Пока кровь стынет на тахометре

Рассвет без обещаний и пыль на карбоне Рассвет над набережной был некрасивым. Не живописные розовые тона, а грязно-серый, промозглый свет, медленно вытеснявший ночь, будто стыдясь показывать, что происходило в чёрном внедорожнике. Тишина между ними не была мирной. Она была тяжёлой, густой, как смола, в которой увязли все несказанные слова, все непризнанные чувства. Минхо первым нарушил её, убрав руку. Движение было резким, как будто он обжёгся. — Нам нужно возвращаться, — сказал он, и его голос вернулся к привычной, безэмоциональной частоте. Но это был плохой спектакль. Трещины были видны невооружённым глазом. — Утром отлёт в Сеул. Бриффинг у Хёнджина в десять. Джисон ничего не ответил. Он просто смотрел в лобовое стекло, как серый свет заливает пустынную дорогу. Внутри у него была та же пустота, что и после секса с Айри, только теперь она была чище, без привкуса отвращения к самому себе. Было понимание. Худшее из всех возможных. Минхо завёл машину, и рёв двигателя разорвал хрупкую тишину. Они поехали обратно в отель молча. Каждый километр был пыткой. Джисон хотел сказать что-то язвительное, что-то, что вернуло бы их в привычные роли мучителя и жертвы. Но слова застревали в горле. Потому что правда, вырвавшаяся у Минхо, была сильнее любой лжи. Она обезоружила. В отеле они разошлись по своим номерам, не попрощавшись. Джисон вошёл в свой номер, и его встретил беспорядок — разбросанная одежда, пустая бутылка из мини-бара, тяжёлый, спёртый воздух. Он стоял посреди комнаты и не знал, что делать. Принять душ? Смыть с себя ночь? Но вода не смоет то, что засело внутри. Он подошёл к зеркалу в ванной. Его отражение было жалким. Синяк под глазом уже желтел, губы были бледными, глаза — пустыми, с красными прожилками. И следы. Следы вишнёвой помады, которые он так тщательно пытался стереть, всё ещё виднелись на шее, как клеймо, как доказательство его собственного малодушия. Он с силой провёл по ним влажным полотенцем, пока кожа не заалела, но тень осталась. Перелёт в Сеул был похож на транспортировку заключённых. В салоне бизнес-класса, где летела только команда «Нексус», царила гробовая тишина. Хёнджин сидел впереди, погружённый в документы, изредка бросая на них тяжёлые, непроницаемые взгляды. Сынмин и Чонин что-то тихо обсуждали, поглядывая на Минхо и Джисона с плохо скрываемым беспокойством. Бан Чан дремал, но его лицо было напряжённым даже во сне. Феликс пытался разрядить обстановку, рассказывая анекдоты, но они повисали в воздухе и тихо умирали. Минхо сидел у иллюминатора, отгородившись от мира наушниками и тёмными очками. Он был похож на замок, ворота которого захлопнулись навсегда. Джисон, сидевший через проход, украдкой наблюдал за ним. Он видел, как пальцы Минхо время от времени сжимают подлокотник, как его челюсть работает от напряжения. Этот человек, всегда такой безупречный, сейчас был на грани. И Джисон, к своему ужасу, чувствовал не торжество, а странную, болезненную ответственность. Как будто он был вирусоносителем, который заразил чистый, отлаженный механизм своим хаосом. *** Бриффинг у Хёнджина в штаб-квартире «Нексуса» прошёл под знаком ледяной вежливости. Хёнджин похвалил команду за победу в Сузуке, но его похвала звучала как надгробная речь. Потом он перешёл к планам на следующий сезон, к новым техническим разработкам, к необходимости «консолидации сил». Под этим эвфемизмом все понимали одно: ему надоели их личные разборки. Следующий конфликт будет последним. — Вам дана неделя отдыха, — заключил Хёнджин, откидываясь в кресле. — После чего начинается интенсивная подготовка к финалу сезона в Абу-Даби. Там будут решаться не только личные, но и командные чемпионские титулы. Я ожидаю от вас абсолютной концентрации и… слаженности. Всё, что отвлекает от этого — будет устранено. Без сантиментов. Всё понятно? Он смотрел на них, и в его взгляде не было угрозы. Была уверенность палача, который уже наточил топор. — Понятно, — хором ответили Минхо и Джисон. Их голоса прозвучали удивительно синхронно. Когда они вышли из кабинета, в коридоре их ждал сюрприз. Вернее, ещё один гвоздь в крышку гроба их нормальности. Чоа. Она сидела на кожаной лавке в холле, вся в белом, с букетом белых лилий на коленях. Увидев Минхо, она вскочила и побежала к нему. — Мини! Я скучала! — она обвила его руками, прижимаясь щекой к груди. — Папа сказал, ты вернулся сегодня. Я хотела тебя встретить. Минхо замер. Его руки повисли вдоль тела. Он не обнял её в ответ. Он просто стоял, и его лицо было каменным. Джисон, остановившись в нескольких шагах, наблюдал за этой сценой с каким-то отстранённым, почти клиническим интересом. Он видел, как Минхо смотрит не на Чоа, а куда-то через её плечо, прямо на него. И в этом взгляде не было вызова. Не было ненависти. Была усталость. И что-то похожее на извинение. — Чоа, — наконец сказал Минхо, аккуратно освобождаясь от её объятий. — Я… мы только что с важного совещания. Я очень устал. — О, конечно, бедный! — она потрепала его по щеке. — Пойдём, я накормлю тебя. Ты такой бледный. — Не сейчас, — мягко, но твёрдо сказал Минхо. — У меня дела. Феликс отвезёт тебя домой. Чоа надула губки, но, видимо, привыкла к его отстранённости. — Хорошо. Но вечером ты мне позвонишь? Обещаешь? — Обещаю, — сказал Минхо, но это прозвучало как автоматический ответ. Когда Чоа, бросив на Джисона подозрительный взгляд, ушла с Феликсом, в холле снова остались они двое. Минхо подошёл к Джисону. — Домой, — сказал он коротко. — У меня есть свой дом, — огрызнулся Джисон, но без прежней злости. Это была просто констатация факта. — Ты знаешь, что имею в виду. Тот дом. Нашу… клетку. Джисон ничего не ответил. Он просто пошёл за ним к лифту. Они ехали вниз в гробовой тишине. Но теперь эта тишина была другой. Она была не враждебной, а… общей. Как тишина в окопе перед атакой. *** Дом в горах встретил их ледяным безмолвием. Всё было так же чисто, стерильно и безжизненно, как и до отъезда. Но теперь это безжизненность была не угнетающей, а почти успокаивающей. Здесь не было места для лжи Чоа, для давления Хёнджина, для показного веселья команды. Здесь была только правда их безумия, голая и неприкрытая. Первые два дня прошли в подобии перемирия. Они не разговаривали, но и не провоцировали друг друга. Они занимались каждый своим делом: Минхо — анализировал данные с Сузуки, Джисон — бесцельно слонялся по дому или изматывал себя на тренажёрах до полного изнеможения, чтобы не думать. На третий день Джисон не выдержал. Он застал Минхо в гостиной, того, стоящего у панорамного окна и смотрящего вдаль на покрытые лесом склоны. — Что мы делаем, Минхо? — спросил он прямо, без предисловий. Минхо не обернулся. — Живём. Готовимся к следующей гонке. — Не про это. Про… всё остальное. Про то, что в машине. Про то, что ты сказал. — Я сказал слишком много, — тихо ответил Минхо. — И пожалел об этом. — Правду? — Правду всегда приходится жалеть. Потому что она неудобна. Она ломает планы. Джисон подошёл и встал рядом с ним, тоже глядя в окно. — А что твои планы? Вернуться к Чоа? Сделать вид, что ничего не было? Жениться, завести детей, стать примерным гражданином и время от времени вспоминать того психа с окраин, который чуть не свёл тебя с ума? — Мои планы… — Минхо замолчал. — Мои планы всегда были чёткими. До тебя. Сейчас они представляют собой груду обломков. И я не знаю, как их собрать обратно. Или нужно ли их собирать. Он повернулся к Джисону. Его лицо было бледным, но решительным. — Ты спрашиваешь, что мы делаем. Я не знаю. Но я знаю, что не могу просто вычеркнуть тебя. Как не могу вычеркнуть тот поцелуй. Или ту ночь, когда ты меня избил. Это часть меня теперь. Как шрам. И я ненавижу это. Я ненавижу тебя за это. Но я… — он снова запнулся, борясь со словами, — …я принимаю это. Как принимаю боль в рёбрах после той ночи. Это факт. Ты — факт моей жизни. Неприятный, болезненный, разрушительный факт. И с этим нужно как-то жить. Джисон слушал, и внутри у него что-то медленно таяло. Лёд ненависти, страх, стыд. Оставалось что-то сырое, уязвимое и невероятно усталое. — А я? — спросил он. — Что я для тебя? Факт? Ошибка? Болезнь? — Ты — Джисон, — просто сказал Минхо. — И этого достаточно. И этого слишком много. Они стояли так, лицом к лицу, и между ними не было ни ненависти, ни страсти. Было понимание. Понимание того, что они зашли слишком далеко, чтобы вернуться назад. Что они перешли какую-то черту, и по ту сторону не было карт, не было правил. Была только пустота друг в друге. — Значит, будем жить с этим, — наконец сказал Джисон. — Как с хроническим заболеванием. Обострения, ремиссии, и никакого излечения. — Да, — согласился Минхо. — Но есть одно условие. — Какое? — Никаких больше… экспериментов. Никаких провокаций с другими. Никаких Чоа. Никаких Айри. Это не работает. Это только… делает больнее. Джисон удивлённо поднял бровь. Это была почти ревность. Почти. — А что будет работать? — Ничего, — честно ответил Минхо. — Ничего не будет «работать». Мы будем ненавидеть друг друга. Мы будем мучить друг друга. Но будем делать это честно. Без посторонних. Без лжи для самих себя. Это наш ад. И мы будем делить его только вдвоём. Это было предложение. Странное, извращённое, безумное предложение. Заключить пакт о взаимном уничтожении. Стать друг для друга и палачом, и жертвой, и единственным свидетелем. — Ладно, — выдохнул Джисон. — Но если ты ещё раз назовёшь это «экспериментом» или «отклонением», я выбью тебе зубы. По-настоящему. — Договорились, — уголки губ Минхо дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — А если ты ещё раз сбежишь в клуб и переспишь с первой попавшейся, я найду тебя и сделаю так, что ты неделю не сможешь ходить. Не из ревности. Из принципа. Это была их версия перемирия. Не мир. Не любовь. Признание войны как единственно возможной формы сосуществования. И в этом была своя, извращённая честность. Последующие дни изменились. Напряжение никуда не делось, но оно приобрело другую форму. Теперь, когда Джисон отпускал свою ядовитую шутку, Минхо не парировал ледяным презрением. Он смотрел на него, и в его взгляде было понимание: «Да, я знаю, ты хочешь меня ранить. И у тебя получается. Продолжай». А когда Минхо вгонял его в ярость своим контролем и перфекционизмом, Джисон уже не пытался взорваться. Он усмехался и говорил что-то вроде: «Ну конечно, мистер Идеал. Покажи ещё раз, как надо правильно дышать, а то я, дикарь, забыл». Они тренировались вместе, ели за одним столом, жили под одной крышей. И с каждым днём их война становилась всё более… интимной. Они изучали слабые места друг друга не для того, чтобы нанести смертельный удар, а для того, чтобы знать, куда нажимать, когда боль станет невыносимой и потребуется выпустить пар. Это был танец двух раненых зверей, которые научились не убивать, а только кусать, ровно настолько, чтобы напомнить о своей силе и о своей боли. Однажды вечером, сидя в гостиной после изматывающей тренировки, Джисон, глядя на Минхо, читающего какую-то техническую брошюру, спросил: — А что будет после? После гонок? Когда мы станем никому не нужны? Хёнджин выбросит нас, как использованный картридж. Минхо не поднял глаз. — Тогда мы будем ненавидеть друг друга просто так. Без трека. Без зрителей. Без причины. Просто потому, что это всё, что у нас останется. — Утешительно, — хмыкнул Джисон. — Я и не пытаюсь утешать. Я констатирую факт. Ты — мой пожизненный приговор. А я — твой. Смирись. Джисон смотрел на него, на его сосредоточенный профиль, на тонкие губы, на тёмные ресницы, отбрасывающие тень на скулы. И в этот момент он не чувствовал ненависти. Он чувствовал… принадлежность. Странную, уродливую, но принадлежность. Они были двумя частями одного сломанного механизма. И механизм этот мог работать только вместе, даже если работа эта заключалась в том, чтобы постоянно тереть друг о друга ранами, причиняя боль, но подтверждая факт существования. — Ладно, — сказал Джисон, откидываясь на спинку дивана. — Пожизненный приговор. Звучит как название какого-нибудь дешёвого романа. — Наша жизнь и есть дешёвый роман, — парировал Минхо, наконец отрываясь от брошюры. — Только без хэппи-энда. — Без хэппи-энда? — Джисон ухмыльнулся. — Кто знает. Может, в самом конце мы друг друга всё-таки придушим. И это и будет нашим хэппи-эндом. — Возможно, — согласился Минхо, и в его глазах мелькнула искорка того самого, старого, холодного огня. — Я бы не стал исключать такой вариант. Они снова умолкли. Но на этот раз тишина была не тяжёлой. Она была… привычной. Как шум в ушах после долгой гонки. Как боль в старых травмах перед дождём. Она была частью их нового, безумного, но своего мира. Мира, в котором не было места для нормальности, для лжи, для всего того, что было до их встречи. Была только эта гонка — гонка на выживание друг с другом и друг ради друга. И финишной черты в ней не было. Было только движение. И ненависть, которая была единственной правдой, в которую они оба ещё могли верить. И, возможно, единственной формой любви, на которую были способны.