Пока кровь стынет на тахометре

Осколки короны и стальные челюсти Клиника в Милане была тихой, белой и смертельно скучной. Джисон лежал на койке в отдельной палате, увешанный датчиками, и чувствовал себя идиотом. Сотрясение мозга лёгкой степени, сильнейший ушиб всего правого бока, растяжение связок шеи — в общем, мелочи по сравнению с тем, что могло быть. Но именно эти «мелочи» делали его беспомощным, прикованным к кровати. Адреналин давно ушёл, оставив после себя только тупую боль и оглушительную усталость. Но хуже боли было другое — тишина. Гулкая, без рёва моторов, без голосов команды, без его собственного саркастического внутреннего монолога. Тишина, в которой слишком громко звучали вопросы: «Что дальше?» Дверь открылась без стука. Вошёл Минхо. Он был всё ещё в гоночном комбинезоне, расстёгнутом до пояса, под которым виднелась мокрая от пота чёрная майка. Его волосы были в беспорядке, лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Он пах дымом, горячим маслом и победой. Он выиграл гонку. Естественно. Он остановился у койки, скрестив руки, и смотрел на Джисона своим ледяным, оценивающим взглядом. Джисон ждал язвительного комментария, насмешки, холодного «я же предупреждал». Но Минхо сказал только: — Идиот. И в этом одном слове было столько сдавленной ярости, столько невысказанного страха и бешенства, что Джисон даже вздрогнул. — И тебе привет, чемпион, — хрипло парировал он, пытаясь сесть. Боль пронзила бок, и он застонал. — Не двигайся, — резко сказал Минхо, но не для того чтобы помочь, а как приказ. — Твоё тело сейчас напоминает помятый картон. Один неверный вздох — и развалится. — Спасибо за лестное сравнение. Как гонка? — Закончилась. Я выиграл. — Поздравляю. Очень вовремя — я чуть не умер, а ты кубок зарабатываешь. Романтично. Минхо подошёл ближе. Его глаза сузились. — Ты думаешь, это шутка? Ты висишь на волоске в медицинском вертолёте, а я должен был что, сойти с трассы и плакать у тебя на груди? Моя работа — выигрывать. Твоя — не разбиваться в хлам. И ты со своей работой не справился. — Ой, извини, что не рассчитал траекторию для летящего в меня куска металла! — взорвался Джисон. Боль забылась, её сменила знакомая ярость. — Я должен был предвидеть? Прочитать мысли у того кретина на «Хаасе»? Или, может, ты, со своим гениальным мозгом, мог бы меня предупредить? — Я предупреждал тебя о «Параболике»! О твоём дешёвом, показном героизме, который почти стоил тебе жизни! А ты не слушаешь! Ты никогда не слушаешь! — Голос Минхо повысился, в нём впервые зазвучали срывающиеся нотки. Он схватился за металлический поручень койки, и его пальцы побелели. — Ты ведёшь себя как ребёнок, который играет со спичками в пороховом складе! И мне приходится разгребать последствия! Отвлекаться! Волноваться! — Последнее слово вырвалось, как плевок, как нечто постыдное. Джисон замер. «Волноваться». Минхо сказал это. Вслух. — Ты… волновался? За меня? — За актив! — тут же отрезал Минхо, отводя взгляд. — За вложенные в тебя миллионы! За репутацию команды, которая не может уберечь своего пилота от его же идиотизма! — Ври больше, — тихо сказал Джисон. Он видел его лицо. Видел ту самую трещину, что появилась на трассе. — Ты стоял там, у моей разбитой машины, и твои руки дрожали. Я видел. Минхо резко выпрямился. Маска легла на место, ледяная и непроницаемая. — Галлюцинации из-за сотрясения. Тебе нужно отдыхать. Врачи говорят, ты пропустишь как минимум две гонки. — Две? — Джисон попытался вскочить, но боль пригвоздила его к кровати. — Блядь, нет! Я буду готов к следующей! — Нет, не будешь, — холодно констатировал Минхо. — И это не подлежит обсуждению. Это приказ. Ты остаёшься здесь, пока не будешь полностью здоров. А я… — он сделал паузу, — …я поеду в Сеул. Дела в конгломерате. — Бросишь меня тут одного? — Джисон засмеялся, но смех был горьким. — Как удобно. Герой-победитель уезжает по делам, а его сломанная игрушка валяется в чужой стране. — Ты не игрушка, — неожиданно тихо сказал Минхо. — Ты — проблема. И сейчас мне нужно решать другие проблемы. — Он развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился. — Не делай ничего глупого. И… выздоравливай. Он вышел, не оглядываясь. Джисон остался один в белой, тихой комнате, с болью в теле и странным, щемящим чувством в груди. Минхо волновался. Минхо признал это. И теперь сбежал. Потому что это признание было для него страшнее любой аварии. *** Минхо не соврал. Дела в конгломерате действительно требовали его присутствия. Но «дела» были лишь удобным предлогом, чтобы сбежать от той тревоги, что грызла его изнутри с того момента, как он увидел разбитую машину Джисона. Он погрузился в работу с фанатизмом маньяка, проводя совещания за совещанием, подписывая бумаги, давая указания. Он стал ещё холоднее, ещё резче. Подчиненные шарахались от него, как от призрака. Он был эффективен, как никогда. И пуст, как выжженная пустыня. Именно в этот момент, когда его защита была на максимуме, а нервы — натянуты до предела, удар пришёл с неожиданной стороны. Не от конкурентов. Не от недовольных акционеров. Из прошлого. Из того самого грязного, тёмного прошлого Джисона, которое, казалось, осталось далеко позади. На его личный номер пришло сообщение. Без подписи. Прикреплены были три фотографии. На первой — молодой, лет шестнадцати, Джисон, худой, с диким взглядом, стоял в подворотне рядом с человеком, чьё лицо было знакомо Минхо по полицейским сводкам. Мелкий, но жестокий бандит с района, известный под кличкой «Клык». На второй фотографии они передавали что-то небольшое, свёрнутое в бумагу. На третьей — Джисон, явно под кайфом, с пустым взглядом, сидел на полу в грязной комнате. Текст был коротким: «У вашей звезды грязное прошлое. Очень грязное. Не хотите, чтобы эти фото увидел свет? 5 миллионов евро. Биткойн. Завтра. Координаты и кошелёк пришлю позже. Не пытайтесь искать. Первая утечка — в таблоиды». Минхо сидел в своём кабинете в небоскрёбе «Ли Групп» и смотрел на экран телефона. Его первая реакция была не гневом. Была леденящей пустотой. Потом, медленно, как лава, начала подниматься ярость. Но не на шантажиста. На себя. Он знал, откуда Джисон. Знал, чем он занимался. Но видеть это… эти снимки, этот беспомощный, опустошённый взгляд… это било больнее, чем любое финансовое мошенничество. Это было посягательство на самое святое, что у него было. На его собственную боль. Потому что Джисон в этом состоянии на фотографиях был его. Его дикарём. Его сломанной вещью. И кто-то посмел прикоснуться к этому. Копаться в этой грязи. Шантажировать его этим. Он не позвонил в службу безопасности. Не нанял частных детективов. Он сделал только один звонок. Юн Кихо ответил на первый гудок, его механический голос был таким же бесстрастным, как всегда. — Ли Минхо. Интересно. Данные показывают, что вы в Сеуле. У вас проблемы. — Да, — сказал Минхо. Его собственный голос звучал странно ровно. — Кто-то шантажирует меня фотографиями Хан Джисона. Прошлое. Наркотики. Нужно найти источник. Немедленно. — Шантаж — примитивно, — прокомментировал Кихо. — Пришлите материалы. Я начну трассировку. Но если это профессионал… — Я не плачу тебе за «если», — перебил Минхо. — Я плачу за результат. Найди его. Я хочу имя. И место. Сегодня. — Давление высокое. Это увеличит стоимость. — Стоимость — любая. Но если до завтра у меня не будет ответа, твоё логово сгорит дотла. Со всеми твоими серверами. И с тобой внутри. Понял? В трубке повисла тишина. Потом Кихо сказал: — Присылайте. Я начинаю. Минхо отправил фотографии. А потом начал своё расследование. Он достал старые файлы, которые вёл на Джисона ещё до их «партнёрства». Адреса, имена, связи. Он знал район. Знал, кто там главный. «Клык» был мелкой сошкой, но у него были покровители. Люди, которые любили, когда к ним приходят с такими «интересными» материалами на публичных лиц. Он действовал методично, холодно, как хирург, готовящийся к операции. Он нашёл через подставные лица текущий адрес «Клыка». Узнал, что тот недавно вышел из тюрьмы и снова вернулся к мелким делам. Но шантаж на такие суммы — не его уровень. Значит, он был лишь источником фотографий. Кто-то другой стоял за этим. Кихо прислал первый отчёт через три часа. Отслеживание биткойн-кошелька вело на криптобиржу в Панаме, но это был тупик. Однако трассировка IP-адреса, с которого было отправлено сообщение (слишком самоуверенный шантажист использовал публичную сеть, но с несколькими прыжками), указала на интернет-кафе в том самом районе, откуда был Джисон. Минхо встал из-за стола. Было уже поздно. Он посмотрел на часы. Завтра — срок. У него была ночь. Он не стал брать охрану. Он сменил дорогой костюм на чёрные джинсы, чёрную водолазку и тёмную куртку. Взял свою личную машину — не бронированный седан, а быстрый, незаметный спортивный купе. И поехал. В ночь. В тот самый район, который он презирал, который ненавидел за то, что он сделал с Джисоном, и который теперь угрожал ему снова. Район не изменился. Тот же запах гнили и отчаяния. Та же грязь на улицах. Минхо припарковался в паре кварталов от адреса «Клыка» и пошёл пешком. Он не скрывался. Он шёл прямо, его осанка, его холодное, прекрасное лицо выдавали в нём чужого. На него смотрели из подворотен, но никто не подошёл. В нём чувствовалась опасность другого рода — не уличная, а хищная, системная. Он нашёл нужный подъезд. Дверь была не заперта. Он поднялся на третий этаж, к квартире, которая числилась за матерью «Клыка». Постучал. Дверь открыла пожилая, испуганная женщина. — Ким Докё? — спросил Минхо вежливым, но не оставляющим пространства для вопросов тоном. — Его… нет дома, — прошептала женщина. — Я подожду, — сказал Минхо и, не спрашивая разрешения, вошёл внутрь. Крохотная, бедная квартирка, запах старой еды и нищеты. Он сел на единственный стул у стола и сложил руки на коленях. — Когда он вернётся, передайте, что его ждут. Ли Минхо. Глаза женщины округлились от ужаса. Имя «Ли» что-то значило даже здесь. — Что вы… что вы от него хотите? — Поговорить, — улыбнулся Минхо, и его улыбка была ледяной и страшной. — О старых фотографиях. Он просидел так час. В полной тишине, не двигаясь, как статуя. Женщина забилась в углу, боясь пошевелиться. Наконец, на лестнице послышались шаги, грубый смех. Дверь распахнулась, и вошёл он — «Клык». Постаревший, обрюзгший, но с тем же жестоким блеском в глазах. Увидев Минхо, он замер. — А вы кто такой? — пробурчал он, но в его голосе уже звучала неуверенность. — Я — человек, которому вы отправили фотографии, — сказал Минхо, не вставая. — И я хочу знать кому ты их продал. — Какие фотографии? Я ничё не продавал, — «Клык» сделал вид, что пьян, но его глаза бегали. — Не пизди, — тихо сказал Минхо. Он встал. Он был выше, стройнее, но в его движениях была смертоносная грация. — У меня мало времени. И мало терпения. Ты дал фотографии. Кому? — А тебе-то что? — «Клык» попытался набраться наглости. — Это мои фотки! Что хочу, то и делаю! Минхо сделал один шаг вперёд. Быстро, как змея, его рука схватила «Клыка» за горло и прижала к стене. Женщина вскрикнула. — Слушай внимательно, — прошипел Минхо, его лицо было в сантиметре от ошеломлённого бандита. — Тот человек на фотографиях… он теперь мой. Его прошлое — моё. Его грязь — моя. И я никому не позволю в ней копаться. Особенно таким ничтожествам, как ты. Ты скажешь мне, кому ты отдал копии. Или я начну ломать тебя по кускам. Начиная с пальцев. Понял? «Клык» захрипел, пытаясь вырваться, но хватка была стальной. — Ладно… ладно! — выдохнул он. — Одному типу… журналисту! Он платил за старые сплетни про того выскочку Джисона! Я думал, просто для жёлтой прессы! Я не знал, что это шантаж! — Имя. — Пак! Пак Чжунхё! Он работает в «Сеул Спотлайт»! Минхо запомнил имя. Он отпустил «Клыка», и тот рухнул на пол, хватая ртом воздух. — Если эти фотографии появятся где бы то ни было, — сказал Минхо, глядя на него сверху вниз, — я вернусь. И сотру тебя и всё, что тебя окружает, в пыль. У тебя есть двое суток, чтобы найти все копии и уничтожить их. Все. Если ты сохранил хоть одну на своём телефоне… ты мёртв. Он развернулся и вышел, не обращая внимания на хрипы «Клыка» и плач его матери. На улице он достал телефон. Кихо уже прислал второе сообщение: «Журналист Пак Чжунхё. Работает в таблоиде «Сеул Спотлайт». Имеет долги. Связан с одним из мелких конкурентов «Ли Групп» в медиасфере. Вероятно, действовал по их указке или в надежде на их покровительство. Адрес его квартиры и привычное место встреч с информаторами прилагаются». Минхо сел в машину. Он не поехал домой. Он поехал в элитный район, где в пентхаусе одного из небоскрёбов жил владелец конкурирующего медиахолдинга, человек, который давно точил зуб на «Ли Групп». Ма Чанук. Он позвонил в домофон. Охрана, узнав его, пропустила немедленно. Ма Чанук, мужчина лет пятидесяти, в шелковом халате, вышел встречать его в холл с изумлённой улыбкой. — Ли Минхо! Какой неожиданный визит! В такой час! — Нам нужно поговорить, — сказал Минхо, не улыбаясь в ответ. — Наедине. Они поднялись в кабинет. Минхо не сел. — Твой идиот, Пак Чжунхё, шантажирует меня, — начал он без предисловий. Лицо Ма Чанука выразило искреннее удивление. — Что? Я не… — Не притворяйся, — перебил Минхо. Его голос был тихим, но каждое слово било, как молот. — У тебя есть два часа. Первое: все фотографии и все копии должны быть уничтожены. Второе: Пак Чжунхё увольняется и исчезает из страны. Навсегда. Третье: твой холдинг завтра утром публикует опровержение любых слухов о Хан Джисоне, называя их фейком, и начинает кампанию по его поддержке как «героя, преодолевшего трудное прошлое». С эпитетами на твой вкус. Ма Чанук покраснел от возмущения. — Ты не можешь мне приказывать! Я… — Я могу, — сказал Минхо. Он подошёл к его столу, положил на него руки и наклонился. — Потому что если к завтрашнему утру этого не будет, я обрушу на тебя всё, что у меня есть. Твои тёмные схемы с налогами. Твои связи с сомнительными онлайн-казино. Твою личную жизнь, которую ты так тщательно прячешь. Я уничтожу тебя. Не как конкурента. Как человека. Оставлю без гроша, без репутации, без будущего. Ты станешь тем, кого все презирают. И умрёшь в нищете и забвении. Выбор за тобой. Он отступил. Ма Чанук сидел, бледный как смерть, его уверенность рассыпалась в прах. Он видел в глазах Минхо не блеф. Видел абсолютную, леденящую уверенность в своей силе и своей готовности сжечь всё дотла. — Я… я сделаю, как ты сказал, — прошептал он. — Умный выбор, — кивнул Минхо. — И ещё одно. Если кто-то ещё посмеет прикоснуться к Хан Джисону… к его прошлому, настоящему или будущему… я приду за тобой первым. Потому что буду считать, что это ты. Даже если это не ты. Понял? Он вышел, оставив Ма Чанука в холодном поту. Было уже под утро. Минхо сел в машину, но не завёл её. Он сидел, глядя на пустынные улицы, и его руки на руле слегка дрожали. Не от страха. От адреналина, который ещё не ушёл. И от той чёрной, всепоглощающей ярости, что кипела внутри. Он достал телефон и набрал номер Джисона в Милан. Тот ответил сонным, хриплым голосом. — Алё? Кто, блять, в такое время… — Это я, — сказал Минхо. Его голос звучал устало, но ровно. — Всё решено. Больше никто не побеспокоит тебя старыми фотографиями. В трубке повисло молчание. Потом: — Что? Какие фотографии? — Неважно, — отрезал Минхо. — Просто знай. Это больше не проблема. — Минхо… что ты сделал? — То, что должен был, — просто сказал Минхо. — Спи. Выздоравливай. Он положил трубку. И только тогда позволил себе расслабиться, откинувшись на спинку кресла. Он чувствовал себя опустошённым. Но также… цельным. Он защитил своё. Самым грязным, самым жестоким способом. Он окунулся в ту самую грязь, от которой пытался оградить Джисона, и утопил в ней тех, кто посмел угрожать. Он стал тем, кем всегда боялся стать — своим отцом. Но с одной разницей. Он делал это не ради власти. Не ради денег. Ради него. Ради их общего, больного, уродливого мира, который никто, кроме них, не имел права трогать. Он завёл машину и поехал домой. Рассвет уже возвышался над Сеулом. Город просыпался, не подозревая, что этой ночью в его подворотнях и пентхаусах решалась судьба двух сломленных душ, которые нашли друг в друге и ад, и спасение. И что один из них только что доказал, что готов сжечь весь мир, чтобы этот ад продолжался. Потому что альтернатива — мир без этого безумия — была куда страшнее. *** Шрам от аварии в Монце заживал, но медленно. Джисона выписали из клиники с предписанием «относительного покоя», что для него было равносильно пытке. Он вернулся не в Сеул, а на приватную виллу команды в Монако, откуда удобно было следить за восстановительным процессом и готовиться к возвращению. Минхо, завершив свои «дела» в Корее, присоединился к нему, но их взаимодействие теперь напоминало хождение по тонкому льду. Между ними висело невысказанное «спасибо» за разборку с шантажом и невысказанное же «какого хрена ты полез в это дерьмо». Общение свелось к деловым вопросам по телеметрии и коротким, колючим фразам за ужином. Но бездействие и боль – лучшие друзья навязчивых мыслей. И Джисон начал сходить с ума от скуки. Он смотрел гонки по телевизору, где Минхо сражался без него (и выигрывал, конечно, блядь), и чувствовал себя выброшенным на свалку. Его спасали только дикие тренировки в спортзале виллы, которые он устраивал себе вопреки всем запретам врачей, и редкие вылазки в город, где он старался напиться в стельку, чтобы хоть как-то заглушить внутренний вой. Именно в один из таких вечеров, когда он сидел в баре на набережной, потягивая виски и с ненавистью глядя на яхты миллиардеров, к его столику подсел он. — Место свободно? Или ты ждёшь кого-то столь же прекрасного, как я? — раздался голос с лёгким итальянским акцентом, игривый и самоуверенный. Джисон поднял глаза. Перед ним стоял человек лет тридцати, в дорогой, но небрежно надетой рубашке, расстёгнутой почти до живота, обнажая загорелую грудь с тщательно выстриженной растительностью. Его черты были слишком правильными, почти кукольными – высокие скулы, пухлые губы, тёмные кудри, падающие на лоб. Но глаза… глаза были опытными, циничными и очень заинтересованными. Джисон узнал его – Лука Люкс Моренти, пилот команды «Вулкан», известный не только своей агрессивной, почти грязной манерой езды, но и откровенно разгульным образом жизни. Лука не скрывал свою ориентацию, более того, он использовал её как часть своего имиджа – скандального, безбашенного бабника от мира Формулы 1. Про него ходили легенды, что он переспал с половиной паддока, от стажёрок до инженеров-мужчин из конкурирующих команд. — Оно занято моим отвращением к человечеству, — буркнул Джисон, отворачиваясь к своему бокалу. — О, отвращение – это такая сильная эмоция, — не смутившись, Лука опустился на стул напротив. Он поймал взгляд официанта, щёлкнул пальцами и заказал бутылку их самого дорогого шампанского, не спрашивая. — Почти как страсть. Они часто идут рядом. Особенно у таких, как мы. — «Таких, как мы»? — Джисон наконец посмотрел на него оценивающе. — Гонщиков. Которым скучно, когда они не летят со скоростью под триста. Которым нужно постоянное движение, адреналин, острые ощущения. В постели, на трассе, в баре… — Лука облизнул губу, его взгляд скользнул по лицу Джисона, затем вниз, к его открытому вороту рубашки. — Я следил за тобой. Ты… впечатляющий. Дикий. Неотёсанный. Совершенно невыносимый. Мне это нравится. Джисон фыркнул, но внутри что-то ёкнуло. Это был не привычный холодный расчёт Минхо, не научный интерес Ёнджун. Это был прямой, неприкрытый, пошлый интерес. И после недель изоляции и боли это было… лестно. Как глоток воздуха. — Ты что, собираешься добавить меня в свою коллекцию, Моренти? Записать в блокнотик: «Хан Джисон, псих, шрамы, вкус – горький, с примесью бензина»? — О, нет, коллекционирование – для скучных людей, — Лука засмеялся, когда официант принёс шампанское. Он налил два бокала, протянул один Джисону. — Я предпочитаю… наслаждаться моментом. Каждым уникальным моментом. А ты, мой дорогой корейский дикарь, – уникален. Я видел, как ты прошёл «Параболику». Это было… поэтично. И очень, очень сексуально. Риск всегда сексуален. Джисон взял бокал, выпил залпом. Игла игристого ударила в нос. — Ты пытаешься меня соблазнить? — спросил он с сарказмом. — Прямо тут? При всех? — А что? Ты слишком знаменит для публичного скандала? — Лука улыбнулся, и в его улыбке было что-то хищное. — Я слышал, ты как раз специалист по скандалам. И, судя по слухам… твои вкусы не ограничиваются прекрасным полом. Или, скажем так, не ограничивались. Пока этот ледяной принц из «Нексус» не положил на тебя свою холодную лапу. Джисон замер. Его пальцы сжали бокал так, что стекло затрещало. — Осторожнее со словами. — Ой, тронул за больное? — Лука не испугался. Наоборот, его глаза загорелись азартом. — Он контролирует тебя и на трассе, и вне её, да? Не позволяет играть с другими? Скучно. Ты же не раб. Ты – стихия. А стихию нельзя контролировать. Ей можно только… отдаться. Он наклонился через стол, и его дыхание, пахнущее дорогим табаком и мятным бальзамом, коснулось щеки Джисона. — Дай мне один вечер, Джисон. Один безумный, грязный, ни к чему не обязывающий вечер. Без правил. Без расчётов. Без этой вечной борьбы за власть. Просто… удовольствие. Я научу тебя забывать. Совсем. Я знаю места. И людей. И вещества, которые заставят твой мозг гореть ярче, чем твоя машина на прямой в Монце. Искушение было физическим, как удар током. Забыть. Хотя бы на ночь. Забыть боль в боку, забыть ледяной взгляд Минхо, забыть собственную беспомощность. Утонуть в чистом, бессмысленном, животном кайфе. Лука предлагал именно это – побег. Не через скорость, а через разврат. И Джисон, изголодавшийся по любому виду ощущений, чувствовал, как его сопротивление тает. — И что? Мы пойдём в какой-нибудь задрипанный клуб, наглотаемся таблеток, и ты трахнешь меня в грязном туалете, пока я буду видеть ангелов? — съязвил он, но в его голосе уже не было прежней отвергающей силы. — Боже, нет, — Лука сделал вид, что обиделся. — Я не варвар. У меня есть яхта. И прекрасная коллекция… всего. И приватность. Никаких грязных туалетов. Только море, звёзды и абсолютная свобода делать всё, что захочется. Звучит лучше, чем сидеть тут и киснуть? Джисон посмотрел на пустой бокал. Потом на Луку. На его уверенную, наглую физиономию. Это была плохая идея. Очень плохая. Но он уже столько недель делал только «правильные» вещи – лечился, слушался врачей, терпел молчаливое присутствие Минхо. Ему было нужно что-то неправильное. Очень. — Ладно, — хрипло сказал он. — Покажи свою яхту, Люкс. Но если на ней будет скучно, я вышвырну тебя за борт. Лука рассмеялся, сияя от победы. — О, дорогой, со мной никогда не бывает скучно. *** Яхта «Афродита» была плавучим дворцом разврата. Белая, длиной метров пятьдесят, с панорамными окнами, на которых играл отражённый свет неона изнутри. Музыка била оттуда басами, смешиваясь с запахом дорогих духов, дорогого дыма и чего-то сладковато-пряного, что Джисон узнал сразу – качественный кокаин. На борту было человек десять – красивые, молодые, разного пола, в минимальном количестве одежды. Все выглядели так, будто сошли со страниц глянца и решили немного испортиться. Луку встретили как короля. Он провёл Джисона внутрь, представил небрежно: «Друзья, это Джисон. Да, тот самый. Будьте милы». И его сразу окружили. Прикосновения. Взгляды. Предложения выпить, закурить, понюхать что-то с зеркальца. Джисон, сначала скованный, быстро растаял под напором этой беззаботной, развратной атмосферы. Он пил текилу, которую ему подносили прямо в рот с ложки с солью и лаймом. Он вдыхал белый порошок, который мгновенно ударил в мозг, прочищая все тревоги и боль, оставляя только лихорадочную, восторженную ясность. Мир заиграл яркими красками, звуки стали объёмными, а прикосновения незнакомых рук к его шее, плечам, груди – невероятно приятными. Лука наблюдал за ним с довольной улыбкой, как тренер за своим лучшим учеником. Он подошёл, обнял его за талию сзади, его губы коснулись уха Джисона. — Ну что? Лучше, чем твой ледяной замок и вечно недовольный принц, а? — Он… не принц, — с трудом выдавил Джисон, его язык уже заплетался. — Он… король. А я… его шут. — Скучно, — прошептал Лука, проводя языком по краю его уха. — Будь королём сам. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. Видишь эту девчонку? И того парня? Они оба хотят тебя. Можешь взять обоих. Или я могу присоединиться. Или просто смотреть. Всё, что захочешь. Это было слишком. Идеально. Джисон засмеялся, дико, громко. Он чувствовал себя свободным. Сильным. Желанным. Он потянулся к ближайшей девушке, смазливой блондинке в одном белье, и грубо притянул её к себе, целуя в губы. Та ответила с энтузиазмом. Парень рядом, мускулистый брюнет, прильнул к его другой стороне, его руки скользнули под рубашку Джисона. Это был хаос. Прекрасный, освобождающий хаос. И Джисон тонул в нём, пытаясь забыть всё: голос Минхо, запах больницы, свой собственный страх быть сломленным и ненужным. Он не знал, сколько времени прошло. Он оказался в какой-то каюте на мягком диване, его одежда была расстёгнута, вокруг него были тела, руки, губы. Лука где-то рядом смеялся, что-то говорил. Джисон закрыл глаза, позволяя ощущениям захлестнуть себя. И вдруг его телефон, валявшийся где-то на полу, загудел. Настойчиво. Раз. Два. Пять раз. Назойливый, реальный звук в этом мире грёз. Джисон с трудом приоткрыл глаза. Сквозь туман в голове он увидел, что на экране горит имя: «Ледяной ублюдок». Минхо. Он фыркнул и попытался отшвырнуть телефон ногой, но не попал. Звонок прекратился. Через десять секунд начался снова. — Выключи эту штуку, — пробормотал Лука, лёжа рядом, его рука скользила по животу Джисона. — Да… — согласился Джисон, но его рука сама потянулась к телефону. Какая-то часть его, самая глубокая, дремавшая под наркотиками и алкоголем, проснулась от этого назойливого гула. Он поднял аппарат, с трубами нажал кнопку ответа и поднёс к уху. — Чё надо? — прохрипел он, его голос был чужим, заплетающимся. В трубке повисла секундная пауза. Потом голос Минхо, ровный, но с той самой, леденящей тишиной перед бурей: — Где ты? — На… яхте. Веселюсь. — Джисон захихикал. — Тут классно. Ты бы не одобрил. — С кем? — С друзьями. Новыми. Очень… гостеприимными. — Моренти? — Минхо произнёс это имя так, будто выплюнул яд. — Ага. Лука. Он… интересный. Не такой зануда, как ты. Ещё одна пауза. Более долгая. Джисон почти слышал, как по ту сторону провода сжимаются челюсти. — Выходи. Сейчас же. Я за тобой приеду. — А я не хочу! — закапризничал Джисон, как ребёнок. — Я тут король! Меня все любят! Мне не нужны твои приказы! — Джисон, — голос Минхо стал тише, но от этого только опаснее. — Ты в наркотическом опьянении, на яхте у известного развратника, и завтра у тебя назначена МРТ, чтобы проверить, не осталось ли повреждений от аварии. Если ты не выйдешь в течение пятнадцати минут, я вызову береговую охрану, полицию и пару папарацци, которых специально для таких случаев держу на зарплате. Твой новый «друг» обожает скандалы, но я думаю, даже ему не понравится скандал с полицией, наркотиками и возможным обвинением в поставке веществ лицу, проходящему лечение. Выйди. На причал. Сейчас. Угроза была настолько конкретной, настолько смертоносной и настолько минховской, что даже через кайф и алкоголь она пронзила Джисона ледяной иглой. Он почувствовал, как веселье мгновенно сдувается, оставляя после себя только тошнотворный осадок и стыд. — Ты… ты не посмеешь… — Четырнадцать минут, — перебил Минхо и положил трубку. Джисон сидел, тупо глядя на потухший экран. Вокруг него всё ещё крутились люди, смеялись, но теперь это казалось фальшивым, гротескным. Лука потянул его за руку. — Эй, кто это был? Твой страж? Не обращай внимания. Выпей ещё. Джисон оттолкнул его руку, с трудом поднялся. Мир закачался. — Мне… нужно идти. — Что? Уже? Мы же только начали! — Лука надулся, но в его глазах промелькнуло раздражение. — Не говори, что ты и вправду слушаешься этого корейского робота. — Я не слушаюсь, — пробормотал Джисон, нащупывая свою куртку. — Я… я просто устал. Он кое-как оделся и, спотыкаясь, выбрался на палубу. Ночной воздух немного прочистил голову, но тошнота и стыд остались. Он дошёл до причала и сел на бордюр, опустив голову на колени. Через десять минут к причалу, бесшумно, подкатил чёрный «Мерседес» G-класса. Из водительской двери вышел Минхо. Он был в чёрных джинсах и чёрной водолазке, его лицо в свете уличных фонарей было вырезано из мрамора. Он подошёл, остановился перед сидящим Джисоном и смерил его взглядом с ног до головы. Джисон понимал, как он выглядит: помятый, с расстёгнутой рубашкой, с пустым, пьяным взглядом, пахнущий алкоголем, чужими духами и запрещёнными веществами. — Вставай, — сказал Минхо без эмоций. Джисон попытался встать, но его занесло. Минхо схватил его за локоть, жёстко, почти больно, и потащил к машине. Он не помогал. Он помещал его. Затолкал на пассажирское сиденье, пристегнул ремнём, как ребёнка, и захлопнул дверь. Они ехали молча. Минхо смотрел на дорогу, его профиль был напряжённым. Джисон сидел, уставившись в окно, чувствуя, как похмелье и стыд начинают давить на него с невероятной силой. — Весело было? — наконец спросил Минхо, не поворачивая головы. — Да, — буркнул Джисон, хотя это была ложь. — Поздравляю. Ты только что поставил под угрозу всю свою карьеру. И мою репутацию. И шансы команды на чемпионство, если в тебе найдут следы наркотиков в крови. — Тебе всегда только карьера и репутация важны? — взорвался Джисон, повернувшись к нему. Его голос дрожал от ярости и самоотвращения. — А я что? Я должен сидеть в четырёх стенах и ждать, пока ты соизволишь уделить мне внимание? Мне было плохо. Мне было скучно! Мне нужно было хоть что-то почувствовать, кроме этой ебучей боли. — И ты решил почувствовать это в постели у Луки Моренти? — Минхо резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул настоящий, дикий огонь. — Ты, который кричал мне о том, что мы связаны, что мы друг для друга всё? Ты так быстро меняешь свои убеждения? Или тебе просто нужен был любой, кто готов был тебя трахнуть, лишь бы забыть, что ты сломлен? Слова ударили точно в цель. Джисон ахнул, словно его ударили. — А что ты предложил? — выкрикнул он. — Холодные взгляды? Деловые разговоры? Ты после Монце вёл себя так, будто я тебе в тягость! Как будто моя авария испортила твои идеальные планы! Ты даже спасибо нормально не сказал, что я жив остался! — Я ТЕБЯ ВЫТАЩИЛ ИЗ РАЗБИТОЙ МАШИНЫ! — заорал Минхо, ударив ладонью по рулю. Машину дёрнуло. Он резко свернул на обочину и заглушил двигатель. В темноте было слышно только их тяжёлое дыхание. — Я стоял там и думал, что ты мёртв. А потом я узнал, что кто-то копается в твоём прошлом, и я поехал в ту дыру, из которой ты выполз, и громил её, чтобы защитить тебя. Я стал тем, кого ненавижу, ради тебя. А ты… ты благодаришь меня тем, что идешь на яхту к первому встречному ублюдку, который пообещал тебе наркоту и секс! — Его голос сорвался. Он отвернулся, глядя в тёмное окно. — Может, я и правда тебе в тягость. Может, я и есть тюрьма. Но, блять, Джисон, это тюрьма, которую мы построили вместе. И если ты хочешь сбежать… скажи прямо. Не нужно устраивать эти дешёвые побеги с помощью таких, как Моренти. Джисон сидел, оглушённый. Он никогда не слышал, чтобы Минхо так говорил. Срывающимся голосом, с такой болью и яростью. Он всегда думал, что его собственные чувства – это ураган, а у Минхо внутри – вечная мерзлота. А оказалось, подо льдом – вулкан. — Я… я не хотел сбежать, — пробормотал он, глядя на свои руки. — Я хотел… забыть, что я слабак. Что я зависим от тебя. От твоего мнения. От твоего… всего. — Ты и есть слабак, — тихо сказал Минхо, всё ещё не глядя на него. — И я – тоже. Мы оба слабые, сломанные, больные ублюдки. И мы держимся друг за друга, потому что другого выбора нет. Потому что без этого… без этой войны, без этой ненависти, без этой… связи, мы развалимся на куски. Так что не нужно искать забвения у кого-то ещё. Его нет. Есть только мы. И этот ад. Принимай или… — он обернулся, и его глаза в темноте горели, как угли, — …или найди в себе силы добить меня окончательно. Но не унижай нас обоих такими спектаклями. Джисон смотрел на него. На этого человека, который только что признался в своей слабости. Который громил мир ради него. Который сейчас сидел, сжав руль так, что костяшки побелели, и выглядел более уязвимым, чем когда-либо. — Прости, — выдохнул Джисон, и это слово далось ему невероятно трудно. — Не надо, — отрезал Минхо, завёлся и снова выехал на дорогу. — Просто… не делай так больше. Если тебе нужно забыть… скажи мне. Мы найдём способ. Наш. Не такой… дешёвый. Они доехали до виллы в тишине. Когда они вошли внутрь, Минхо прошёл прямо к себе. Джисон остался стоять в холле. Потом он медленно поднялся наверх, пошёл не в свою комнату, а к двери Минхо. Он постоял секунду, потом толкнул её. Дверь была не заперта. Минхо стоял у окна, спиной к нему. — Что? — спросил он, не оборачиваясь. Джисон подошёл сзади и обнял его. Не страстно. Не по-пошлому. Просто обнял, прижавшись лбом к его спине. Минхо замер, потом медленно расслабился. — Я ненавижу тебя, — прошептал Джисон ему в спину. — Знаю, — так же тихо ответил Минхо. — И я тебя. — Но ни у кого другого я этого не хочу. — Да. Только у меня. Они стояли так в темноте, два сломанных человека в объятиях друг друга, в своей собственной, уродливой, единственно возможной версии близости. За окном мерцали огни Монако, а на яхте «Афродита» Лука Моренти, наверное, уже нашёл себе новое развлечение. Но здесь, в этой тишине, была война, которая была страшнее и реальнее любого забвения. И они обещали вести её дальше. Только друг против друга. Только так. *** Утро после яхты было похоже на похмелье, помноженное на чувство вины и запекшуюся кровь под ногтями. Джисон проснулся в своей кровати, один. Солнечный свет резал глаза, как битое стекло. Каждая мысль в голове была тяжёлой, липкой, отдавала в виски тупой болью. — Ну и что, гений? Накушался, нанюхался, чуть не дал себя трахнуть первому встречному гламурному ублюдку. А потом приполз обратно, как побитая собака. Молодец. Охуенный бунт. — Он сел на кровати, опустил голову в ладони. В ушах звенело. От наркотиков? От стыда? От крика Минхо в машине? Всего понемногу. — И что он там орал? «Не унижай нас обоих». Блядь, да я и себя-то унизить не успел как следует, только начал, а он уже влетел, как ревизор с чеком. Не дал разгуляться. Контролирует. Всегда контролирует. Даже мое дерьмо хочет контролировать. Он поднялся, пошёл в ванную. Посмотрел в зеркало. Лицо было бледным, под глазами – синяки, будто его не на яхте развлекали, а в подворотне били. Он плеснул в лицо ледяной воды. — Зачем я это сделал? Правда, зачем? Чтобы досадить ему? Чтобы проверить, приедет ли? Ну приехал, блядь. Приехал и устроил истерику, как ревнивая тёлка. А я чего хотел? Чтобы он равнодушно сказал «ну и ладно»? Да хуй бы там. Он бы тогда точно полицию прислал. Или сам приехал бы и утопил меня в этом долбаном море. Ладно, хоть так. Хоть так, а не равнодушно. Он вышел из ванной, натянул первые попавшиеся штаны и пошёл на кухню. Минхо уже был там. Сидел за столом с чашкой чёрного кофе и планшетом. Выглядел… обычным. Безупречно обычным. Как будто вчера не было никакой яхты, никаких криков в машине, никаких объятий в темноте. Эта его способность стирать прошлое, как ластиком, бесила Джисона больше всего. — Кофе есть, — сказал Минхо, не глядя на него. — Спасибо, что разрешаешь, ваше высочество, — буркнул Джисон, наливая себе чашку. Кофе был горьким и крепким. То, что нужно. — Планы на день? Опять сидеть и смотреть, как мигают циферки на экране? — У тебя в одиннадцать МРТ, — ровно ответил Минхо. — Я тебя отвезу. — О, какой заботливый. А потом? Повесишь на шею табличку «Осторожно, кусается» и будешь водить на поводке? Минхо наконец поднял на него глаза. Они были пустыми, как всегда. Но Джисон научился видеть мельчайшие трещинки. — Потом ты будешь отдыхать. И готовиться к симулятору. Ты уже пропустил слишком много. — Ага, готовиться. Сидеть в этой клетке и готовиться. Пока ты катаешься и побеждаешь. Удобно. — Это твоя вина, что ты в клетке, — холодно заметил Минхо. — Никто не заставлял тебя лезть в ту «Параболику» как идиот. — Ой, да пошёл ты! Ты же сам сказал «пробуй»! Ты дал добро! — Я сказал «пробуй», а не «убейся». Есть разница. Но для твоего воспалённого мозга, наверное, нет. Джисон швырнул свою чашку в раковину. Фарфор со звоном разбился. — Вот что я думаю о твоей разнице! Мне надоели твои умные слова! Ты думаешь, ты всё знаешь? Что мне нужно? Что я чувствую? Ты понятия не имеешь! Минхо медленно отложил планшет. Поднялся. Подошёл к нему. Они стояли нос к носу, как два петуха. — Я знаю, что ты чувствуешь, — тихо сказал Минхо. — Потому что я чувствую то же самое. Ярость. Беспомощность. Желание всё сломать. Но я не бегу на первую попавшуюся яхту, чтобы забыться в постели у кого попало. Я остаюсь. И делаю то, что должен. Даже если это противно. Даже если хочется сжечь всё к чёртовой матери. — Потому что ты железный! Потому что у тебя нет чувств! Ты просто… машина! — Машина? — Минхо усмехнулся, и это был страшный, безрадостный звук. — Машина не просыпается ночью в холодном поту от того, что ей снится, как разбивается твоя тачка. Машина не тратит миллионы на то, чтобы вытащить из грязи старые фотографии какого-то наркомана-неудачника. Машина не… — он запнулся, сжал челюсти. — Машине всё равно. А мне – нет. И это хуже. Потому что я не умею с этим жить. Но я научился. Научился запихивать это так глубоко, что даже сам почти забываю. А ты… ты вываливаешь это на всеобщее обозрение. Как рвоту. И ждёшь, что я буду это убирать. Джисон замер. Эти слова, сказанные спокойно, без крика, били куда точнее любой истерики. — Ты… ты боишься за меня? — спросил он, не узнавая свой собственный голос. — Я боюсь того, что со мной будет, если тебя не станет, — честно выдохнул Минхо. Он отвернулся, снова подошёл к столу, но не сел. Просто стоял, опершись руками о столешницу, смотря в стену. — Ты стал моей болезнью, Джисон. Частью моего безумия. И если ты исчезнешь… эта часть останется пустой. А я не знаю, что будет жить в этой пустоте. Может, ничего. А может, что-то похуже. В кухне повисла тишина. Только тикали часы. Джисон смотрел на его спину, на напряжённые плечи под тонкой тканью рубашки. Он всегда думал, что Минхо сильнее. Что он – скала, а он, Джисон, – волны, которые бьются о неё. А оказалось, скала треснута. И держится только за счёт того, что волны её обтачивают. Без них она рассыпется в песок. — Знаешь что? — хрипло сказал Джисон. — Ты – ебанутый. И я – ебанутый. И мы оба настолько в говне, что уже даже не пахнем. — Да, — согласился Минхо, не оборачиваясь. — И я, наверное, всё равно буду делать все хуёво. Потому что я так устроен. — Скорее всего. — И ты будешь меня за это ненавидеть. — Обязательно. — И мы будем так продолжать. До самого конца. — До самого. Джисон подошёл к столу, сел напротив него. — Ладно. Вещи меня на это долбаное МРТ. Посмотрим, не вышибло ли мне там последние мозги. Хотя, судя по всему, их и не было. Минхо наконец повернулся. В его глазах не было ни улыбки, ни тепла. Была только усталая решимость. — Одевайся. Машина ждёт. *** МРТ прошло без происшествий. Врачи сказали, что серьёзных повреждений нет, но мозг «перенёс серьёзную травму» и нуждается в покое. Джисон слушал это, едва сдерживая зевоту. Покой. Отличное слово. Как раз для него. По дороге обратно в машине Минхо вдруг сказал: — Послезавтра мы летим в Сильверстоун. На тесты новой аэродинамики. Джисон насторожился. — «Мы» – это кто? — Я и ты. Ёнджун будет там. — А я что, уже могу? — За руль – нет. Но ты будешь смотреть. И учиться. Сидя рядом со мной в машине сопровождения. Или в боксах. Но не на яхте. — О, какой оригинальный план. Буду сидеть и смотреть, как ты носишься. Моя любимая забава. — Если хочешь, можешь комментировать. Своим уникальным словарным запасом. Джисон фыркнул. Но внутри что-то ёкнуло от странного предвкушения. Быть рядом. На трассе. Даже не за рулём. Но быть частью этого. Не выброшенным на обочину. — Ладно. Полетим. Посмотрю, как ты без меня справляешься. *** Сильверстоун встретил их промозглым ветром и низким серым небом. Атмосфера в боксах «Нексус» была деловой. Все знали, что Джисон здесь в роли зрителя, и относились к нему с осторожной почтительностью, смешанной с жалостью. Это бесило его не меньше, чем боль в боку. Он стоял у мониторов, укутавшись в толстовку с капюшоном, и смотрел, как Минхо выводит машину на трассу. Звук мотора, даже приглушённый, отзывался в его груди знакомой дрожью. Его руки сами сжались, вспоминая ощущение руля. — Смотри, как он едет. Плавно. Точно. Без единой ошибки. Как робот. Ни капли риска. Ни грамма безумия. Скукотища. Но по мере того как круги шли, а время улучшалось, Джисон начал замечать другое. Да, Минхо был точен. Но в этой точности была ярость. Каждое торможение было на грани, каждый выход из поворота – с максимальным ускорением. Он не лихачил. Он выжимал из машины всё, что можно, холодным, методичным способом. И это было по-своему впечатляюще. Ёнджун, стоявшая рядом с Джисоном, кивнула в сторону экрана. — Смотри на график продольных ускорений. Он держит машину на грани срыва задней оси, но не переступает её. Это требует невероятного чувства. И нервов. — У него, блядь, стальные, эти нервы, — пробурчал Джисон. — Нет, — покачала головой Ёнджун. — Он просто научился не слушать их. Как и ты не слушаешь свой инстинкт самосохранения. Просто с разных сторон. Минхо вернулся в боксы, заглушил двигатель. Вылез из машины, снял шлем. Его лицо было влажным от пота, но дыхание ровным. Он подошёл к ним, его взгляд скользнул по Джисону. — Ну? Критикуешь? — Пиздец как скучно, — немедленно отозвался Джисон. — Я чуть не уснул. Ты в повороте «Копс» мог взять на пять сантиметров уже. И тормозить позже. Минхо поднял бровь. — Позже? Машину бы занесло. — А ты бы поймал, не ной. — Это не нытьё. Это расчёт. — Расчёт для слабаков. Они уставились друг на друга. Инженеры замерли. Ёнджун вздохнула. — Можете продолжить этот… обмен мнениями позже. Сейчас данные показывают вибрацию в новой системе передних стабилизаторов. Нужно менять настройки. Минхо кивнул и пошёл к инженерам. Джисон остался стоять на месте. Он чувствовал странное возбуждение. Он был здесь. В своей стихии. Даже как наблюдатель. И он мог влиять. Словами. Пусть даже злыми, грубыми. Но Минхо слушал. Не всегда соглашался, но слушал. Весь день прошёл в таком режиме. Минхо тестировал, Джисон комментировал, часто переходя на мат и сарказм. Минхо парировал холодной логикой. Это был их старый танец, но на новой площадке. Без риска для жизни Джисона, но с тем же накалом. К вечеру, когда тесты закончились и команда начала сворачиваться, Джисон подошёл к Минхо, который изучал итоговые графики на планшете. — Ну что, доволен? Нашлёпал красивых циферок? — Данные удовлетворительные, — ответил Минхо, не глядя на него. — Аэродинамика работает на 7% лучше модели. — Ура. Можно идти праздновать. Выпьем? — Джисон сказал это как вызов. Минхо поднял глаза. — Ты же на обезболивающих. — А ты – нет. Можешь выпить за нас обоих. Или боишься, что я, даже трезвый, достану тебя своими разговорами? Минхо отложил планшет. — Ладно. Один бокал. В баре отеля. Не здесь. *** Бар в их отеле был пафосным и почти пустым. Они сели в углу, у окна, за которым темнела английская равнина. Минхо заказал виски. Джисон – воду с газом. Иронично, но факт. Первые минуты прошли в молчании. Потом Джисон сказал: — Спасибо. Что взял с собой. — Не за что. Ты всё равно бы сбежал и нашёл себе приключений, — сухо заметил Минхо. — Верно. Мог бы пойти в паб и подраться с каким-нибудь пьяным фермером. А так хоть польза какая-то. Над тобой поиздевался. — Да, это твоя основная функция. Джисон усмехнулся. — А у тебя какая? Контролировать меня? — Сдерживать. Чтобы ты не разнёс всё к хуям, включая себя. — Благородная миссия. Они помолчали. Минхо отхлебнул виски. — Завтра ещё один день тестов. Ты будешь там. — Это приказ? — Просьба. Джисон удивился. — Ого. Ты умеешь просить? — Редко. Не привыкай. Джисон покрутил стакан в руках. — Ладно. Буду. Может, ещё чего умного скажу. — Сомневаюсь. Но попробуй. Они снова замолчали. Но это молчание уже не было неловким. Оно было… общим. Как будто после всей этой драмы, яхты, криков, они нашли новый, временный компромисс. Не мир. Перемирие. На почве общего дела. — Эй, Минхо, — тихо сказал Джисон. — Что? — Я всё равно буду делать хуёво. Предупреждаю. — Я знаю. — И ты всё равно будешь меня за это ненавидеть. — Обязательно. — И мы будем так продолжать. Минхо посмотрел на него. В его глазах в отражении огней бара мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку. — До самого конца, — повторил он их утреннюю фразу. — До самого, — кивнул Джисон. Он поднял свой стакан с водой. Минхо – со виски. Они чокнулись. Тихий, незначительный звук в почти пустом баре. Но для них это было больше, чем любые громкие клятвы. Это было подтверждение. Их войны. Их перемирия. Их общего, уродливого, единственного возможного пути. Потом они допили свои напитки и пошли к лифту. Каждый – в свою комнату. Но на этот раз дверь между их номерами не казалась такой уж непреодолимой стеной. Она была просто дверью. За которой находился другой такой же ебанутый, как и он. И это было почти… утешительно. Джисон лёг в кровать, уставился в потолок и подумал: Ну вот. Снова в игре. Не за рулём, но рядом. И он… он не вышвырнул меня. Не сдал в утиль. Даже после яхты. Значит, ещё не всё потеряно. Значит, этот долбаный ад ещё не кончился. И слава богу. Потому что я, блядь, не знаю, что буду делать, когда он кончится. *** Следующий день тестов в Сильверстоуне начался с дождя. Холодного, пронизывающего, английского дождя, который превращал трассу в зеркало и высасывал из души последние остатки энтузиазма. Джисон, стоя под навесом боксов в толстовке с капюшоном, курил и смотрел, как машину Минхо готовят к мокрым заездам. Ёнджун, похожая на злого мокрого кота в огромном непромокаемом комбинезоне, отдавала последние указания. — Ты как, не замёрз? — раздался рядом голос. Не Минхо. Лука Моренти. Он подошёл, сияя белозубой улыбкой в обрамлении капюшона ярко-розовой непромокайки команды «Вулкан». — Видел вчера тебя на пит-лейн. Уже на ногах? Или это призрак? Джисон повернулся медленно, выпуская дым в сторону итальянца. — Призрак, который может тебе в ебло дать, если не отвалишь. — Ой, какой колючий, — не смутился Лука. Он прислонился к стойке рядом, его взгляд скользнул по Джисону оценивающе. — Слышал, тебя отстранили от гонок. Печалька. Но, вижу, скучать не дают. Ли Минхо держит тебя на коротком поводке даже здесь. Мило. — Тебе-то какая разница? — огрызнулся Джисон, но внутри что-то ёкнуло. «На коротком поводке». Прямо в точку. — Просто наблюдаю, — пожал плечами Лука. — Интересная динамика. Он – холодный, контролирующий. Ты – взрывной, непредсказуемый. И вы связаны. Как… ну, как собака и её очень строгий хозяин. Только с элементами садомазохизма. Забавно. Джисон швырнул окурок в лужу. — Заткнись, Моренти. Твои дешёвые психоанализы меня не интересуют. — Дешёвые? Дорогой, я – специалист по сложным отношениям, — усмехнулся Лука. — Сам состою в них постоянно. Но мои… они весёлые. Без этого вечного напряжения. Без необходимости всё контролировать. Мы просто… развлекаемся. Как на яхте. Помнишь? Жаль, тебя так быстро увели. Мы только начали. В этот момент из боксов вышел Минхо, уже в комбинезоне, с шлемом в руке. Его взгляд сразу нашёл Джисона и Луку. Он не изменился в лице, но атмосфера вокруг него стала холоднее на пару градусов. Он подошёл прямо к ним. — Моренти, — сказал он, кивком обозначая присутствие. — Твоя команда в другом конце паддока. Заблудился? — Просто зашёл поздороваться со старым другом, — улыбнулся Лука, не смущаясь. — Как тесты, Ли? Говорят, новая аэродинамика у вас – просто сказка. Жаль, некому её по-настоящему проверить. – Он многозначительно посмотрел на Джисона. Минхо проигнорировал намёк. — У нас работа. — Конечно, конечно, — Лука поднял руки в защитном жесте. — Не буду мешать. Джисон, если станет скучно… ты знаешь, где меня найти. Моя яхта теперь в Саутгемптоне. Покомфортнее будет. – Он подмигнул и, насвистывая, побрёл прочь. Джисон чувствовал, как на него давит взгляд Минхо. Он повернулся. — Что? — Ничего, — холодно сказал Минхо. — Просто удивительно, как быстро ты находишь… единомышленников. — Он сам подошёл! Я его не звал! — Я и не говорю, что звал. Но ты и не отправил его к чёрту так, чтобы он больше не подходил. Значит, тебе нравится внимание. Джисон фыркнул. — Ой, да иди ты. Ты что, ревнуешь? Минхо не ответил. Он просто ещё секунду смотрел на него тем ледяным, аналитическим взглядом, потом развернулся и пошёл к своей машине. Вот блядь, — подумал Джисон. — Опять этот взгляд. Как будто я – сбой в его программе, который нужно починить. А Моренти… этот кретин просто хочет потыкать палкой в наше гнездо. И у него получается. Тесты в дождь были короткими и осторожными. Минхо проехал несколько кругов, собирая данные о поведении машины на мокрой трассе. Джисон смотрел, но его мысли были далеко. Он думал о словах Луки. «На коротком поводке». «Садомазохизм». И о том, как Минхо не ответил на вопрос про ревность. — А он ревнует? К Моренти? Да хуй там. Он просто боится, что я опозорю команду. Или себя свяжу с кем-то, кто потом наболтает лишнего в прессе. Дело, а не чувства. Всегда дело. Он смотрел, как машина Минхо въезжает в боксы, и чувствовал странную пустоту. Раньше сама мысль об их связи, какой бы уродливой она ни была, давала ему энергию, цель. Сейчас она казалась… шаблонной. Предсказуемой. После тестов, пока Минхо был на дебрифинге с инженерами, Джисон снова столкнулся с Лукой. Тот как будто караулил его у выхода из паддока. — Ну что, посмотрел, как твой хозяин работает? — спросил Лука, закуривая тонкую сигарету. — Отвали, — беззвучно сказал Джисон, пытаясь пройти мимо. — Серьёзно, Джисон, — Лука шагнул наперерез. — Я тебе не враг. Мне просто интересно. Ты же явно не счастлив в этой… клетке. Почему бы тебе не вырваться? Хотя бы на время. У меня предложение. Не яхта. Дело. Джисон остановился. — Какое ещё дело? — Гонка. Не официальная. Закрытая. Только для своих. В горах, под Турином. Ночью. Без правил. Без камер. Только машины, дорога и адреналин. Та, на которой ты когда-то вырос. Я приглашаю тебя. Только тебя. Без твоего надзирателя. Что скажешь? Искушение было подобно удару тока. Ночная, нелегальная гонка в горах. То, чем он жил до «Нексус». Риск, скорость, чистое безумие без оглядки на контракты и пиар. — Зачем тебе я? — с подозрением спросил Джисон. — Потому что ты – легенда в этих кругах, даже если сам этого не понимаешь, — улыбнулся Лука. — И потому что я хочу посмотреть, на что ты способен, когда тебя никто не держит за руку. Это будет… красиво. Или смертельно. Как всегда. Всё, как ты любишь. Джисон молчал. Его сердце колотилось. Это было именно то, чего ему не хватало. Не контролируемый тест. Не симулятор. Дикий, настоящий вызов. — Когда? — Послезавтра. Я пришлю координаты. Приезжай, если не струсишь. Или если твой хозяин отпустит. – Лука усмехнулся и ушёл, оставив Джисона стоять под дождём с бушующим внутри ураганом. *** Вечером в отеле Джисон не мог усидеть на месте. Он ходил по номеру из угла в угол, мысли метались, как тигры в клетке. Гонка. В горах. Ночью. Без Минхо. Без команды. Как в старые времена. Просто он, машина и опасность. Это был шанс снова почувствовать себя собой. Не «активом», не «проблемой», не «шутом». Гонщиком. Дикарём. Но был и голос, тихий и противный, очень похожий на внутренний голос Минхо: Это ловушка. Моренти что-то замышляет. Или просто хочет посмотреть, как ты разобьёшься. Или хочет скомпрометировать тебя и «Нексус». Ты сейчас слаб. Ты только что выкарабкался после аварии. Это самоубийство. Да пошёл ты! — кричал в ответ другой голос, его собственный, дикий. — Это жизнь! Настоящая! Не их стерильная, просчитанная херня! Я должен поехать! Доказать себе! Доказать ему! Он вышел на балкон, закурил. Дождь прекратился, небо затянуло тяжёлыми тучами. Дверь на соседний балкон, который принадлежал Минхо, была приоткрыта. Из-за неё доносился тихий звук – Минхо говорил по телефону. Деловым, ровным тоном. О чём-то связанном с поставками. Джисон прислушался. — …да, я понимаю. Риски высоки. Но мы должны уложиться в сроки перед Спа. Если придётся, заплатим премию за срочность… Нет, переговоры с профсоюзом я проведу лично. Они поймут. Либо бонусы, либо мы найдём других подрядчиков… Да. Завтра пришлю подтверждение. Обычная рутина. Мир цифр, контрактов, переговоров. Мир, в котором Джисон был чужим. Мир Минхо. А там, в горах под Турином… там был его мир. Мир, из которого он вышел, но который никогда не отпускал до конца. Он бросил окурок вниз и вошёл обратно в номер. Решение созрело. Он поедет. Не для того, чтобы сбежать от Минхо. Чтобы напомнить себе, кто он. А потом… потом он вернётся. Или не вернётся. Но это будет его выбор. Его риск. Его жизнь. Он сел на кровать, взял телефон. Лука уже прислал координаты – удалённый горный серпантин, точка сбора в полуразрушенном придорожном кафе. Время – полночь послезавтра. Джисон сохранил сообщение, потом стёр его. На всякий случай. Дверь в его номер открылась без стука. Вошёл Минхо. Он был без пиджака, рубашка расстёгнута. — Завтра утром вылетаем в Мюнхен, — сказал он. — На встречу с новым поставщиком шин. Ты летишь со мной. Джисон поднял на него глаза. — А если я не хочу? — Ты хочешь. Потому что это касается характеристик твоей машины. Твоё мнение там будет нужно. — Моё мнение? — Джисон усмехнулся. — Ты же его никогда не слушаешь. — Слушаю. Просто не всегда следую ему. Есть разница. – Минхо подошёл ближе, его взгляд стал пристальным. — Что с тобой? Ты какой-то… возбуждённый. — Дождь надоел. И эти тесты. И твоё вечное планирование. — Это моя работа. — А у меня какая? — Джисон встал, чтобы быть на одном уровне. — Сидеть и смотреть? Комментировать? Я не для этого сюда вернулся, Минхо. Я гонщик. А не консультант по каким-то долбаным шинам! Минхо смотрел на него, и в его глазах мелькнуло понимание. — Ты рвёшься назад. На трассу. Это нормально. Но нужно время. — Время, время! А что, пока у меня это время есть, я должен просто… ждать? Деградировать? Становиться таким же, как ты? Ходить на встречи и говорить о «бонусах» и «подрядчиках»? — Нет, — тихо сказал Минхо. — Ты не станешь таким, как я. Ты не сможешь. Это не в твоей природе. Но ты можешь научиться терпению. Хотя бы немного. — Терпение – для трусов, — выдохнул Джисон. Он повернулся к окну. — Ладно. Полечу в твой Мюнхен. Посмотрю, как ты будешь умничать с этими шинниками. Минхо не уходил. Он стоял сзади, и Джисон чувствовал его присутствие, как физическое давление. — Джисон, — сказал он наконец. — Не делай ничего глупого. Джисон обернулся. — Например? — Например, не соглашайся на авантюры от таких, как Моренти. Он не друг. Он – конкурент. И он знает твои слабости. — А какие у меня слабости? — съязвил Джисон. — Ты жаждешь признания. Не как чемпиона. Как того самого дикаря из подворотни, который всех может обогнать. И он предлагает тебе именно это. Заплатит он другой монетой. Не деньгами. Скандалом. Или твоим здоровьем. Или тем, что отнимет у меня то немногое, что у меня есть. Они смотрели друг на друга в тишине номера. Джисон понимал, что Минхо прав. Но понимание это только разжигало в нём бунт. — А что у тебя есть? — спросил он. — Кроме этой своей империи из стекла и стали? Кроме меня, твоего личного сумасшедшего? — Только это, — честно ответил Минхо. — И мне этого достаточно. Но мне не хватит, если ты сломаешься окончательно. Потому что тогда всё это… всё это будет просто работой. А я ненавижу просто работу. Он развернулся и ушёл, оставив дверь открытой. Джисон остался стоять у окна, глядя на его удаляющуюся спину. Слова Минхо висели в воздухе. «Только это». Он, Джисон, был частью «этого». Частью чего-то, что для Минхо значило больше, чем просто бизнес. Это было признание. Почти что признание в чувствах. Только сказанное их языком – языком зависимости, одержимости и взаимного разрушения. Он посмотрел на телефон. Координаты от Луки были стёрты, но засели в памяти. Послезавтра. Ночь. Горы. Что выбираешь, ублюдок? – спросил он себя. – Доказать что-то самому себе в какой-то дешёвой, опасной гонке? Или остаться здесь, в этой душной, контролируемой реальности, но быть… частью чего-то? Пусть и ебанутого. Пусть и больного. Но своего. Он не знал ответа. Но знал, что до послезавтра есть время. И что этот выбор, возможно, будет самым важным в его жизни. Потому что это был выбор не между гонкой и покоем. А между двумя видами безумия. Одно – дикое, свободное, одинокое. Другое – сковывающее, болезненное, но… общее. Он лёг в кровать и закрыл глаза. Перед ним стоял образ – тёмный горный серпантин, окутанный туманом, и огненно-красный силуэт его «Молнии» (о, он бы взял её, конечно), мчащийся в никуда. А рядом – образ Минхо, сидящего в пустом кабинете «Нексус», смотрящего на экран с телеметрией, на котором больше не будет его, Джисона, диких, непредсказуемых данных. Чёрт, — подумал он. – Даже в своих фантазиях о побеге я оставляю его одного. Что со мной не так? Ответа не было. Только дождь, снова застучавший по оконному стеклу, и тяжёлое, неспокойное ожидание того, что принесёт день послезавтра.