегда был браком. Для отца. Теперь — для Минхо. — Весело. — Это не должно быть весело. Это должно работать. Доедай. Через пятнадцать минут начинаем. Жизнь по режиму Минхо была пыткой другого рода. Это была пытка чистой, неумолимой дисциплиной. Бан Чан, казалось, был в курсе нового положения дел и без лишних слов проводил тренировки с удвоенной жёсткостью. Симуляторы теперь стояли прямо в гостиной Минхо — два кресла, два огромных экрана. Они ездили виртуальные круги бок о бок, и Минхо комментировал каждую ошибку Джисона тем своим, ледяным, безэмоциональным тоном, который вгонял в бешенство больше любых криков. — Ты снова перегазовываешь на выходе. Это не гонка на выживание, это танец. Ты топчешь партнёрше ноги. — Может, партнёрше стоит подвинуться? — огрызался Джисон. — Партнёрша ведёт. Ты следуешь. Пока не научишься вести безупречно. А по текущим показателям, это случится примерно когда солнце погаснет. Но иногда, в редкие моменты, когда Джисон делал что-то неожиданно правильное, Минхо замолкал. И это молчание было красноречивее любой похвалы. Это означало: «Приемлемо». И для Джисона, в его извращённой системе координат, это было почти победой. Вечерняя пробежка стала ещё одним полем битвы. Минхо бежал с идеальной, экономичной техникой, его дыхание было ровным, как метроном. Джисон, с его уличной, рваной манерой, быстро выдыхался, но из упрямства не сбавлял темп, пока не начинало темнеть в глазах. — Ты бежишь, как будто за тобой гонится твой же долг, — заметил как-то Минхо, когда они шли шагом после забега. — Ага, и он вот-вот догонит, сука, — отмахнулся Джисон, тяжело дыша. Он шутил. Но это была чёрная, пугающая правда. Долг. Тот самый, за последний пакетик, который он так и не оплатил. Деньги от гонорара ушли на что-то другое — на мать, на старые долги отца, на сам факт выживания в этом новом мире. А тем, парням с окраины, он ничего не отдал. И они не были теми, кто забывает. *** Через три дня адаптации под железной пятой Минхо случилось то, чего Джисон боялся. Их вечерняя пробежка заканчивалась в небольшом, приватном парке недалеко от башни, куда имели доступ только резиденты. Было уже темно, в воздухе висела предгрозовая духота. Минхо, как обычно, шёл на несколько шагов впереди, безразличный к окружению, погружённый в свои мысли. Из-за плотной живой изгорости, окружавшей детскую площадку, вышли трое. Джисон узнал их мгновенно, и ледяная волна страха ударила ему в живот. Пак Чхоль, бывший боксёр с перебитым носом и мутными глазами. И двое его «помощников» — тощие, голодные шакалы с ножами за поясом. Они не смотрели на Минхо. Они смотрели на Джисона. — Ну-ну, это ли не наш звёздный гонщик, — просипел Пак, широко ухмыляясь. Зубы у него были жёлтые, кривые. — Выбрался в люди, Хан. А старых друзей забыл. Минхо остановился и медленно обернулся. Его взгляд скользнул по троице, оценивая угрозу с холодной, почти машинной скоростью. — Проблема? — спокойно спросил он Джисона. — Нет, — быстро сказал Джисон, пытаясь сделать шаг вперёд, но Пак перегородил ему дорогу. — О, проблема, — поправил Пак. — Большая проблема. Наш друг тут должен нам денег. Небольших, но с процентами. И с просрочкой. И мы пришли за ними. Один из шакалов, тот, что поострее, достал из-за пояса не нож, а монтировку. Короткую, удобную. — Мы видели, как вы тут бегаете, — сказал он, смотря на Минхо с презрением богача к богачу. — Не хотим портить ваш вечер. Отдайте нашего должника, и мы уйдём. Или… — он щёлкнул монтировкой по своей ладони, — — мы испортим и ваш вечер, и ваше красивое личико. Минхо не двинулся с места. Он смотрел на них так, будто изучал редких, но опасных насекомых. — Джисон, — сказал он, не отводя от них глаз. — Сколько? — Не твоё дело, — прошипел Джисон. — Всё, что мешает моему проекту, — моё дело. Сколько? Джисон выдохнул. Цифра была не такой уж большой. Но для него — неподъёмной ещё месяц назад. — Пять миллионов вон. С процентами… наверное, все семь. — Семь, — кивнул Пак. — И сегодня последний день доброй воли. Минхо медленно достал из кармана штанов телефон. Не сводя с троицы глаз, он набрал номер. — Чанбин? Да. Мне нужен конверт. Семь миллионов. Да, наличными. Парк у башни «Резиденс». В течение десяти минут. — Он положил трубку. — Ждите. Пак и его ребята переглянулись, явно не ожидая такого развития. — Ого, — сказал Пак, насмешливо. — Барин расплачивается за своего щенка. Ну что ж, мы не гордые. Подождём. Наступила тягучая, неловкая пауза. Джисон стоял, сжав кулаки, чувствуя, как унижение жжёт ему горло. Минхо же просто смотрел в пространство, как будто ожидание курьера было самой обычной вещью в мире. — Значит, ты его… что, содержанка теперь? — ехидно спросил острый шакал, кивая на Джисона. — Или любимая игрушка? Богатым тоже скучно, да? Минхо медленно перевёл на него взгляд. — Ты разговариваешь со мной? — спросил он тихо. В его голосе не было угрозы. Была абсолютная, леденящая пустота. Шакал, неожиданно для себя, попятился. — Я… просто спрашиваю. — Не спрашивай. Молчи. Ты получишь свои деньги. И исчезнешь. Если я ещё раз увижу тебя или твоих уродливых друзей в радиусе километра от него, — он кивнул на Джисона, — я не буду звонить Чанбину. Я позвоню людям, которые не принесут деньги. Они принесут мешки для трупов. Понял? Он говорил так спокойно, так буднично, что угроза прозвучала в тысячу раз страшнее любой крикливой бравады. Пак перестал ухмыляться. Его лицо стало напряжённым. Через семь минут подъехал чёрный внедорожник. Из него вышел Чанбин с тонким конвертом в руках. Он молча передал его Минхо. Тот, не пересчитывая, протянул конверт Паку. — Здесь семь. Сверь. Пак быстро пересчитал пачки, кивнул. — Всё чисто. Всегда приятно иметь дело с джентльменами. — Он сунул конверт во внутренний карман куртки. — Ну что, Хан, повезло тебе с покровителем. Смотри не облажайся. А то в следующий раз он, может, уже не захочет платить. Они развернулись и растворились в темноте парка так же быстро, как и появились. Чанбин вопросительно посмотрел на Минхо. — Всё в порядке? — Да, — коротко ответил Минхо. — Спасибо. Это будет вычтено из его будущих гонораров, — добавил он, глядя на Джисона. Чанбин кивнул и уехал. Оставшись вдвоём, они молчали. Гроза, наконец, начиналась, первые тяжёлые капли упали на асфальт. — Ну что, — наконец сказал Джисон, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости и стыда. — Ещё один долг. Теперь я должен тебе. Как удобно, да? Ты теперь мой главный криминальный авторитет. — Я твой работодатель, — поправил Минхо. Он повернулся и пошёл в сторону башни, не обращая внимания на дождь. — И я только что спас твою жалкую шкуру от переломаных костей, а возможно, и от чего похуже. Твоя благодарность трогательна. — Я не просил меня спасать! — закричал Джисон ему вслед, дождь хлестал ему в лицо. — Я бы сам разобрался! Минхо резко обернулся. Его лицо, освещённое светом фонарей, исказила настоящая, неприкрытая злоба. — Сам разобрался? Как? Ещё одной дозой, чтобы забыться? Или попыткой драться, которую закончили бы, затолкав тебя в багажник? Ты — ребёнок, Джисон. Опасный, истеричный ребёнок, который играет со спичками в пороховом складе. И пока ты живёшь под моей крышей и носишь логотип моей команды, ты не имеешь права так беспечно гробить то, во что я вкладываю время и силы! Ты думаешь, мне нравится это? Нравится вытаскивать тебя из дерьма, пахнущего дешёвым наркотой и трущобным насилием? Мне отвратительно. От тебя, от твоего прошлого, от твоей слабости. Но я буду это делать. Потому что я дал слово Хёнджину. И потому что где-то там, под всеми этими слоями грязи и истерики, я вижу искру. И я вытащу её на свет, даже если для этого мне придётся сжечь дотла всё остальное. Понял? Я буду ломать тебя и перестраивать, пока от твоего старого «я» не останется только пепел. А если ты попытаешься сопротивляться… — он сделал шаг вперёд, и Джисон, к своему стыду, отступил, — …я сломаю тебя по-настоящему. Не физически. Я уничтожу твой дух. Я сделаю так, что ты сам попросишься обратно в свой старый дом, к своему отцу, лишь бы не видеть моего лица. Это обещание. Он стоял, дыша немного чаще обычного, дождь стекал по его лицу, но не смягчал его черт. Джисон смотрел на него, и его собственная ненависть достигла такой концентрации, что он почувствовал, как у него сводит скулы. Он хотел убить его. В этот момент он искренне хотел, чтобы у него в руках был нож, пистолет, что угодно, чтобы вонзить его в это холодное, совершенное тело. — Ты… монстр, — выдохнул он. — Да, — согласился Минхо без тени сомнения. — Но я монстр, который ведёт к победе. А ты — жалкое, трепещущее существо, которое даже не может расплатиться со своими долгами. Так что давай, ненавидь меня. Питайся этой ненавистью. Преврати её в скорость. И, может быть, однажды ты станешь достаточно сильным, чтобы попробовать что-то сделать с этой ненавистью. Но не сегодня. Сегодня ты идёшь домой. В мой дом. И молчишь. И благодаришь судьбу, что тебя не выбросили в канаву с переломанными ногами. Идём. Он развернулся и пошёл. Джисон, промокший до нитки, раздавленный, униженный до самых глубин своей души, поплёлся за ним. Он смотрел на эту прямую, ненавистную спину и думал о том, что единственное, что держит его сейчас от полного распада — это желание увидеть, как этот монстр однажды упадёт. Как его идеальный мир даст трещину. И он, Джисон, будет стоять рядом и смеяться. Или, может быть, поможет ему упасть. Толкнёт. В лифте, который мчал их наверх, стояла гробовая тишина, нарушаемая только шумом дождя по стеклянному фасаду. Минхо смотрел прямо перед собой, его профиль был резким, как лезвие. — Завтра, — сказал он, не глядя на Джисона, — мои родители. Ты наденешь костюм, который я тебе приготовил. Ты будешь говорить «да, сэр» и «нет, мэм». Ты будешь улыбаться, если я скажу. Ты будешь есть вилкой и ножом. И если ты посмотришь на мою мать так, как смотришь сейчас на меня, я вырву тебе глаза и скормлю их тебе же. Понял? Джисон не ответил. Он смотрел на отражение в зеркальной двери лифта: два острова — один из полированной стали, другой из битого стекла и грязи. Он улыбнулся. Это была не та улыбка, которой ждал Минхо. Это была дикая, неадекватная, сумасшедшая улыбка человека, который понял, что игра только началась. И правила, которые пишет Минхо, — они ведь тоже когда-нибудь могут быть использованы против него самого. — Понял, капитан, — сказал он, и в его голосе зазвучала странная, почти весёлая нота. — Буду как шёлковый. Но предупреждаю, я давно не пользовался вилкой. Могу и глаз кому-нибудь выколоть. Случайно, конечно. Такая у меня… неадекватность. Минхо медленно повернул голову. Их взгляды встретились в зеркале. И в глазах Минхо, среди всепоглощающей ненависти и презрения, Джисон увидел крошечную искру чего-то ещё. Не страха. Предвкушения. Как будто эта чёрная, сумасшедшая шутка была единственной по-настоящему человечной вещью, которую Джисон сказал за всё время их знакомства. Лифт остановился, двери открылись. Минхо вышел первым. — Постарайся не выкалывать глаза моим родителям, — бросил он через плечо. — Они ещё пригодятся. Чтобы видеть, как ты проигрываешь. Джисон последовал за ним в стерильный, освещённый коридор, и его дикая улыбка не сходила с лица. Война продолжалась. Но теперь у него было новое оружие — его собственное, непредсказуемое, психованное безумие. И он собирался использовать его по полной. Начать, возможно, с вилки за завтрашним ужином.