Пока кровь стынет на тахометре

Прах чемпионства, спирт в венах и плоть под ногтями Триумф в Абу-Даби оказался пеплом на языке. Чемпионские кубки сверкали в витрине штаб-квартиры «Нексус», банковские счета распухли от премиальных, а в душе у Джисона зияла та же чёрная дыра, что и до всего этого цирка. Он стоял в своей комнате в доме-тюрьме (теперь уже не тюрьме, а… чем? Пристанище? Ловушка?) и смотрел на свои чемпионские часы, подаренные спонсором. Они были тяжёлыми, холодными и абсолютно бессмысленными. Празднование с командой было громким, пьяным и пустым. Минхо отыграл свою роль безупречно: улыбался для камер, пожимал руки, произносил правильные слова. Джисон отыгрывал свою: кривлялся, отпускал чёрные шутки, лил шампанское на голову механикам. Но когда они встретились взглядами через толпу, в их глазах не было ликования. Было усталое, взаимное понимание: «Ну вот. Достигли. И что?» Хёнджин устроил для них грандиозный приём в своём пентхаусе в Сеуле. Всё высшее общество, все спонсоры, вся пресса. Минхо, в безупречном смокинге, был центром вселенной, вокруг которого вились важные люди и красивые женщины. Чоа не было. Слухи о их разрыве уже гуляли по таблоидам, приправленные намёками на «нездоровую привязанность чемпиона к своему бунтарю-напарнику». Минхо не комментировал. Его отец присутствовал, холодный и не приближающийся, как будто сын был интересным, но опасным экспонатом. Джисон, в подобранном костюме, который душил его, простоял на этом балу час, а потом сбежал через чёрный ход. Он сел в такси и поехал не в горный дом, а в свой старый район. Не домой — к дому. Он вышел на знакомой улице, вдохнул знакомые запахи — гнили, отчаяния, тления. Ничего не изменилось. Его победа не испепелила эту грязь магическим лучом славы. Она существовала отдельно, как яркая, кричащая картинка в телевизоре, не имеющая отношения к реальности. Он зашёл в тот самый подпольный клуб, где когда-то пытался забыться. Музыка была той же, люди — теми же. Только теперь на него смотрели иначе. Узнавали. Шептались. Кто-то попытался подойти, заискивающе улыбаясь: «Эй, чемпион, угостишь?» Джисон оттолкнул его и заказал у бара самую крепкую, самую дешёвую водку. Он начал пить. Не для кайфа. Для анестезии. Чтобы заткнуть этот голос в голове, который твердил: «Ты всё равно здесь. Ты всегда будешь здесь. Пыль. Грязь. Отброс». Он пил шот за шотом, и мир начал терять резкость. Звуки стали глухими, краски — грязными. Он сидел, уставившись в стену, и думал о Минхо. О его холодных руках, державших кубок. О его пустых глазах на том балу. О том, как он развернул свою машину поперёк трассы, став живым щитом. Зачем? Ради победы? Или ради него? Мысль была настолько чудовищной, настолько невозможной, что Джисон схватился за бутылку и начал пить прямо из горлышка, обжигая горло, надеясь сжечь эту идею вместе со слизистой. Он не помнил, как вернулся в горный дом. Помнил только, как спотыкался на ступеньках, как врезался плечом в дверной косяк, как запах дорогого дерева и чистоты ударил в нос, вызвав приступ тошноты. В гостиной горел свет. Минхо сидел на диване, всё ещё в смокинге, но галстук был снят, первые пуговицы рубашки расстёгнуты. В руках у него был стакан с чем-то тёмным. Он поднял глаза на Джисона, и его лицо, обычно такое бесстрастное, исказила гримаса отвращения. — Ты воняешь, — сказал он тихо. — Дешёвым алкоголем и тем районом. Ты туда съездил? Насладиться контрастом? Убедиться, что ты всё ещё можешь опуститься на дно? — Отъе…бись, — с трудом выговорил Джисон, пытаясь пройти к своей комнате, но его занесло, и он врезался в барную стойку. — Смотри на себя, — голос Минхо стал ледяным. — Чемпион мира. Герой. И ты ползаешь тут, как последний алкаш, потому что не можешь вынести тяжести своей же победы. Потому что внутри ты всё тот же испуганный щенок, который ищет, куда бы спрятаться. В бутылке. В наркоте. В чём угодно, лишь бы не чувствовать. Джисон обернулся. Ярость, тупая и пьяная, закипела в нём. — А ты? Ты что чувствуешь? Удовлетворение? Ты же добился своего! Ты чемпион! Твой папочка, наверное, даже улыбнулся телевизору! А я… я приз. Бонус. Дикий зверь, которого ты приручил для своего цирка! И теперь, когда шоу закончилось, ты не знаешь, что со мной делать! Как и я! Он замахнулся, чтобы швырнуть в Минхо первую попавшуюся вещь — пульт от телевизора, но его рука дрогнула, и пульт упал на пол с глухим стуком. Джисон пошатнулся и рухнул на колени, его вдруг скрутил приступ сухого, мучительного кашля. Минхо наблюдал за ним несколько секунд, его лицо было каменным. Потом он медленно встал, подошёл к бару, налил себе ещё виски, выпил. Затем налил второй стакан — полный, до краёв — и подошёл к Джисону. — Встань. — Пошёл нахуй. — Я сказал, встань. Минхо схватил его за воротник рубашки и с силой дёрнул наверх. Джисон, захлёбываясь проклятиями, оказался на ногах. Минхо сунул ему в руку стакан. — Пей. Если уж решил забыться, делай это не как нищий, а как чемпион. Хочешь сдохнуть — сдохни с достоинством. Или, по крайней мере, в хорошей компании. Джисон смотрел на стакан, потом на Минхо. В его глазах, поверх алкогольной пелены, мелькнуло дикое, неадекватное веселье. — Ага… Хочешь присоединиться к моему падению, ваше величество? Испачкать свои белые перчатки? — Мои перчатки уже давно в крови, — парировал Минхо. Его голос был ровным, но в глубине глаз бушевала буря. — И не только в твоей. Пей. Джисон выпил. Виски обожгло, но после водки это был почти нектар. Он выпил залпом, почувствовав, как огонь разливается по желудку. Минхо наблюдал, потом взял бутылку и налил им обоим снова. — За что? — хрипло спросил Джисон. — За победу, — сказал Минхо. — За то, что мы её вырвали. За то, что мы ещё живы. И за то, что мы ненавидим друг друга достаточно, чтобы вместе напиться вдрызг в этом проклятом доме. Они пили. Молча, стоя посреди гостиной, как два дуэлянта перед выстрелом. Алкоголь делал своё дело. Мир начал плыть, границы стираться. Джисон чувствовал, как напряжение в теле сменяется тяжёлой, свинцовой расслабленностью. Он смотрел на Минхо и видел не врага, не надзирателя, а такого же сломленного, уставшего человека. Человека, который только что выиграл всё, но в чьих глазах не было ни капли счастья. — Зачем ты это сделал? — вырвалось у Джисона. Он уже не помнил, о чём речь, но вопрос висел в воздухе всегда. — Сделал что? — Минхо отхлебнул. — На трассе. Стал щитом. Ты мог проехать вторым. Не рисковать. Минхо задумался, глядя на золотистую жидкость в стакане. — Потому что это был единственный способ. Потому что я доверял тебе выиграть больше, чем доверял себе проехать вторым с убитыми тормозами. Потому что… — он поднял глаза, и в них было что-то голое, беззащитное, — …потому что если бы ты проиграл из-за меня, я не смог бы этого вынести. Лучше уж сгореть самому. Джисон слушал, и слова пробивались сквозь алкогольный туман, обжигая сильнее виски. Это было признание. Не в чувствах. В ответственности. В той самой, чудовищной связи, которая заставляла их быть друг для другом и якорем, и гирей. — Идиоты мы, — пробормотал Джисон, опускаясь на диван. Голова кружилась. — Да, — согласился Минхо, садясь рядом. Не вплотную. Но ближе, чем когда-либо в трезвом состоянии. — Но это наши идиотские правила. И мы будем играть по ним до конца. Он допил свой стакан и поставил его на стол. Потом повернулся к Джисону. Его лицо в мягком свете торшера казалось другим — не таким резким, не таким холодным. Усталым. Человечным. — Ты всё ещё ненавидишь меня? — спросил Джисон, не узнавая собственный голос. — Больше, чем когда-либо, — ответил Минхо, но в его голосе не было злобы. Была усталость. — И ты? — До тошноты. До того, что хочется вырвать тебя из себя когтями. Минхо медленно кивнул. Потом его рука потянулась. Не для удара. Он коснулся щеки Джисона, провёл большим пальцем по скуле, по линии челюсти. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Джисон вздрогнул, как от удара током. — Твои руки… холодные, — пробормотал он. — Всё во мне холодное, — тихо сказал Минхо. — Кроме того, что связано с тобой. Это… единственное горячее место. И оно жжёт изнутри. Джисон закрыл глаза. Алкоголь, усталость, напряжение месяцев — всё это смешалось в один клубок, и этот клубок тянул его вниз, к этому прикосновению, к этому человеку, которого он ненавидел больше жизни. — Не надо, — прошептал он, но это был слабый, бессмысленный протест. — Надо, — ответил Минхо, и его голос был твёрдым. — Потому что иначе мы сойдём с ума. Или уже сошли. И это — единственное лекарство. Единственная правда. Его пальцы скользнули в волосы Джисона, сжались, притягивая его голову ближе. Джисон сопротивлялся — не физически, внутренне. Каждая клетка его тела кричала: «Нет! Это неправильно! Это болезнь!». Но тело само предало его, отвечая на прикосновение дрожью, на близость — учащённым пульсом. И тогда Минхо поцеловал его. Это не было похоже на тот первый, яростный, экспериментальный поцелуй в подвале. Это было медленно. Невыносимо медленно. Его губы прикоснулись к губам Джисона сначала легко, почти нежно, как бы пробуя. Потом сильнее. Требуя. Джисон замер, его разум отчаянно буксовал в алкогольной трясине. А потом сдался. Он ответил. Не лаской. Ответным требованием. Его руки вцепились в плечи Минхо, пальцы впились в ткань смокинга, сминая дорогой шёлк. Он открыл рот, и поцелуй стал влажным, жадным, полным вкуса виски и отчаяния. Это был не поцелуй любви. Это был поцелуй голода. Голода по чему-то реальному, по боли, по чувству, по доказательству того, что они ещё живы. Минхо оторвался на секунду, его дыхание было сбитым, губы влажными и покусанными. — Ненавижу тебя, — прошептал он, и его глаза горели в полумраке. — Знаю, — хрипло выдохнул Джисон. — И я тебя. И они снова слились в поцелуе, уже без остатков притворства. Это было сражение. Язык Минхо вторгся в его рот, властный, требовательный. Джисон отвечал укусом, пытаясь доминировать, но Минхо был сильнее. Он всегда был сильнее. Он придавил Джисона к спинке дивана своим весом, его руки уже не ласкали, а держали, фиксировали. — Сними это, — приказал Минхо, отрываясь и дергая за воротник его рубашки. — Пахнешь потом и дешёвой водкой. — Сам сними, если так хочешь, — огрызнулся Джисон, но его пальцы уже расстёгивали пуговицы на рубашке Минхо. Ткань разошлась, обнажив бледную, рельефную кожу грудной клетки, шрамы от гоночных аварий, тонкие следы от ремней безопасности. Джисон провёл по ним ладонью, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы. Минхо стянул с него рубашку, швы затрещали. Его пальцы прошлись по торсу Джисона, по синякам, по шрамам, по корсету, который тот всё ещё иногда носил. — Карта разрушений, — прошептал Минхо, и в его голосе была не брезгливость, а что-то похожее на благоговение перед масштабом ущерба. — Спасибо, что пополнил коллекцию, — саркастически бросил Джисон, но голос дрогнул, когда пальцы Минхо нашли старый шрам от ножа на рёбрах. Минхо наклонился и прикоснулся губами к этому шраму. Не поцеловал. Просто прикоснулся. И это было в тысячу раз более интимно, чем любой поцелуй в губы. Джисон ахнул, его тело выгнулось. — Не… не надо так. — Надо, — повторил Минхо, поднимаясь. Его глаза были тёмными, почти чёрными в темноте. — Я хочу знать. Всё. Каждую твою рану. Каждую трещину. Потому что они мои. Я их создал или позволил им быть. И я буду помнить. Он снова поцеловал его, и на этот раз его руки были уже не на плечах, а на поясе брюк Джисона. Пряжка расстегнулась с резким, металлическим звуком. Джисон попытался оттолкнуть его, но у него не было сил. Или желания. Внутри бушевала гражданская война между отвращением, страхом и этой чёрной, всепоглощающей жаждой, которую только Минхо мог утолить, потому что только он знал её вкус. — Ложись, — приказал Минхо, его голос был хриплым от желания. — Приказываешь? — попытался съязвить Джисон, но это вышло слабо. — Да. Потому что ты не сделаешь этого сам. Ты будешь сопротивляться до конца. Так что позволь мне. Позволь мне быть тем, кто это сделает. Кто переступит черту за нас обоих. И Джисон позволил. Он лёг на диван, и кожаная обивка была холодной под его спиной. Минхо сбросил с себя остатки одежды, и в лунном свете из окна его тело выглядело как статуя из слоновой кости — безупречное, за исключением шрамов и синяков, которые делали его реальным. Он был красив. Опасно, недосягаемо красив. И Джисон ненавидел его за эту красоту, за то, что она так контрастировала с его собственным, изуродованным телом. Минхо опустился над ним, его колени по сторонам от бёдер Джисона. Он смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде была смесь торжества, боли и той самой одержимости. — Смотри на меня, — приказал он. — Я хочу видеть твои глаза, когда это случится. Хочу видеть, как ненависть превращается во что-то ещё. Джисон смотрел. Он не мог оторваться. Его руки поднялись и впились в бёдра Минхо, оставляя красные полосы на белой коже. Минхо даже не вздрогнул. Он взял что-то с журнального столика — маленький флакон лубриканта (откуда? думал Джисон сквозь туман, он что, подготовился?) — и его пальцы, холодные и точные, коснулись самого уязвимого, самого запретного места. Джисон зажмурился, его тело напряглось до предела. — Открой глаза, — повторил Минхо, и в его голосе прозвучала угроза. — Или я остановлюсь. И мы оба останемся с этой болью навсегда. Джисон открыл глаза. Он видел лицо Минхо, искажённое концентрацией и тем же страхом, что был в нём самом. И тогда он понял — Минхо тоже боится. Боится этого шага. Боится точки невозврата. И это знание дало ему странную силу. — Делай уже, ублюдок, — прошипел он. — Или ты только пиздеть умеешь? Вызов сработал. Минхо что-то пробормотал, его пальцы стали настойчивее, готовя, вторгаясь. Боль была острой, непривычной, унизительной. Джисон закусил губу до крови, чтобы не закричать. Но он не отводил взгляд. Он смотрел в глаза Минхо и видел в них отражение собственной боли, собственного страха и чего-то дикого, первобытного, что рвалось наружу. И тогда Минхо вошёл в него. Мир взорвался белым светом боли. Джисон выгнулся, его ногти впились в кожу Минхо так глубоко, что выступила кровь. Звук, сорвавшийся с его губ, был не криком, а сдавленным, животным стоном. Минхо замер над ним, его лицо было бледным, пот стекал по вискам. — Боже… — прошептал он, и это было не восклицание, а констатация факта. Факта того, что они пересекли последнюю границу. Боль начала отступать, сменяясь другим, незнакомым, давящим чувством полноты, вторжения, потери контроля. Джисон дышал рвано, порывисто, его взгляд был прикован к лицу Минхо, который медленно, очень медленно, начал двигаться. Первые движения были осторожными, почти нерешительными. Потом, когда тело Джисона немного привыкло, они стали увереннее. Сильнее. Минхо взял ритм, и это был тот же ритм, что и на трассе — точный, мощный, безжалостный. Каждый толчок был как удар. Каждое движение отбирало часть воздуха, часть рассудка. Джисон лежал, раскинувшись, и позволял. Нет, не позволял. Принимал. Каждое вторжение как наказание. Каждое прикосновение как подтверждение своей порочности. Его руки скользили по спине Минхо, чувствуя игру мышц под кожей, шрамы, пот. Он поднял ноги, обвил ими бёдра Минхо, притягивая его глубже, и этот жест был одновременно и капитуляцией, и соучастием. — Ненавижу… — выдыхал Минхо с каждым движением, его губы были рядом с ухом Джисона. — Ненавижу тебя… за то, что ты заставил меня этого хотеть… за то, что это… лучше, чем всё, что было до… — Молчи… — хрипел Джисон в ответ, его пальцы впивались в волосы Минхо, таща его голову вниз для очередного поцелуя, кровавого, солёного от слёз или пота. — Просто… делай… И Минхо делал. Он вёл этот безумный, греховный танец с той же холодной, фанатичной сосредоточенностью, с какой вёл машину. Он знал тело Джисона, знал его слабые места, знал, как вызвать стон, как заставить выгнуться, как довести до той грани, где боль смешивается с чем-то ещё, с чем-то запретным и невероятно мощным. Джисон потерял счёт времени. Мир сузился до этого дивана, до этого тела над ним, внутри него, до этого дыхания, смешанного с его собственным, до запаха кожи, пота, секса и лжи, которая наконец-то была отброшена. Он не думал о том, что это неправильно. Не думал о последствиях. Он просто чувствовал. Боль. Унижение. И ту странную, извращённую близость, которая была сильнее любой ненависти. Когда волна нарастающего, чужого, но неотвратимого удовольствия начала подниматься в нём, Джисон попытался сопротивляться. Стиснул зубы, пытаясь оттолкнуть Минхо. — Нет… стой… — Почему? — прошептал Минхо, не останавливаясь. Его движения стали ещё более целенаправленными, ударяя точно в то место, которое сводило Джисона с ума. — Боишься? Боишься, что это будет означать? Что ты такой же развращённый, больной ублюдок, как и я? Прими это. Это твоё. Это наше. И Джисон принял. С тихим, сдавленным криком, который больше походил на стон умирающего, он кончил, его тело сотрясали судороги, столь же болезненные, сколь и сладостные. Мир на секунду превратился в ослепительную белую вспышку, в которой не было ни ненависти, ни страха, только чистое, животное освобождение. Минхо наблюдал за ним, его движения стали резче, отчаяннее, и через несколько толчков он тоже достиг пика, с тихим, хриплым выдохом, больше похожим на рычание, обрушившись всем весом на Джисона. Они лежали так, сплетённые, оба дрожащие, оба покрытые потом, кровью и семенем. Тишина, наступившая после, была оглушительной. В ушах звенело. Сердца бились в унисон, бешено, как после спринта. Минхо первым пришёл в себя. Он медленно, как будучи тяжело раненым, приподнялся, его член выскользнул из тела Джисона, и это движение вызвало новую волну стыда и боли. Он не смотрел на Джисона. Смотрел в сторону, его профиль в полумраке был напряжённым. — Вот и всё, — произнёс он, и его голос был пустым, лишённым эмоций. — Мы это сделали. Перешли последнюю черту. Обратного пути нет. Джисон лежал, не двигаясь, чувствуя, как по внутренней стороне бедра стекает что-то тёплое и липкое. Он чувствовал себя опустошённым. Осквернённым. И в то же время… странно спокойным. Как будто долгая, изматывающая битва наконец-то закончилась, и он проиграл. Но и выиграл. Потому что противник был повержен вместе с ним. — И что теперь? — хрипло спросил он. — Теперь… — Минхо повернулся к нему. Его лицо было мокрым от пота, губы распухшими, под глазом расцвел свежий синяк — видимо, Джисон ударил его в пылу. — Теперь мы будем жить с этим. Как живём со всем остальным. С ненавистью. С болью. С этой… новой гнилью внутри. Только теперь она будет общей. Он встал, его движения были немного скованными. Он не потянулся к одежде. Просто стоял голый посреди гостиной, и лунный свет выхватывал из темноты его тело — прекрасное, сломанное, отмеченное следами их борьбы. — Ты доволен? — спросил Джисон, не поднимаясь. — Нет. Но я и не ожидал удовлетворения. Я ожидал… подтверждения. И я его получил. Мы оба — монстры. И мы принадлежим друг другу. В аду, который сами себе построили. Он наклонился, поднял с пола свою рубашку и вытер ею остатки спермы с живота Джисона. Жест был не нежным, а практичным, почти грубым. Потом он бросил рубашку обратно на пол. — Иди в душ. Ты воняешь мной. И я не хочу, чтобы этот запах остался здесь навсегда. Он развернулся и пошёл к своей спальне, не оглядываясь. Джисон лежал и смотрел на его удаляющуюся спину — прямую, гордую, но с едва заметной дрожью в плечах. Он понял, что Минхо тоже боится. Боится того, что они только что сделали. Боится того, что будет дальше. Он медленно поднялся. Каждое движение отзывалось болью — и физической, и душевной. Он пошёл в ванную, включил душ и встал под почти кипяток, пытаясь смыть с себя запах Минхо, вкус его пота, память о его вторжении. Но он знал, что это бесполезно. Некоторые вещи не смываются. Они въедаются в кожу, в кровь, в душу. И остаются там навсегда. Когда он вышел из душа, завернувшись в полотенце, в гостиной уже никого не было. Только смятая одежда на полу, пустые стаканы и тяжёлый, спёртый воздух, пахнущий сексом, алкоголем и концом чего-то. И началом чего-то нового. Чего-то страшного и неизбежного. Он прошёл в свою комнату, лёг на кровать и уставился в потолок. Боль утихла, сменившись глухим, ноющим чувством. Он думал о Минхо. О его руках. О его глазах. О том, как он сказал: «Мы принадлежим друг другу». И самое ужасное было то, что это была правда. Теперь больше, чем когда-либо. Они скрепили свой пакт о взаимном уничтожении самой интимной, самой грязной, самой необратимой печатью. И теперь им предстояло жить с этим. И гонять. И ненавидеть друг друга. И, возможно, делать это снова. Потому что другого выхода не было. Потому что они создали свой собственный ад, и теперь были обречены делить его вечно. Или до тех пор, пока один из них не уничтожит другого окончательно. Но даже тогда… даже тогда они останутся вместе. В памяти. В шрамах. В этом проклятии, которое они назвали своей связью. А за окном начинало светать. Новый день. Новая реальность. Более чудовищная, чем всё, что было до этого. Но их. Только их.