Пока кровь стынет на тахометре

Прах чемпионства, спирт в венах и плоть под ногтями Утро началось с того, что тело напомнило о себе. Каждый мускул, каждый сустав, а особенно то место, которое болело тупой, глубокой, позорной болью. Джисон открыл глаза, и реальность вломилась в череп отбойным молотком. Он лежал в своей постели, на чистом белье, и всё его естество пронзила одна мысль: «Блядь, мы это сделали». Дом молчал. Минхо исчез. Как призрак. Оставил после себя только смятые простыни на другом конце кровати (когда он пришёл сюда? Джисон не помнил) и тяжёлый запах дорогого виски, пота и чего-то ещё – их общих грехов. Джисон поднялся, его скрутило. Он пошёл в ванную, еле передвигая ноги. В зеркале на него смотрело бледное, опухшее лицо с синяком под глазом и разбитой губой. Он видел глаза. Глаза того, кого трахнули. Трахнули не просто физически. Всмысле, да, и физически тоже. Но это было вторично. Это было знаком собственности. Пометкой: «Ты мой. Даже в этом». Он включил ледяной душ и встал под струи, стиснув зубы, чтобы не заорать. Вода смывала пот, но не ощущение. Ощущение вторжения, потерянного контроля, той абсолютной власти, которую Минхо над ним имел и теперь доказал окончательно. Его руки сжались в кулаки. «Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу себя. Ненавижу этот пиздец, в котором мы оба варимся». Он вышел из душа, вытерся грубо, как будто пытаясь стереть с кожи верхний слой. Оделся в старые треники и чёрную футболку. В гостиной было пусто. Чемпионский кубок всё ещё валялся в углу, куда он его вчера пнул. Джисон подошёл, поднял. Тяжёлый, холодный кусок металла и хрусталя. Он занёс руку, чтобы швырнуть его в окно с видом на горы. ЗВОНОК В ДВЕРЬ. Не звонок. Громкий, настойчивый, животный стук. И голос, пробивающийся сквозь толстую дверь. Голос из прошлого, которое воняло перегаром, дешёвыми сигаретами и побоями за любой проступок. – Джисон! Открывай, сука! Знаю, что ты там! Видел по телику! Чемпион, блядь! Открывай, падла! Лёд пробежал по позвоночнику. Не страх. Не ностальгия. Чистая, концентрированная ярость. Старая, знакомая. Та, что жила в нём годами. Отец. Джисон медленно поставил кубок на стол. Его пальцы сами сжались в кулаки. Он подошёл к монитору системы безопасности. На экране, у ворот, стоял он. Постаревший, обрюзгший, в грязной куртке. Лицо пьяное, злое, алчное. Он тыкал пальцем в камеру. – Не спрячешься, уёбок! Я тебя сделал! Без моих… воспитательных мер ты бы до сих пор в дерьме копошился! Ты мне должен! За всё! Открывай, или я на весь район кричать буду, какой ты неблагодарный ублюдок! Мысль пронеслась молнией. Где Минхо? Услышит? Увидит эту жалкую сцену? Увидит, откуда он на самом деле вылез? Стыд, острый и жгучий, пронзил его. Но тут же сменился чем-то другим. Чем-то тёмным и иррациональным. Хули вообще стыдиться? Он из этого говна. Минхо это знает. Весь мир скоро узнает. И хуй с ним. Он нажал кнопку открытия ворот, не сказав ни слова. Потом медленно пошёл к главной двери, босиком. Распахнул её, встал в проёме. Отец уже шёл по дорожке, запыхавшийся, с горящими глазами. Увидел Джисона – и на лице расплылась ухмылка, влажная и мерзкая. – Ну вот, сынок. Вылез из своей норы. Красава. Поздравляю с победой, – он подошёл ближе, и от него пахло, как от выгребной ямы. – Деньги принёс? За мои труды? Я ж тебя тренировал, палкой гонял, чтобы быстрее бегал! Без меня б ты никогда… – Заткнись, – тихо сказал Джисон. Он улыбался. Широкая, неестественная, сумасшедшая улыбка растянула его губы. Глаза при этом оставались мёртвыми. Отец замер, ухмылка сползла с лица. – Чего? Ты мне… «заткнись»? – он фыркнул. – Я тебя создал, падла! Я тебя… – Ты меня ебашил по рёбрам, когда был пьян, – перебил Джисон, всё так же улыбаясь. – Ты пропивал мою еду. Ты называл меня ублюдком и отбросом. Какие, нахуй, труды? Отец покраснел. Злоба, привычная, тупая, закипела в его глазах. – Ах ты, сука неблагодарная! – он сделал шаг вперёд и со всей дури ударил Джисона по лицу раскрытой ладонью. Звук был громким в утренней тишине. Голова Джисона дёрнулась вбок. По щеке разлилось жжение. Он медленно повернул голову обратно. Улыбка не пропала. Она стала только шире, кривее. В уголке рта выступила кровь. – Ну? – прошипел отец, тяжко дыша. – Вспомнил, кто тут главный? Давай деньги, и я, может, прощу. Джисон медленно слизал кровь с губ. Вкус железа, знакомый с детства. Он посмотрел на отца. Не на человека. На явление. На воплощение всей той грязи, из которой он вырос. – Главный? – тихо повторил он. Потом засмеялся. Коротко, отрывисто, как лай. – Ты – дерьмо. Ты всегда был дерьмом. И я из тебя вылез. Но знаешь что? Он сделал шаг вперёд. Отец, по инерции уверенности, не отступил. – Я это дерьмо с себя счистил. Вытравил. И знаешь как? – Джисон был теперь в сантиметре от его лица. – Потому что нашёл другое. Большее. Сильнее. Того, кто бьёт не по щекам. Кто ломает изнутри. И после этого… после этого твои побои – всего лишь комариные укусы. Отец попятился, увидев что-то в его глазах. Что-то нечеловеческое. – Ты… ты совсем ебанутый… – Да, – согласился Джисон с радостью. – Совсем. И знаешь, кто меня таким сделал? Не ты. Ты – ничтожество. Ты только научил меня терпеть боль. А он… он научил меня её любить. И тогда он ударил. Не кулаком. Это было бы слишком благородно. Он просто рванулся вперёд, как таран, и врезался головой отцу в переносицу. Раздался хруст, похожий на хруст ветки. Отец взвыл, захлёбываясь кровью, и рухнул на спину. Джисон упал на него сверху, коленями в грудь. Он не кричал. Он не ругался. Он просто методично, с тем же сумасшедшим спокойствием, начал бить. Не в лицо. В корпус. В рёбра. В живот. Каждый удар его голых кулаков был тяжёлым, глухим, точным. – Ты… учил… меня… бить… – он говорил сквозь зубы, с каждым словом вгоняя кулак в мягкие ткани. – Вот… научился… доволен? Отец хрипел, пытаясь защититься, но он был стар, пьян и слаб. Джисон же был наполнен яростью всей своей жизни. Яростью, которую копили годами, которую сегодня утром разожгли докрасна стыд и боль от Минхо. Он встал, глядя на корчащееся у его ног тело. Потом пнул его в бок, развернулся и пошёл обратно к дому. У порога остановился, не оборачиваясь. – Если когда-нибудь появишься здесь снова, – сказал он тихо, но так, что было слышно, – я не буду бить. Я возьму нож. И вспомню всё. Каждый удар. Каждую голодную ночь. Каждое твоё слово. И вырежу это из тебя. Кусок за куском. Понял, отец? Тишина. Только хриплое, кровавое сопение на гравии. Джисон вошёл в дом, захлопнул дверь. Прислонился к ней спиной. Дышал ровно, спокойно. Руки тряслись. На костяшках – содранная кожа, чужая кровь. Он поднял их, посмотрел. Потом медленно облизал. Кровь была тёплой, солёной. Как его собственная вчера ночью. Сверху, с лестницы, раздался голос. Спокойный, без единой нотки удивления. – Цирк закончился? Джисон поднял голову. Минхо стоял наверху, в чёрном халате, опёршись о перила. Он смотрел вниз, его лицо было невозмутимой маской, но в глазах… в глазах горел странный, одобрительный огонёк. – Ещё нет, – хрипло ответил Джисон, вытирая окровавленный рот тыльной стороной ладони. – Это было только начало. Минхо медленно спустился по лестнице. Подошёл вплотную. Взглянул на его разбитые костяшки, на кровь на губах. Пахло потом, кровью и дикой злостью. – Приятно? – спросил Минхо, его голос был низким, почти ласковым. – Блядь, нет, – выдохнул Джисон, но улыбка снова тронула его губы. – Но это было… честно. Без ваших ебучих намёков и психологических пыток. Просто – ты мне сделал больно, я тебе сделал больно. Минхо протянул руку. Не для удара. Он провёл большим пальцем по окровавленной губе Джисона, стирая пятно. Потом поднёс палец к своим губам, слизал каплю. – Дикарь, – произнёс он без осуждения. Констатация факта. – Но мой дикарь. Джисон схватил его за ворот халата, дёрнул к себе. Их лбы почти соприкоснулись. – Я твой, да, сука? – прошипел он. – После вчерашнего? После этого? Я твоя собственность? Минхо не отстранился. Его глаза сузились. – Нет. Ты моё проклятие. А я – твоё. Мы оба друг друга стоим. И теперь мы это доказали. Всеми способами. Он наклонился и прикусил его нижнюю губу, именно в разбитое место. Боль, острая и ясная, пронзила Джисона. Он вскрикнул, но не оттолкнул. Наоборот, впился пальцами в его волосы, притягивая ближе. Это был не поцелуй. Это было клеймение. Утверждение. Вкус крови смешался на их губах. Чужой. Свой. Уже не имело значения. За дверью завыла сирена подъехавшей охраны (видимо, кто-то из соседей вызвал). Мир вернулся. Со своими правилами, законами, условностями. Минхо оторвался первым. – Убирай этого ублюдка, – кивнул он в сторону двери. – Заплати ему, чтобы молчал. Или заткни навсегда. Я не хочу, чтобы это дерьмо пахло у моего порога. – Твоего порога? – съязвил Джисон, вытирая рот. – Нашего, – поправил Минхо без тени улыбки. – Ад не делится на комнаты, Джисон. Мы в нём будем гореть вместе. Теперь – навеки. Он развернулся и пошёл наверх. Джисон смотрел ему вслед, чувствуя, как кровь стынет на губах, а на душе становится… спокойно. Пусто. Как после хорошей, качественной драки. Как после того, как вырвешь зуб, который долго болел. Он подошёл к окну. Охрана уже помогала его отцу подняться, тот что-то кричал, махал руками, но его быстро затолкали в машину. Проблема решалась. Деньгами. Угрозами. Как всегда. Джисон повернулся и посмотрел на чемпионский кубок, стоявший на столе. Он подошёл, взял его в руки. Тяжёлый. Холодный. Бессмысленный. Он поднял его и на этот раз всё-таки швырнул в огромное панорамное окно. Звон разбитого стекла был восхитительным. Ледяной горный воздух ворвался в комнату, смешавшись с запахом крови и власти. Сверху не последовало ни звука. Минхо видел. Наверняка видел. И молчал. Джисон стоял перед дырой на месте окна, смотрел на разбросанные по полу осколки, сверкающие на солнце, как слёзы, и думал, что, возможно, это и есть та самая свобода. Не побег. А тотальное, окончательное разрушение всех клеток. Даже золотых. И понимал, что теперь он не сможет убежать. Не захочет. Потому что в этом аду, который они построили вдвоём, было жарко. Ярко. И до чёртиков больно. А это – единственное, что он теперь чувствовал по-настоящему. И единственное, чего, сука, так боялся потерять.