Пока кровь стынет на тахометре

Шёпот в паддоке, скандал в белом платье и ломающийся хребет Неделя «отдыха» в их горной тюрьме закончилась. Возвращение в ангар «Нексус» для подготовки к финалу в Абу-Даби было похоже на выход из подполья. Воздух в ангаре был наполнен не только запахом масла и свежего карбона, но и густым, невысказанным любопытством. Механики и инженеры перешёптывались, бросая на них быстрые, оценивающие взгляды. Их странная, вынужденная близость в Японии, их синхронность на трассе, их ледяные, но каким-то образом связанные публичные выступления — всё это не осталось незамеченным. Первым, кто озвучил всеобщее подозрение, был Феликс. Он подкатил к ним на скейтборде (как он умудрялся кататься на нём по идеально чистому полу ангара, было загадкой) и, остановившись, снял наушники. — Ну что, любовные голубки, отдохнули? — спросил он, его рыжие брови игриво подпрыгнули. — Или, может, не очень отдыхали, а занимались… тимбилдингом? Глубоким, так сказать, погружением в командный дух? Минхо, изучавший данные о новой аэродинамической насадке, даже не поднял головы. — Феликс, если у тебя нет реальной работы, проваливай. — Ой, простите, ваше высокомерие, — Феликс приложил руку к сердцу. — Просто все заметили, какая у вас теперь… особая связь. Почти телепатическая. Вы даже смотрите в одну точку с одинаковым выражением лица. Это новое упражнение от Бан Чана? Или вы просто научились читать мысли друг друга? Ну, знаете, как те парочки, которые живут вместе двадцать лет и начинают походить друг на друга. Только вы… как-то очень быстро похорошели. Джисон, сидевший на ящике с инструментами и потягивающий энергетик, фыркнул. — Да, Феликс, мы занимались йогой. Совместной медитацией. А по ночам вязали друг другу носочки. Хочешь, и тебе свяжем? С розовыми зайчиками? — О, зайчики — это моё! — Феликс схватился за воображаемые спицы. — Но я, пожалуй, откажусь. У меня и так слишком живое воображение. Особенно после того, как я услышал, как вы двое в Сузуке спорили о том, кто кого переспит на скорости в «130R». Это было так… интимно. Прямо брачное ложе на колёсах. Минхо медленно повернулся. Его взгляд был таким ледяным, что Феликс невольно откатился на скейтборде на полметра назад. — Это было обсуждение траектории, — сказал Минхо тихо, но так, что каждое слово резало воздух. — И если ты ещё раз позволишь себе такие намёки, я поговорю с Хёнджином о необходимости сократить бюджет на PR-отдел. До нуля. — Ладно, ладно, не кипятись! — Феликс поднял руки в знак капитуляции. — Шутка! Хотя… — он уже отъезжал, бросил через плечо, — …шутки, как известно, всегда имеют долю правды. Удачи на тренировке, «партнёры». Он умчался, оставив за собой неловкую тишину. Механики притворились, что яростно заняты работой. Джисон смотрел вслед Феликсу, а потом перевёл взгляд на Минхо. — Телепатическая связь, блять, — пробормотал он. — Интересно, он догадывается, что наша «телепатия» в основном состоит из мыслей «как бы тебя придушить и не сесть в тюрьму»? — Он догадывается больше, чем нужно, — сухо ответил Минхо. — И это проблема. Если Феликс заметил, значит, и другие заметили. Включая Хёнджина. — А что Хёнджину? Ему главное — победа. А мы побеждаем. Или ты думаешь, его волнует, как мы её добиваемся? Лишь бы не публично. — Его волнует репутация команды. А слухи о том, что два его главных пилота… — Минхо запнулся, не находя слова. — …занимаются друг с другом мысленным сексом? — закончил за него Джисон, злорадно ухмыляясь. — Ну, технически, это не запрещено правилами FIA. — Перестань, — резко сказал Минхо, отворачиваясь. Но его уши были красными. И Джисон это видел. И это маленькое, жалкое проявление слабости было для него слаще любой победы. Но Феликс был цветочками. Ягодки созрели на следующий день, когда Чоа снова нанесла неожиданный визит в ангар. На этот раз она приехала не одна, а с подругой — такой же гламурной, пустой и наблюдательной. Они стояли у входа в зону гаража, наблюдая, как команда готовит машины к тестовому заезду. Джисон и Минхо работали вместе над настройкой давления в шинах на машине №77. Это была рутинная, техническая работа, требующая синхронности. Минхо держал датчик, Джисон накачивал шины, сверяясь с его показаниями. Они почти не разговаривали, обмениваясь лишь короткими, деловыми репликами. Но в их движениях была та самая, наработанная за недели близости синхронность. Минхо протягивал руку за инструментом, и Джисон уже подавал его, не глядя. Джисон что-то бормотал себе под нос, и Минхо, не отрываясь от датчика, бросал резкую реплику, заставлявшую Джисона язвительно усмехнуться. Со стороны это выглядело… слишком слаженно. Слишком интимно для простых коллег. Особенно когда Джисон, протирая руки об тряпку, нечаянно задел плечом Минхо, и тот, вместо того чтобы отшатнуться или огрызнуться, лишь слегка наклонил голову, как бы давая понять: «Вижу, осторожней». Чоа, наблюдающая за этой сценой, замерла. Её улыбка сползла с лица. Её подруга что-то тихо шепнула ей на ухо, и Чоа резко встряхнула головой. — Мини! — позвала она, и её голос прозвучал слишком громко, слишком пронзительно в гулком ангаре. Минхо вздрогнул и обернулся. Увидев её, его лицо на мгновение стало абсолютно пустым, а затем на нём появилась привычная, вежливая маска. — Чоа. Я не знал, что ты будешь здесь. — Я хотела сделать сюрприз, — сказала она, подходя. Её шаги были быстрыми, резкими. — Но, кажется, сюрприз получила я. Она остановилась перед ними, её взгляд скользнул по Джисону с таким нескрываемым отвращением, будто он был чем-то липким и ядовитым, а потом вернулся к Минхо. — Что это было? — спросила она тихо, но так, что слышали все в радиусе пяти метров. — Работа, — ровно ответил Минхо. — Мы готовим машину. — Это не похоже на работу, — её голос задрожал. — Это… это похоже на что-то другое. Все говорят. Все шепчутся. Я не хотела верить, но… — Чоа, не надо, — Минхо сделал шаг вперёд, пытаясь увести её в сторону. — Давай поговорим в другом месте. — Нет! — она вырвала свою руку. — Я хочу говорить здесь! При нём! — она ткнула пальцем в Джисона. — Кто он тебе, Минхо? Почему ты смотришь на него так? Почему на мен ты так не смотришь? Ангар замер. Звук пневматического гайковёрта умолк. Все смотрели на них. Джисон стоял, прислонившись к стойке с шинами, с кривой усмешкой на лице, но внутри всё сжалось в комок. Он ненавидел сцены. Ненавидел быть центром внимания в таких ситуациях. — Чоа, ты не понимаешь, — начал Минхо, но она его перебила. — Я всё понимаю! Я не слепая! Я видела, как ты изменился! Ты стал холодным, отстранённым! Ты не звонишь, не отвечаешь на сообщения! А когда я приезжаю, ты смотришь куда угодно, только не на меня! И всё из-за него! Из-за этого… этого грязного уличного отброса! Слово «отброс» прозвучало в гробовой тишине ангара особенно звонко. Джисон почувствовал, как знакомый, ржавый гвоздь ненависти и стыда вонзается ему под рёбра. Но он не опустил глаза. Он смотрел на Чоа, и его ухмылка стала ещё шире, ещё безумнее. — Ой, извините, принцесса, что запачкал ваш белый мир своим присутствием, — сказал он, разводя руками. — Я сейчас уйду и отмоюсь. А вы тут с вашим идеальным парнем разбирайтесь. Только, чур, не портьте ему лицо — он же для камер старается. Он развернулся, чтобы уйти, но голос Минхо остановил его. — Останься. Джисон обернулся, удивлённо подняв бровь. — Чего? — Я сказал, останься, — повторил Минхо. Его лицо было бледным, но решительным. Он посмотрел на Чоа. — Ты права. Я изменился. И да, он — причина. Но не в том смысле, в котором ты думаешь. Он не… он не любовник. Он… — Минхо искал слова, и это было мучительно видеть. Этот всегда контролирующий себя человек сейчас был как на ладони. — Он часть моей работы. Моей жизни. И то, что между нами… это сложно. Это не для обсуждения здесь. Чоа смотрела на него, и слёзы уже текли по её щекам, смывая безупречный макияж. — Часть жизни? — прошептала она. — А я? Я что? Украшение? Фон для вашей… вашей «сложности»? Я всё расскажу отцу, Минхо. Всё. И твоему отцу тоже. Посмотрим, что они скажут на твою «сложность». Она развернулась и побежала к выходу, её каблуки отчаянно стучали по бетону. Её подруга, бросив на них полный ненависти взгляд, кинулась за ней. В ангаре повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Все отвели глаза, делая вид, что заняты делом. Минхо стоял, сжав кулаки, и смотрел в пол. Джисон подошёл к нему. — Ну вот, — сказал он тихо. — Разрулил. Поздравляю. Теперь у тебя в дополнение к психу-напарнику ещё и разъярённая невеста с влиятельным папой. — Заткнись, — беззвучно прошептал Минхо. — Просто… заткнись. Он повернулся и пошёл к своему уголку, где стояла машина №01. Его спина была прямой, но Джисон видел, как она напряжена, будто под невидимым грузом. *** Последствия не заставили себя ждать. На следующий день Минхо получил срочный вызов от отца. Не звонок. Официальное приглашение через секретаря, как вызывают подчинённого на ковёр. Он улетел в Сеул на частном самолёте без единого слова Джисону. Три дня тишины. Три дня, в течение которых Джисон пытался тренироваться, но его мысли были там, в корейском небоскрёбе, где Ли Сонджун, вероятно, разбирал по косточкам своего сына. Он представлял себе холодные глаза отца, его безупречный кабинет, его слова, отточенные, как скальпели. Он знал, каково это — быть раздавленным родительским презрением. Но с Минхо всё было иначе. Его отец не был пьяным неудачником. Он был империей. И его неодобрение могло сломать не только душу, но и карьеру, и всю жизнь. На четвёртый день Минхо вернулся. Он вошёл в дом в горах глубокой ночью. Джисон не спал. Он сидел в гостиной в темноте, с бутылкой воды, и слушал, как хлопает дверь, как шаги приближаются. Минхо прошёл мимо него, не зажигая свет, и направился к мини-бару. Он налил себе виски — не минеральную воду, а именно виски, — и выпил залпом. Потом ещё один. В свете луны, падающем из окна, его лицо было серым, измождённым. Казалось, он постарел на десять лет. — Ну что, — сказал Джисон из темноты. — Устроили тебе экскурсию в ад? Минхо вздрогнул, но не обернулся. — Ад был бы милосерднее. — Рассказывай. Минхо молча налил себе третью порцию, потом медленно повернулся и прислонился к бару. — Он знал. Не всё, но достаточно. Слухи дошли. Чоа всё рассказала своему отцу, а тот, как старый друг, позвонил моему. «Побеседовать о будущем наших детей». — Минхо горько усмехнулся. — Отец вызвал меня. Не домой. В офис. В двадцать три часа. Как провинившегося менеджера. Он замолчал, отхлебнув виски. — Он сказал, что ему стыдно. Не за слухи. За то, что я позволил ситуации выйти из-под контроля. За то, что я, цитирую, «идиот и маразматик, который променял безупречную репутацию и выгодный союз на какие-то грязные, юношеские фантазии с полукровкой из трущоб». Джисон сидел не двигаясь. Слова жгли, но не так, как раньше. Потому что это была не просто грубость. Это был приговор, вынесенный целой системой. — Он сказал, что если я не положу конец этому… «бреду» немедленно, он публично отречётся от меня. Лишит наследства. Использует все свои связи, чтобы меня вышвырнули не только из «Нексуса», но и из большого спорта вообще. Что я стану примером того, как можно потерять всё из-за одной слабости. Из-за одной… ошибки. Голос Минхо сорвался на последнем слове. Он поставил стакан, и стекло глухо стукнуло о столешницу. — И ты знаешь, что самое ужасное? — он наконец посмотрел на Джисона, и в его глазах была пустота страшнее любой ярости. — Он прав. С логической точки зрения. Это — бред. Ошибка. Саморазрушение. И я… я не могу с ним спорить. Потому что я сам так думаю. Каждый день. Каждую минуту, когда смотрю на тебя, я думаю: «Это безумие. Это конец всему, ради чего я работал». Но… — он провёл рукой по лицу, — …но я не могу остановиться. Как будто я стою на краю пропасти и знаю, что нужно отступить, но ноги не слушаются. Меня тянет вниз. И эта тяга… она сильнее страха. Сильнее разума. Сильнее отца. Он говорил это, и каждое слово было вырвано из него с болью. Это было не признание в любви. Это было признание в болезни. В одержимости. И оно было в тысячу раз страшнее и честнее любых слов о чувствах. Джисон встал и подошёл к нему. Они стояли лицом к лицу в лунном свете. — Так что теперь? — тихо спросил Джисон. — Ты отступишь? Вернёшься к своей идеальной жизни? К Чоа, к отцу, к безупречной карьере? И будешь делать вид, что ничего не было? — Я не могу, — прошептал Минхо. — Даже если бы хотел. Ты… ты въелся в меня, как ржавчина. Как яд. И нет противоядия. — Значит, ты выберешь меня? — Джисон не верил своим ушам. — И потеряешь всё? — Я не выбираю тебя, — резко поправил Минхо. Его глаза загорелись старым, холодным огнём. — Я выбираю этот ад. Потому что это единственное, что кажется мне реальным. Всё остальное — картонные декорации. И да, я, возможно, потеряю всё. Но с тобой… с тобой я хотя бы буду чувствовать, что живу. Даже если эта жизнь — это вечная боль, ненависть и желание уничтожить друг друга. Он протянул руку. Не для рукопожатия. Он просто положил ладонь на грудь Джисона, над сердцем. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по всему телу Джисона пробежала дрожь. — Ты — моя болезнь. Мой диагноз. Мой приговор. И я принимаю его. Но с одним условием. — Каким? — голос Джисона был хриплым. — Мы выиграем в Абу-Даби. Мы выиграем всё. Чемпионский титул. Все очки. Мы сделаем это так громко, так блестяще, что даже мой отец не сможет просто стереть нас. Мы станем легендой. А легендам… легендам прощается многое. Их безумие называют гениальностью. Их пороки — эксцентричностью. Мы выиграем, Джисон. И тогда… тогда посмотрим, что будет дальше. Но проигрыш — не вариант. Потому что если мы проиграем, нас сметут. И больше не будет ни меня, ни тебя. Будет только прах. Джисон смотрел на него, на эту бледную, измождённую, прекрасную маску фанатичной решимости. И он понимал, что Минхо прав. Это была их последняя ставка. Не на любовь. На победу. На скорость. На их единственный общий язык — язык асфальта, риска и безудержной ярости. — Ладно, — сказал Джисон, накрыв своей ладонью руку Минхо на своей груди. Его пальцы сжались, не позволяя тому убрать руку. — Выиграем. А потом… посмотрим. Может, и правда, после победы мы возненавидим друг друга так сильно, что наконец-то сможем разорвать эту цепь. Или… или эта цепь станет нашей единственной наградой. Они стояли так, связанные этим жестом, который не был ни нежностью, ни подчинением. Это был договор. Договор двух обречённых, которые решили пойти ко дну вместе, но перед этим устроить такое шоу, что весь мир запомнит их падение. Или их взлёт. Разницы уже не было. А за окном начинало светать. Новый день. Новая тренировка. Новая порция боли, ненависти и этой странной, невыносимой близости, которая была сильнее страха, сильнее разума, сильнее отцовских угроз. Потому что они были друг для другом и ядом, и противоядием. И болезнь, и лечение. И конца этому не было видно. Только бесконечная гонка вперёд, к финишу, которого, возможно, не существовало. Но они должны были его достичь. Ради всего. Или ради ничего.