Пока кровь стынет на тахометре

Ненависть, свечи и автомобиль из кошмара Дни перед Монце пролетели в монотонном гуле симуляторов, разбора полётов и технических брифингов. Напряжение между Минхо и Джисоном не исчезло, но кристаллизовалось, превратилось в нечто твёрдое и молчаливое, как лёд в глубокой трещине. Они общались только по делу, коротко, без подтекстов. Ёнджун, казалось, была единственной, кто выигрывал от этой холодной войны — оба пилота вымещали свои невысказанные эмоции на тренировках, выдавая всё более точные и быстрые круги. Джисон погрузился в предложенную ей программу с фанатизмом отчаяния. Он медитировал (и ненавидел каждую секунду), он анализировал свои реакции, он учился распознавать тот момент, когда ярость начинала затуманивать восприятие. Это было похоже на попытку приручить дикого зверя, сидящего у него в груди, — зверь рычал и брыкался, но понемногу начинал слушаться. Отчасти. Он даже начал понимать логику Минхо — ту самую, которую раньше презирал. Каждая его победа была не случайностью, а результатом тысяч мелких, правильных решений. И Джисон, скрипя зубами, начал учиться делать эти решения. Не потому, что хотел быть как он. А потому, что хотел победить его его же оружием. Он почти забыл о собственном дне рождения. Эта дата никогда не значила для него ничего хорошего. В детстве это был либо лишний повод для отцовского гнева («Чего улыбаешься, дармоед?»), либо полное забвение. Позже, в подпольных гонках, день рождения отмечали очередной дозой и гонкой на выживание. С тех пор он старался не вспоминать. Это был просто ещё один день. Но Минхо был человеком, для которого информация — это валюта, а контроль — религия. Личное дело Джисона, как и любого актива «Нексус», лежало у него в столе. И однажды вечером, за неделю до Монце, просматривая отчёт о медицинских обследованиях команды (чтобы убедиться, что никто не скрывает травм), его взгляд упал на дату рождения. 27 апреля. Завтра. Он откинулся в кресле. Завтра. И ни слова. Ни намёка. Джисон вёл себя как обычно — саркастично, взрывоопасно, ходил полностью погружённый в тренировки. Никаких ожиданий. Никаких намёков. Что-то ёкнуло в груди Минхо — не сентиментальность, нет. Что-то более сложное. Понимание. Они были зеркалами, отражающими самые тёмные уголки друг друга. И в этом отражении Минхо видел не просто врага или навязчивую идею. Он видел мальчишку из трущоб, у которого никогда не было настоящего дня рождения. Который научился ненавидеть этот день, как и всё остальное, что могло намекнуть на слабость, на потребность в чём-то хорошем. Идея родилась мгновенно, холодная, чёткая и абсолютно безумная. Он набрал номер своего личного ассистента в Сеуле, не обращая внимания на разницу во времени. — Ким. Мне нужен автомобиль. Конкретная модель: «Agera RS». Конфигурация — максимальная. Цвет — киноварно-красный. Без каких-либо опознавательных знаков, логотипов. Чистый карбон и краска. — Он сделал паузу. — И его нужно доставить в Лос-Анджелес. К полуночи по местному времени. В трубке повисло изумлённое молчание. — Сэр… это практически невозможно. Даже с учётом… — Сделайте невозможное, — перебил Минхо ледяным тоном. — Арендуйте грузовой самолёт. Заплатите любые премии. Автомобиль должен быть здесь. К полуночи. Если его не будет, следующее, что вы будете организовывать — это собственную похоронную церемонию. Поняли? Голос в трубке стал подобострастно-испуганным. — Понял, сэр. Будет сделано. Минхо положил трубку. Потом набрал другой номер — управляющему их виллой в Лос-Анджелесе. — Завтра вечером, после восьми, я хочу, чтобы весь персонал покинул виллу. Оставьте всё необходимое для ужина на двоих в холле. И… торт. Простой. Шоколадный. Со свечами. — Свечи с цифрой, сэр? — Без цифр. Просто свечи. Он закончил звонок и сел в темноте. Что он делал? Это был жест слабости. Иррациональный. Дорогой. Глупый. Джисон, скорее всего, высмеет его. Или, что хуже, не поймёт. Но Минхо не мог остановиться. Это был вызов. Не Джисону. Самому себе. Сможет ли он, Ли Минхо, чьё сердце было ледяным комом, сделать что-то… простое? Человеческое? Не для тактической выгоды. Не для контроля. А просто потому, что… потому что. Он чувствовал себя идиотом. Но план был запущен. *** Следующий день прошёл как обычно. Тренировки, брифинги. Джисон ничего не подозревал. Он был сосредоточен на предстоящей Монце, на новых настройках машины, на борьбе с собой. К вечеру он почувствовал странную опустошённость — знакомое чувство в этот день года. Он решил пойти в спортзал виллы, чтобы загнать себя физической болью. Вилла была непривычно тихой. Персонала нигде не видно. В холле, на низком столике, горели свечи, стояли покрытые серебряными крышками блюда и… торт. Простой, шоколадный, с воткнутыми в него еще не заженными свечами. Джисон остановился как вкопанный. Он смотрел на этот идиотски-трогательный набор, и в голове сначала была пустота, потом — волна цинизма. Кто-то из команды? Феликс? Хёнджин, если бы он был здесь? Но они бы знали, что он ненавидит этот день. И тут он услышал шаги. Минхо спускался по лестнице. Он был в простых чёрных брюках и тёмно-синей водолазке. На его лице не было привычной маски. Было что-то другое — неловкость? Нет, не совсем. Решимость. — Что это? — хрипло спросил Джисон, указывая на стол. — Ужин, — просто сказал Минхо. — Я вижу. И почему он здесь? Где все? — Я их отпустил. — И… торт? — Джисон заставил себя рассмеяться, но смех получился деревянным. — Ты что, решил отметить моё позорное появление на свет? Это что, новый вид психологической пытки? Накормить, а потом напомнить, сколько лет я потратил впустую? Минхо подошёл ближе. Он не ответил на сарказм. — Садись, — сказал он, и в его голосе не было приказа. Была… усталая просьба. Джисон, огорошенный, сел на диван. Минхо сел напротив, снял крышки с блюд. Простая еда: стейк, картофель, овощи. Ничего вычурного. Он налил им обоим красного вина. — За что? — спросил Джисон, не притрагиваясь к бокалу. — Не знаю, — честно ответил Минхо. Он отхлебнул вина. — Может, за то, что ты всё ещё здесь. Несмотря ни на что. Или за то, что я всё ещё здесь. Вместе с тобой. Они ели молча. Напряжение висело в воздухе, но оно было другого рода — не враждебное, а неловкое, почти невыносимое. После ужина Минхо зажёг свечи на торте. Пламя отразилось в его тёмных глазах. — Задувай. — Зачем? — Джисон смотрел на мерцающие огоньки, а в горле встал ком. Он ненавидел этот момент. Всегда ненавидел. — Потому что так принято. Потому что ты можешь. Джисон закрыл глаза на секунду и задул. Дымок поплыл в воздухе. Минхо не стал предлагать загадывать желание. Он просто отрезал два куска торта и протянул один Хану. — Спасибо, — пробормотал Джисон, беря тарелку. Слово вышло чужим, неудобным. — Хотя я до сих пор не понимаю, зачем это. — Не пытайся, — сказал Минхо, откладывая свою вилку. Он не ел торт. Просто смотрел на Джисона. — Есть ещё кое-что. Он встал и кивнул в сторону выхода на террасу. Джисон, с тарелкой в руках, неохотно последовал за ним. На подъездной дорожке, под мягким светом уличных фонарей, стояло Оно. Автомобиль. Не просто автомобиль. Это было произведение искусства из углеродного волокна и ярости. Длинный, низкий, агрессивный силуэт, окрашенный в яркий, огненный, кроваво-красный цвет, который, казалось, светился изнутри. Никаких логотипов. Никаких номеров. Только чистые линии, огромные воздухозаборники и ощущение невероятной, сдерживаемой мощи, даже когда машина стояла на месте. Джисон замер. Тарелка с тортом чуть не выпала у него из рук. Он медленно спустился по ступенькам, подошёл ближе. Он водил рукой в сантиметре от капота, не решаясь прикоснуться, как будто это был мираж. — Что… что это? Мать твою… — его голос сорвался на шёпот. — «Koenigsegg Agera RS», — сказал Минхо, оставаясь на террасе. Его голос был ровным. — Один из самых быстрых серийных автомобилей в мире. 1360 лошадиных сил. Максимальная скорость — где-то под 450 км/ч, если хватит смелости. Он твой. Джисон обернулся. Его лицо в свете фонарей было бледным, глаза — огромными. — Мой? Нахуя? Это… это стоит… — Не важно, сколько это стоит, — перебил Минхо. — Это не подарок. Это… инструмент. Напоминание. — О чём? — Джисон снова посмотрел на машину, и его сердце забилось с бешеной силой. Он чувствовал её. Даже отсюда. Он чувствовал зверя, запертого внутри. — О том, кто ты есть, — тихо сказал Минхо. — Не гонщик «Нексус». Не мой проблемный актив. Ты — это скорость. Это мощь. Необузданность. И я… я пытаюсь втиснуть тебя в рамки командной стратегии, в гоночный регламент, в свои планы. Возможно, это ошибка. Возможно, тебе нужно это. Чтобы помнить. Чтобы не сломаться окончательно. Джисон подошёл к водительской двери. Она была открыта. Ключ лежал на сиденье из алькантары цвета слоновой кости. Он осторожно взял его в руки. Металл был холодным и тяжёлым. — Я… я не знаю, что сказать. — Тогда не говори, — сказал Минхо. Он спустился и остановился в паре метров. — Просто сядь и почувствуй. Он твой. Можешь разбить его. Можешь продать. Можешь вывезти на пустынную трассу и гнать, пока не кончится бензин или… твоя жизнь. Это твой выбор. Джисон сел за руль. Кожаное кресло обняло его идеально. Запах новой кожи, углерода, чего-то технологичного и дикого ударил в нос. Он положил руки на руль. И тогда он засмеялся. Сначала тихо, потом громче, пока смех не заполнил салон и не вырвался наружу. Это был не саркастический смех. Это был чистый, детский, почти истерический восторг. — Боже… блядь… — он выдохнул, касаясь приборной панели. — Он… он как живой. Потом он высунул голову в окно и посмотрел на Минхо, который стоял, скрестив руки, с нечитаемым выражением лица. — Как его назовем? У такого монстра должно быть имя. Минхо пожал плечами. — Твоя машина. Называй как хочешь. Джисон снова окинул взглядом огненно-красный кузов, агрессивные линии. И детская память, давно забытая, выплыла из глубин — старый мультфильм, который он смотрел в каком-то подвале на разбитом телевизоре. Про машины, которые говорили и гонялись. — Маквин, — сказал он вдруг, и снова рассмеялся. — Молния Маквин. Потому что он красный. И быстрее молнии. И… и такой же выпендрёжный, наверное. На лице Минхо, в тени, дрогнул уголок губ. Почти улыбка. — Идиотское название. — Зато моё, — парировал Джисон, запуская двигатель. Зверь проснулся. Рёв был не просто громким. Он был низким, рвущимся из самой глубины, вибрационным. Он дрожал в груди, в костях, в зубах. Стеклянная люстра на террасе зазвенела. Джисон закрыл глаза, впитывая этот звук. Это был голос свободы. Голос безумия. Его голос. Он заглушил двигатель и вылез. Подошёл к Минхо. Он смотрел на него, и его глаза горели тем самым старым, диким огнём, который Минхо не видел уже несколько недель. — Спасибо, — сказал Джисон, и это «спасибо» было лишено сарказма, издёвки, двойного дна. Оно было простым и настоящим. Потом он сделал шаг вперёд и… обнял его. Быстро, неловко, сильно. Не как любовник. Как брат по оружию. Как сообщник. Как единственный человек на свете, который мог понять, что значит получить в подарок личного демона в металлическом воплощении. Минхо замер, его руки повисли в воздухе. Потом, медленно, почти нерешительно, он похлопал Джисона по спине. Жест был неуклюжим, но это было хотя бы что-то. Джисон отступил, его улыбка была ослепительной и безумной. — Поехали прокатимся? — Сейчас? — Минхо поднял бровь. — Ты же не знаешь машину. — А что тут знать? Газ, тормоз, руль. И куча лошадей, рвущихся наружу. Поехали. Ты будешь штурманом. Или можешь просто сидеть и бояться. Вызов был брошен. И Минхо, к своему же удивлению, кивнул. Он прошёл к пассажирской двери и сел внутрь. Джисон запрыгнул за руль, снова завёл двигатель, и этот рёв заполнил мир с новой силой. Они выехали за ворота виллы и направились к горным дорогам, подальше от города. Джисон вёл осторожно первые несколько километров, привыкая к отклику педалей, к поведению машины. А потом, на длинном пустом шоссе, ведущем в горы, он посмотрел на Минхо. — Готов? — Всегда, — ответил Минхо, и в его голосе прозвучал отголосок старой, гоночной уверенности. Джисон вдавил педаль в пол. Мир превратился в туннель из света фар, рёва мотора и перегрузок, вжимающих в кресла. Спидометр полз вверх с пугающей скоростью. 200… 250… 300… Воздух свистел. Но машина была невероятно стабильна, она буквально прилипала к дороге, каждое движение руля было точным и молниеносным. Джисон не кричал от восторга. Он смеялся. Хрипло, безумно, от всей души. Он смотрел на Минхо краем глаза. Тот сидел, вцепившись в ручку над дверью, его лицо было напряжённым, но не от страха. От концентрации. От того же азарта. Его глаза блестели в свете приборной панели. — Ну как? — закричал Джисон над рёвом. — Неплохо. — крикнул в ответ Минхо. И это «неплохо» от него было равноценно восторженному визгу от любого другого. Они промчались так несколько километров, пока дорога не пошла на крутой подъём с поворотами. Джисон сбросил газ, позволяя машине замедлиться на своих условиях. Воздух в салоне пах адреналином, горячим маслом и… чем-то новым. Не войной. Не ненавистью. Общностью. Он съехал на смотровую площадку, заглушил двигатель. Наступила оглушительная тишина, в которой все ещё звенело в ушах. Внизу, далеко-далеко, лежал Лос-Анджелес, усыпанный огнями. Джисон вылез, прислонился к капоту. Машина тихо потрескивала, остывая. Минхо вышел с другой стороны. — Ну? — спросил Джисон. — Доволен своим подарком? Я имею в виду — своим решением его подарить. — Это была не самая рациональная инвестиция, — сказал Минхо, глядя на огни города. — Зато самая ебануто весёлая, — усмехнулся Джисон. — Спасибо. Серьёзно. Я… я не ожидал. Они стояли молча. Потом Минхо сказал, не глядя на него: — Я ненавижу твой день рождения. Джисон вздрогнул. — Что? — Я ненавижу его, — повторил Минхо. — Потому что он напоминает мне, что ты… живой. Из плоти и крови. Что у тебя есть прошлое, в котором не было меня. Что ты можешь… чувствовать что-то, кроме ярости ко мне. И что однажды… однажды тебя может не стать. И это… — он оборвал, словно поймав себя на чём-то запретном. Джисон смотрел на него, и его сердце сжалось от чего-то острого и незнакомого. — Ты боишься, что я умру? — спросил он тихо. — Я боюсь, что ты исчезнешь, — поправил Минхо. — Что сгоришь в этой своей ублюдской ярости, и от тебя ничего не останется. Даже для ненависти. А я… я останусь один. В этой клетке, которую сам же и построил. И тогда всё это… всё это не будет иметь смысла. Он сказал это так просто, так беззащитно, что у Джисона перехватило дыхание. Это было признание. Страшнее любого «ненавижу». Это было «ты мне нужен». Даже такое. Джисон подошёл к нему, остановившись совсем близко. — Я никуда не денусь, — сказал он, и его голос стал хриплым, но твёрдым. — Потому что ты — моя клетка. А я — твоя. И мы оба — заложники. Так что расслабься. Я буду тут, чтобы портить тебе жизнь и играть на нервах. До самого конца. Обещаю. Он протянул руку, не для объятия. Для рукопожатия, как после гонки. Но жест был другим. Вызовом. Договором. Минхо посмотрел на его руку, потом медленно пожал её. Его ладонь была холодной, но сильной. — Договорились, — сказал он. Они стояли так, держась за руки, над спящим городом, а под ними тихо остывала огненно-красная машина по имени «Молния». И в этой тишине, в этой странной, уродливой нежности, было больше правды, чем во всех их сражениях. Они были двумя половинками одного проклятия. И, возможно, это единственное, что у них было. Но это было их. И этого, на данный момент, было достаточно. *** Возвращение в «Нексус» после ночной прогулки на «Молнии» было похоже на выход из чёрно-белого фильма в перекрашенный кислотой мультик. Реальность ворвалась обратно со всей своей дурацкой конкретикой: предсезонные тесты в Монце, тонны данных для анализа, вечно недовольная Ёнджун и сотня мелких вопросов, на которые нужно было отвечать. Но что-то внутри щёлкнуло. Вернее, не щёлкнуло — сдвинулось с мёртвой точки, как огромный валун, который долго долбили, и он наконец покатился, снося всё на своём пути. Джисон не стал другим. Он стал…почти самим собой. Его сарказм, всегда бывший оборонительным оружием, теперь приобрёл вызывающе-радостные, почти маниакальные нотки. А его провокации — особенно в сторону Минхо — перестали быть лишь попытками досадить. Они превратились в некое подобие ритуала, похабного, громкого и нарочито неприличного. Всё началось с утреннего брифинга по Монце. Команда собралась в конференц-зале ангара. Минхо, в своей роли CEO и пилота номер один, стоял у экрана с картой трассы «Монце», объясняя стратегию на первые тренировочные заезды. Он был сосредоточен, холоден, эффективен. Джисон сидел на столе в углу, развалившись, как кот на солнце, и медленно чистил апельсин, разбрасывая кожуру. — …поэтому ключевым моментом будет торможение перед первой шиканой, — говорил Минхо, указывая лазерной указкой. — Перегрев тормозов там в прошлом году стоил нам… — Ой, да ладно тебе про тормоза, — громко перебил Джисон, отправив дольку апельсина в рот. Все взгляды повернулись к нему. — Все и так знают, что самое интересное в Монце — это не торможение, а выносы на этих долбаных лесах. Прямо как в порно: все ждут, когда кто-то первый не впишется и полетит черепушкой в барьер. Надеюсь, в этом году это буду не я. Хотя… зрелище было бы эпичное. В зале повисла неловкая тишина. Сынмин закашлялся. Чонин уткнулся в планшет. Минхо медленно повернул голову, его взгляд был подобен лезвию. — Ты закончил? — Закончил что? Есть апельсин? Нет, не закончил. — Джисон взял ещё одну дольку и, не сводя с Минхо глаз, медленно, чувственно облизал с неё сок. — Но могу сделать паузу. Продолжай, дорогой. Что то там про тормоза. Я слушаю. Внимательно. И очень внимательно смотрю на твои… губы, особенно, когда ты говоришь такие умные слова. Несколько механиков сзади зашлись в сдавленном смешке. Минхо побледнел от ярости, но продолжил, стиснув зубы: — Как я уже сказал, перегрев тормозов… — Да-да, перегрев, — кивнул Джисон, соскальзывая со стола и подходя к экрану. Он встал так близко к Минхо, что их плечи почти соприкоснулись, и взял у него из руки указку. — Но знаешь, что ещё перегревается? Моё терпение. Когда я смотрю на эту трассу, я думаю не о тормозах. Я думаю о том, как я выжму из нашей новенькой, умной, «адаптивной» машины всё, на что она способна. Как засуну её в каждый поворот так глубоко, что у неё заболят бока. Как заставлю её визжать от удовольствия. Или от боли. Какая разница? Он повернулся к залу, размахивая указкой, как дирижёрской палочкой. — Вы все слишком заёбанны этими данными! Иногда нужно просто сесть и трахнуть асфальт, понимаете? Просто взять и вьебать по педали, забыв про расчёты! И если этот кусок карбона рядом со мной, — он ткнул указкой в сторону Минхо, — думает, что может контролировать каждый мой чих, то он глубоко ошибается. Я не его марионетка. Я — тот, кто дрочит на его графики и пьёт шампанское из его чемпионского кубка, пока он не видит. Он бросил указку на пол, где та со звоном покатилась под стол, и, хлопнув Минхо по плечу (тот вздрогнул, как от удара током), направился к выходу. — В общем, готовьте машину. И смазку не забудьте. Для визга, блять, резины. Я через час буду на трассе. Дверь за ним захлопнулась. В зале воцарилась гробовая тишина. Все смотрели на Минхо, ожидая взрыва. Но Минхо лишь медленно поднял с пола указку, положил её на стол и сказал, не повышая голоса: — Продолжим. Где мы остановились? На перегреве тормозов. Но в его глазах, когда он смотрел на дверь, бушевала не просто ярость. Было что-то ещё. Что-то вроде… азарта. Как будто он только что получил подтверждение, что игра, в которую они играли, стала ещё опаснее и интереснее. *** Тестовые заезды в Монце подтвердили, что новая машина «Нексус» была чудовищем. Но чудовищем с двумя головами. Одна голова — рациональная, холодная — принадлежала Минхо. Он выжимал из машины идеально ровные, быстрые круги, собирая данные, улучшая настройки. Другая голова — бешеная, инстинктивная — Джисона. Он не ездил кругами. Он устраивал на трассе перформанс. Он намеренно ездил по разным траекториям, испытывая пределы сцепления, заставляя инженеров сходить с ума от телеметрии, которая выглядела как кардиограмма шизофреника. И он не упускал ни единого шанса устроить шоу. Особенно когда рядом были камеры или люди. Во время обеденного перерыва, когда пилоты и инженеры толпились у фургонов с едой, Джисон, уже переодетый в сухую одежду, подошёл к Минхо, который стоял в сторонке, изучая что-то на планшете. — Эй, босс, — громко сказал Джисон, хлопая его по спине. — Отличная работа была утром. Твой круг был… твёрдым. Прямо как ты сам по утрам, да? Особенно после той ночи, когда мы… э-э-э… обсуждали аэродинамику. Ты помнишь? Когда я показывал тебе, как нужно входить в апекс? Ты тогда так… сосредоточенно слушал. Он говорил достаточно громко, чтобы слышали стоящие рядом механики из «Феррари». Те перестали жевать свой перекус и уставились на парочку. Минхо медленно поднял на него глаза. — Закрой рот. — Ой, а что, не нравится, когда я говорю о наших ночных сессиях? — притворно надулся Джисон. — А мне казалось, тебе нравится, когда я подробно об этом рассказываю. Особенно детали. Ну, знаешь… про вибрации, про перегрузки, про тот момент, когда всё внутри напрягается до предела и… Минхо резко схватил его за локоть и оттащил в сторону, за фургон, подальше от любопытных ушей. — Ты совсем охренел? — прошипел он, впиваясь пальцами в его руку. — Что ты себе позволяешь? — А что? — Джисон улыбался, даже не пытаясь вырваться. — Я просто делюсь впечатлениями с коллегами. Создаю дружескую атмосферу. Или ты предпочитаешь, чтобы наши отношения были тайной? Ну знаешь, как у тех, кто стесняется? Кто прячется в туалете на заправке, чтобы быстро… Минхо дёрнул его так, что Джисон врезался спиной в стену фургона. — Наши «отношения» — это гнойник, который ты решил вскрывать на публике. И ты думаешь, это меня заденет? Ты лишь выставляешь себя дешёвой шлюхой, которой нужны внимание и скандалы. — О, «шлюхой»! — восторженно прошептал Джисон, придвигаясь ближе, так что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Мне нравится. Это гораздо интереснее, чем обычный «проблемный актив». Так что да, я твоя шлюха. Твоя личная, сумасшедшая, бесплатная шлюха, которая трахает твои машины, твои графики и, при особом желании, тебя самого. И всем на это наплевать, кроме тебя. Потому что тебя это бесит. Потому что ты не знаешь, что с этим делать. — он ухмыльнулся, проводя пальцем по груди Минхо. — Приказать мне заткнуться? Но ты же любишь, когда я что то говорю. Особенно такие… грязные слова. Чувствуешь, как у тебя кровь стучит в висках? Это не гнев. Это возбуждение. Признай уже, ублюдок. — Хан оттолкнул его, намеренно выводя из себя. Его дыхание, пахнущее колой и чем-то дерзким, обжигало кожу Минхо. И он был прав. Под тонким слоем ледяной ярости клокотало что-то тёмное, животное и абсолютно неприличное. Желание не заставить его замолчать, а… заставить продолжать. Услышать, что он скажет ещё. И, возможно, воплотить то, о чём он так похабно намекает, прямо здесь, у всех на виду, чтобы стереть с его лица эту наглую, прекрасную ухмылку. Минхо отошел назад и плюнул под ноги Хану. — Катись к чёрту, — он устало выдохнул, но голос прозвучал хрипло, не так уверенно, как хотелось бы. — Я уже там, — парировал Джисон, поправляя смятую футболку. — И тебе там место тоже зарезервировано. Рядом со мной. На веки вечные. Так что привыкай к публичности, потому что я не собираюсь прятать это. Ни себя. Ни то, что между нами. Это наше. И все об этом узнают. В самых сочных подробностях. — Он подмигнул. — Начинай молиться, чтобы я не решил дать интервью какому-нибудь жёлтому журнальчику. Представь заголовок: «Чемпион мира Ли Минхо и его тайная страсть к агрессивному драфтингу и не только». Будет жарко. Он развернулся и пошёл назад к людям, насвистывая какую-то дурацкую мелодию. Минхо остался стоять у фургона, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он был в ярости. В бешенстве. И в самом центре этого бешенства, как чёрная дыра, зияла правда: Джисон выигрывал. Он переводил их войну на поле, где у Минхо не было преимущества — на поле откровенного, неприкрытого выяснения взаимоотношений. И это было… эффективно. Унизительно, опасно, но эффективно. *** Вечером, на вилле, атмосфера была наэлектризована. Джисон, казалось, излучал энергию похабного веселья. Он громко смеялся, разливал виски, отпускал двусмысленные шутки в сторону любого, кто попадался на глаза. Минхо, напротив, был тише воды, ниже травы. Он сидел в кабинете, но не работал. Он просто смотрел в окно, слушая доносящийся снизу гомон и звонкий, наглый смех Джисона. В какой-то момент смех приблизился. Дверь в кабинет распахнулась без стука. Джисон стоял на пороге, с бокалом в руке, щёки покраснели от алкоголя. — Сидишь тут, как сыч, — заявил он, цокая. — Все веселятся, а ты строишь из себя загнанную в угол девицу. Непорядок. — Убирайся, — беззвучно сказал Минхо, не оборачиваясь. — Ага, щас. — Джисон вошёл, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. — Мы не закончили наш прошлый… диалог. — Мы всё закончили. — Да нифига. Ты просто сбежал от ответа как самый настоящий трус. А я не люблю, когда от меня сбегают. Минхо повернулся. Его глаза в полумраке горели холодным огнём. — Что тебе нужно? Конкретно. Чтобы я при всех отхлестал тебя по щекам или заднице? Чтобы устроил сцену? Ты этого хочешь? — Я хочу, чтобы ты перестал притворяться, — сказал Джисон, отставляя бокал и подходя к столу. — Ты не железный. И не ледяной. Под этой коркой дерьма и амбиций ты такой же ебанутый, как и я. Просто твое безумие — тихое, аккуратное и упаковано в костюм от Brioni. А моё — громкое, вонючее и во все стороны торчит. Но суть одна. Мы оба — психи. И мы друг на друге помешаны. Так почему бы не снять уже эти идиотские маски? Хотя бы здесь. Наедине. Он обошёл стол и сел на его край, прямо перед Минхо. — Вот, смотри, — Джисон расстегнул три верхние пуговицы своей рубашки, обнажив ключицы и начало грудной клетки со старыми шрамами. — Я тебе показываю. Свои шрамы. Свою… уязвимость, что ли. Не потому что я доверяю тебе, а потому что мне насрать на общественное мнение. А ты? — он поднял взгляд на Минхо, всматриваясь в темные зрачки. — Ты сможешь? Или ты только и умеешь показывать свою «уязвимость», даря дорогущие машины по ночам? Это был удар ниже пояса. Точный и болезненный. Минхо вскочил. — Не смей… — Не смей что? — перебил его Джисон, тоже вставая. — Говорить правду? Да вся наша история — одна большая, грязная правда! Мы ненавидим друг друга до тошноты, но не можем прожить и дня без того, чтобы не пересечься! Мы трахаемся, как звери, когда срываемся, а потом делаем вид, что этого не было! Мы соревнуемся не за кубок, а за право быть главным ублюдком в жизни другого! Так давай уже называть вещи своими именами. Я тебя хочу. Даже сейчас, когда я готов тебе морду набить. Особенно сейчас. И ты… — он ткнул пальцем в грудь Минхо, — ты меня хочешь. Не как гонщика. Не как актив. Меня. Потного, грубого, с матом через каждое слово и дурью в глазах. Признай это, и мы сможем… не знаю…продолжить этот цирк, но уже хотя бы честно. Они стояли нос к носу, дыхание смешалось, заряженное алкоголем, яростью и чем-то невыносимо плотным. Минхо смотрел в его глаза — безумные, горящие, требовательные. И в этот момент все его защиты, все стены, выстроенные годами, рухнули. Не с грохотом. С тихим шелестом песка. — Да, — прошептал он, и это слово вырвалось с таким трудом, будто рвало ему горло изнутри. — Да, чёрт тебя дери, Хан, мать твою, Джисон. Да. И тогда Джисон улыбнулся. Не победно. С облегчением. — Ну вот и славно. — Он положил руки на плечи Минхо. — А теперь, раз уж мы всё прояснили… как насчёт того, чтобы наконец трахнуться не как два озлобленных призрака в темноте, а как два психа, которые знают, чего хотят? Прямо здесь. На этом твоём идиотском дорогом столе. Чтобы завтра, когда ты будешь тут бумаги подписывать, чувствовал мой запах. И вспоминал, как я тебе тут всё разъебал. Это было не предложение. Это было требование. И Минхо, к собственному ужасу и восторгу, почувствовал, как всё его тело отзывается на это требование диким, всепоглощающим «да». Он не ответил. Он просто наклонился и впился губами в его шею, у основания челюсти, в то место, которое сводило Джисона с ума. Тот ахнул, его пальцы впились в его волосы. — Да, вот так… — прошипел Джисон, запрокидывая голову. — Без нежностей. Без дурацких сантиментов. Просто… давай. И Минхо дал. Он сбросил его со стола на пол, небрежно, почти жестоко, и сам опустился сверху. Это был не секс. Это было продолжение их войны, их диалога, их всего. Каждое прикосновение было битвой, каждый стон — оскорблением, каждый укус — клятвой верности в их общем безумии. Они не скрывали звуков. Не гасили свет. Пусть весь мир, или по крайней мере вся вилла, слышит. Пусть знают. Это их территория. Их правда. Грязная, пошлая, неприкрытая и на 100% их. Позже, когда всё закончилось и они лежали на полу среди сброшенной одежды и разбросанных бумаг, Джисон, тяжело дыша, повернулся на бок и посмотрел на Минхо. — Ну что, придурок? Легче стало? — Нет, — честно ответил Минхо, глядя в потолок. — Но теперь, по крайней мере, не нужно притворяться, что мы не сумасшедшие. — Точно, — усмехнулся Джисон. Он потянулся, с наслаждением чувствуя боль в мышцах. — А завтра на трассе я тебя снова обгоню. И буду ухмыляться в камеру так, что все догадаются, почему. — Попробуй, — сказал Минхо, и в его голосе впервые за вечер прозвучал знакомый, холодный вызов. Но теперь в нём не было ненависти. Было предвкушение. — Только не жалуйся потом, что я не даю тебе фору. Джисон рассмеялся и пнул его ногой. — Пошёл нахер, Минхо. Иди поспи. Завтра тебе понадобятся силы, чтобы попытаться хотя бы догнать меня. Он встал, натянул штаны и, не оглядываясь, вышел из кабинета, оставив дверь открытой. Минхо лежал на полу, слушая, как шаги Джисона затихают в коридоре. Запах их пота, кожи и чего-то запретного витал в воздухе. Он чувствовал себя опустошённым. И… живым. По-настоящему живым. Возможно, впервые за долгие годы. Они не решили свои проблемы. Не нашли выход из лабиринта. Они просто подожгли этот лабиринт и устроили в нём дикую, неприличную вечеринку. И, чёрт возьми, это было лучше, чем любое решение. Потому что это было в их стиле. Грязно, громко и без всякой надежды на светлое будущее. Только настоящее. Только эта секунда. Только они. И Монце ждала. С её скоростями, её историей, её смертельными поворотами. И теперь они ехали туда не как враги или союзники по несчастью. А как два признавшихся друг другу маньяка, связанные самой прочной в мире цепью — взаимным, абсолютным, безоговорочным безумием. И это, возможно, было самой страшной и самой захватывающей гонкой в их жизни. *** Воздух в Монце пах иначе. Не нефтью и амбициями, как в Лос-Анджелесе, а историей. Прахом чемпионов, впитавшимся в вековые деревья парка, и рёвом моторов, эхом отражавшимся от древних трибун. «Автодром Национале ди Монца» — Королева Скорости. Здесь не церемонились. Длинные прямые, где пилоты заглядывали в лицо скорости за 370 км/ч, и слепые повороты, где ошибка стоила не позиции, а жизни. Здесь обожествляли смелость и презирали осторожность. Это был храм. И Джисон чувствовал себя в нём как дома. Больше, чем где-либо. Их прибытие в паддок «Нексус» было встречено шквалом внимания. Скандал в Лос-Анджелесе, похабные намёки Джисона, его дикая, публичная манера — всё это сделало их самой обсуждаемой темой на сегодняшний день. Но теперь к скандалу добавился холодный, стратегический гений Минхо, вернувшийся к управлению. Это была гремучая смесь. И Монца, с её аппетитом к драме, стала идеальной сценой. Первый же день свободных заездов показал, что игра вышла на новый уровень. Машина, детище Ёнджун, адаптировалась. Для Минхо она была точным инструментом — он выписывал идеальные дуги в поворотах «Курва Гранде» и «Аскори», выжимая каждую миллисекунду за счёт безупречной траектории. Для Джисона она была живым существом — он заставлял её скрежетать бортами о поребрики, выезжал на апексы с сантиметровой точностью, а на длинных прямых, казалось, растворял её в воздушном потоке, достигая скоростей, от которых у инженеров стыла кровь в жилах. И он не скрывал своего восторга. После своего самого быстрого круга он вернулся в боксы, вылез из машины, снял шлем и, не дожидаясь дебрифинга, залез на ограждение бокса, обращённое к трибунам, и простёр руки, как мессия. Толпа взревела. Он сорвал с себя перчатки и швырнул их в восторженных фанатов, потом снял огнеупорную балаклаву и, смяв её, отправил следом за перчатками. Он кричал что-то на непонятной смеси корейского, английского и матерного, но эмоция была ясна: Я здесь! Я король! Смотрите! Минхо, стоявший у мониторов с телеметрией, наблюдал за этим с каменным лицом. Но Ёнджун, стоявшая рядом, заметила едва уловимое движение его глаз — они следили не за телеметрией, а за Джисоном. И в них было не осуждение. Была та самая, знакомая оценка. Расчёт. И что-то ещё, более тёмное. — Его данные… сумасшедшие, — сказала Ёнджун, глядя на экран. — Он нарушает все наши модели. Но он быстрый. Опасно быстрый. — Он всегда был опасным, — тихо отозвался Минхо. — Но теперь он… наслаждается опасностью. Это гораздо хуже. Вечером, на командном брифинге, атмосфера была накалена. Джисон, казалось, всё ещё находился под действием адреналина. Он не сидел на месте, а ходил по территории и перебивал инженеров, задавая провокационные вопросы. — Зачем нам эта консервативная стратегия на старте? — вклинился он, когда Сынмин объяснял план на первые два круга. — Давайте сразу врежемся в первую же шикану, как следует! Пусть эти итальянские ублюдки знают, с кем имеют дело! Мы же не на похороны приехали, а на гонку! — Цель — финишировать, Джисон, — холодно парировал Минхо, не глядя на него. — А не устроить массовое ДТП на первом повороте. — О, финишировать! — передразнил его Джисон. — Какая благородная цель! А я думал, цель — выиграть. А для этого иногда нужно кого-то обогнать. Или, прости господи, подрезать. Ну, можно еще вогнать в гравий. Всё это часть игры, ваше высочество. Или ты хочешь побеждать только в чистых, стерильных условиях, которые сам же и создашь? — Я хочу побеждать, — сказал Минхо, наконец подняв на него взгляд. В его глазах вспыхнул тот самый, опасный огонёк. — А для этого нужен мозг. Не только яйца, висящие на педали газа. — У меня и то, и другое есть, уж не беспокойся. — заявил Джисон, размахивая руками. — И, в отличие от некоторых, я готов их использовать. На полную. Не пряча за графиками и отчётами. Он встал и подошёл к карте трассы, висящей на стене. Ткнул пальцем в знаменитый поворот «Параболика». — Вот здесь. На пятом круге. Я его пройду плоским. На полном газу. В зале ахнули. «Параболика» — длинный, плавный, но коварный поворот с двойным апексом. Проходить его «плоским», то есть почти не сбрасывая газа, считалось самоубийством даже для самых отчаянных. Перегрузки могли запросто вышибить пилота из сознания, а малейшая ошибка — отправить машину в неуправляемое вращение на чудовищной скорости. — Ты с ума сошёл, — ровным голосом заявил Сынмин. — Возможно, — согласился Джисон. — Но если получится… я оторвусь от пелотона на секунду. Может, на две. Это того стоит. — А если не получится? — спросил Минхо. Его голос был тихим. — Тогда будет красиво, — ухмыльнулся Джисон, оборачиваясь к нему. — Вспышка, дым, обломки по всей трассе. Эпичный конец. Правда, тебе потом придётся объяснять акционерам, куда делся один из их дорогих активов. Но, думаю, ты справишься. У тебя же есть запасной, да? — Он кивнул в сторону Минхо. Вызов висел в воздухе. Минхо медленно поднялся. Он подошёл к карте, встал рядом с Джисоном, их плечи почти соприкоснулись. — Хорошо, — сказал он, и все замерли. — Пробуй. — Чего? — не понял Сынмин. — Пусть пробует, — повторил Минхо, но уже глядя не на карту, а в глаза Джисону. — Но с условием. Если ты сорвёшься и вылетишь — твой контракт разорвут. Не за аварию. За невыполнение приказа. Потому что после этого совещания я прикажу тебе проходить «Параболику» по стандартной траектории. И если ты ослушаешься… ты будешь никому не нужным куском мяса с разбитой репутацией. Понял? Это был гениальный ход. Он не запрещал безумие. Он делал его ещё более безумным. Теперь это был не просто риск. Это была игра в «курицу» с самим собой и с Минхо. Джисон замер, его ухмылка сползла с лица. Он увидел в глазах Минхо не страх за него. Вызов. «Покажи мне, на что ты способен. И будь готов к последствиям. Я не буду тебя спасать. Я буду наблюдать. И судить». — Понял, — хрипло ответил Джисон. — Будет что посмотреть. *** Ночь перед квалификацией Джисон провёл не в своей комнате. Он бродил по пустому паддоку, подошёл к своему гаражу, где стоял его болид №77. Он положил ладонь на нос машины, ещё тёплый от дневных заездов. — Ну что, красавица, — прошептал он. — Завтра устроим шоу. Или похороны. Как повезёт. Он не боялся смерти. Он боялся другого — несостоятельности. Проиграть, не дотянуть, оказаться недостаточно безумным, недостаточно талантливым. Смерть была чистым, простым выходом. Позор — нет. Когда он вернулся на виллу, в холле горел свет. Минхо сидел в кресле у камина с ноутбуком, но не работал. Просто смотрел на огонь. — Не спится королю? — спросил Джисон, снимая куртку. — Я думал о «Параболике», — сказал Минхо, не оборачиваясь. — О перегрузках. При такой скорости и минимальном радиусе они могут достичь 6G. Твои шейные позвонки не рассчитаны на такое. Может произойти временная потеря зрения. Или сознания. — Значит, буду ехать как ежик в тумане, — парировал Джисон, подходя к бару и наливая себе виски. — Добавит остроты. — Это не шутка. — А я и не шучу. Минхо повернулся. Его лицо в свете огня казалось измождённым. — Нахера, Хан? Вот, действительно, нахера? Чтобы доказать что-то мне? Миру? Себе? — Чтобы почувствовать, — честно ответил Джисон, отхлёбывая напиток. — Чтобы знать, что я ещё жив. Что я могу. Что граница есть, и я могу её пересечь. А всё остальное… всё остальное — пыль. Ты, твои контракты, эти идиоты в костюмах… всё это исчезнет, когда я нажму на газ в том повороте. Останется только скорость. И я. И если я это сделаю… я буду свободным. Хотя бы на эти несколько секунд. Минхо долго смотрел на него. Потом медленно встал и подошёл к Джисону вплотную. — Ты идиот, — сказал он, но в его голосе не было злобы. Было понимание. Потому что он чувствовал то же самое. Только его клетка была красивее. — Да, — согласился Джисон. — Но я твой идиот. По контракту. И по… всему остальному. Минхо взял у него из рук бокал, отпил и поставил на стол. — Если ты выживешь, — сказал он тихо, — я уволю тебя. Освобожу от контракта. Джисон замер. — Чего? — Ты будешь свободен. Не от меня. От «Нексус». От обязательств. Ты сможешь делать что захочешь : гоняться где угодно. Или не гоняться вовсе. — Он сделал паузу. — Но если ты выживешь и сделаешь этот круг… ты останешься. Добровольно. Без контрактов. Просто потому что захочешь. Потому что это будет твой выбор. А не ловушка. Джисон смотрел на него, пытаясь понять, где подвох. Но подвоха не было. Это была самая безумная ставка из всех. Минхо предлагал ему не деньги, не славу. Свободу. И шанс вернуться. Не по принуждению. По желанию. — Ты… уверен? — хрипло спросил он. — Нет, — честно ответил Минхо. — Но это единственный способ узнать кто ты и кто я. И что между нами стоит всего этого дерьма. — Он протянул руку. — Договорились? Джисон посмотрел на его руку. Потом медленно пожал её. — Договорились. Но если я всё-таки размажусь по стенке… — он усмехнулся, — …пошли меня нахуй. Посмертно. Минхо кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что могло бы быть улыбкой в другом измерении. — Обязательно. *** Квалификация прошла на грани. Минхо взял поул, показав идеально выверенный, безупречный круг. Джисон был вторым, отстав на три сотых. Но все понимали — он не выкладывался полностью. Он берег себя и машину для «Параболики». Слухи об этом «суицидальном плане» уже просочились в паддок. Люди смотрели на него как на приговорённого, который сам выбрал способ казни. Перед гонкой в боксах «Нексус» царила гнетущая атмосфера. Механики работали молча, избегая взгляда Джисона. Ёнджун в последний раз проверяла все системы его машины, её лицо было непроницаемым, но пальцы, летающие по клавиатуре, выдавали нервное напряжение. Минхо, уже облачённый в комбинезон, провёл короткий, последний брифинг. Он говорил о температуре резины, о давлении в шинах, о стратегии пит-стопов. Ни слова о «Параболике». Как будто её не существовало. Джисон слушал, кивал, но его мысли были далеко. Он уже был там, в пятом круге, входил в эту длинную, коварную дугу. Он чувствовал перегрузки, давящие на грудь, видел размытую зелёную стену деревьев за краем трассы. Свобода. Или конец. Когда он сел в машину, и механик стал пристёгивать его, Минхо подошёл к открытому кокпиту. Он наклонился. — Пилот семьдесят семь, — сказал он на их закрытый канал, так, чтобы никто не слышал. — Не вздумай сдохнуть. Мне будет чертовски скучно одному. — Постараюсь, босс, — усмехнулся Джисон, опуская верх шлема. — Прибереги для меня место в аду. Рядом с твоим. Минхо похлопал его по шлему — жест, которого никогда раньше не было, — и отошёл к своей машине. *** Старт в Монце — это чистилище. Рёв двадцати с лишним машин, вырывающихся с места, оглушителен. Джисон, со второй позиции, рванул почти одновременно с Минхо. Они поравнялись на первом же метре, их машины были колесом к колесу, карбон скрежетал о карбон. Они пронеслись так через первый шикан, вылетев из него бок о бок, подняв тучи дыма от покрышек. Пелотон сгрудился за ними, голодный, агрессивный. Первые четыре круга прошли в бешеном темпе. Минхо лидировал, Джисон висел у него на хвосте, отбивая атаки «Феррари» и «Ред Булл». Они обменивались лидерством, играя в опасную игру на пределе. Это был их диалог — скорость, риск, взаимный вызов. И всё это время в голове Джисона тикал отсчёт. Пятый круг. «Параболика». Он видел, как впереди белая машина Минхо влетает в поворот по классической траектории — сброс скорости, плавный вход, работа газом на выходе. Идеально. Скучно. Джисон глубоко вдохнул. В его ушах зазвучал рёв собственного мотора и бешеный стук сердца. Он подъезжал ко входу. Чонин кричал что-то в наушниках, но он уже не слышал. Мир сузился до лобового стекла, руля и этой гигантской, затягивающей дуги. Он не стал сбрасывать газ. Он добавил. Машина взревела, рванув в поворот с такой скоростью, что даже электронные помощники, отключённые Ёнджун специально для этого эксперимента, взвыли бы в панике. Его вдавило в кресло с такой силой, что на мгновение потемнело в глазах. Он чувствовал, как давление вытягивает его лицо в странную гримасу, как шлем впивается в плечи. Машину повело, задняя ось поползла наружу, но он поймал её сносом, контролируемым, почти искусственным. Он не видел апекса. Он видел только сплошную зелёно-серую полосу и ощущал невероятное давление, пытающееся раздавить его грудную клетку. «Не сдохни, не сдохни, не сдохни…» — бился в такт пульсу единственный осмысленный остаток мысли. Машина, казалось, вот-вот сорвётся. Она скользила всеми четырьмя колёсами на грани сцепления, оставляя за собой тонкий след резиновой пыли. Но она держалась. Джисон микродвижениями руля ловил баланс, чувствуя машину каждой клеткой своего тела. Это был танец на лезвии ножа. Танец со смертью. И он его вытанцовывал. Когда «Параболика» наконец выпустила его на длинную прямую, его машина вылетела оттуда, как пушечное ядро. Он посмотрел в зеркала. Никого. Он оторвался. Не на секунду. На три. За один поворот. В наушниках стояла оглушительная тишина. Потом её прорезал сдавленный, хриплый голос Чонина: — Святой… боже… Джисон, ты… ты это сделал. Данные… данные просто безумные. У тебя всё в порядке? Отвечай! Джисон попытался сказать что-то, но из горла вырвался лишь хрип. Он кашлянул. Голос вернулся, сорванный, но живой. — Всё… в порядке. Как… машина? — Машина… жива. Но, блять, Джисон… — в голосе Чонина звучало неподдельное потрясение. А потом, к общему каналу, подключился голос Минхо. Тихий, ровный, без единой эмоции: — Неплохо, семьдесят семь. Теперь удерживай темп. И в этой ледяной констатации Джисон услышал всё. Признание. Уважение. И обещание. Обещание той самой свободы, о которой они договорились. Но Монца не отпускала так легко. Она дарила моменты славы, чтобы забрать что-то взамен после. На одиннадцатом круге, когда Джисон уже лидировал с комфортным отрывом, а Минхо отбивался от «Феррари» на второй позиции, случилось непредвиденное. В секторе «Ле-Ман» у машины «Хаас» прямо перед ними лопнула шина и разлетелась на куски. Пилот потерял управление и влетел в барьер, подняв облако пыли и дыма. На трассу вылетели куски карбона и металла. Минхо, ехавший прямо за ним, успел резко уйти в сторону, чудом избежав столкновения, но его машину засыпало мелкой крошкой. Джисон же, ехавший на полной скорости в полутора секундах позади, заметил хаос на трассе слишком поздно. Большой, острый обломок подвески, подпрыгнув на асфальте, ударил прямо в его переднее левое колесо. Раздался оглушительный хлопок, похожий на выстрел. Машину резко дёрнуло влево. Он почувствовал, как руль вырывается из рук, как машина теряет сцепление. «Да сука нет! Только не сейчас. Не после всего» — успела промелькнуть мысль, чистая и ясная. Он бился с машиной, пытаясь выровнять её, но с лопнувшим колесом и скоростью под 300 км/ч это было бесполезно. Машину развернуло боком, она понеслась к внешнему барьеру на выходе из поворота. Времени не было. Только инстинкты. Джисон дёрнул руль в противоположную сторону заноса, одновременно ударив по тормозам и резко переведя коробку на пониженную передачу. Машина закрутилась, как волчок. Мир превратился в карусель из зелени, синего неба, серого асфальта и приближающейся бетонной стены. Удар. Не лобовой. Угловой. Задняя часть машины с грохотом врезалась в барьер. Звук был чудовищным — рвущийся карбон, ломающийся металл. Джисона швырнуло вперёд, ремни безопасности впились в плечи и грудную клетку с такой силой, что у него перехватило дыхание. Голова с силой ударилась о боковину шлема. В глазах вспыхнули белые звёзды. Машина, отскочив от барьера, закрутилась ещё раз и остановилась поперёк трассы, подняв облако пыли и дыма. В наушниках стоял дикий визг — крики команды, предупреждения о машине безопасности. Но всё это было где-то далеко. В его мире была только оглушительная тишина и тупая, разлившаяся по всему телу боль. Он попытался пошевелиться. Ноги работали. Руки тоже. Шея болела адски, но он мог шевелить ей. Он был жив. Но вот цел? Без понятия. Первым, что он увидел сквозь запотевшее и треснувшее лобовое стекло, был белый болид, резко остановившийся на трассе прямо перед ним, заблокировав путь другим машинам, которые объезжали аварию. Дверь открылась, и из машины вылез Минхо. Он не бежал. Он шёл. Быстро, решительно, с таким лицом, от которого могла застыть кровь в жилах. Он подошёл к его разбитой машине, схватился за каркас безопасности и заглянул внутрь. Их взгляды встретились через разбитое стекло. Минхо увидел его глаза — мутные, испуганные, но сознательные. И что-то в его собственном, всегда бесстрастном лице, дрогнуло. Треснула ледяная маска. На секунду обнажилось что-то голое, дикое, паническое. — Джисон, сукин ты сын. — его голос, никогда не повышавшийся на трассе, прозвучал резко, слишком резко. — Шевелись! Не молчи. Ответь хоть что то, блять. Джисон попытался улыбнуться, но вместо улыбки получился лишь болезненный оскал. — Всё… в порядке, мамаша. Просто… поцарапался. Минхо выругался сквозь зубы, но его руки уже работали — он отстёгивал привязные ремни, помогая Хану выбраться из искорёженного кокпита. Подбежали маршалы, медики. Они пытались оттеснить Минхо, но он отмахнулся от них, продолжая помогать Джисону, который с трудом выползал из искореженной груды металла, хватаясь за его плечо. Когда Джисон, шатаясь, оказался на ногах, Минхо не отпустил его. Он держал его за локоть, впервые, мягко поддерживая, пока медики осматривали пострадавшего на месте. — Говори, что болит? — спросил один из них. — Всё, — хрипло ответил Джисон. — Но, кажется, живой. Хана посадили на носилки, несмотря на громкие протесты. Когда его понесли к медицинскому вертолёту, который уже садился на хелипорт рядом с трассой, Джисон поймал взгляд Минхо. Тот стоял рядом со своей машиной, которую механики уже толкали к пит-лейну. Его комбинезон был в пыли и пятнах от разбитой машины. И он просто смотрел. Не как CEO. Не как соперник. Как человек, который только что увидел, что чудом избежал потери единственной реальной вещи в своей фальшивой жизни. Джисон поднял руку, слабо помахал. Минхо в ответ лишь медленно кивнул. Но этого было достаточно. Они оба знали. Игра изменилась. Опять. Теперь в ней был новый элемент — хрупкость этой их связи. И понимание, что даже в аду, который они построили, можно чего-то испугаться. Можно чего-то… не захотеть терять. Вертолёт взлетел, унося Джисона на обследование в ближайшую клинику. А внизу, на трассе, гонка продолжилась. Машину безопасности увели, и пелотон рванул вперёд. Ли Минхо сел в свою машину, завёл её. И поехал. Холодный, собранный, безупречный. Но теперь каждый, кто видел его лицо на крупном плане по телевизору, мог заметить: что-то было не так. Его знаменитая концентрация дала трещину. В его глазах, устремлённых на трассу, горел не просто азарт. Горел холодный, яростный огонь человека, который только что что-то едва не потерял. И теперь намерен выиграть эту гонку. Не ради команды. Не ради чемпионства. Ради него. Ради того, чтобы доказать им обоим, что всё это — не напрасно. Что даже после такого они могут продолжать. Что их ад ещё не закончился. И что они оба ещё не готовы из него выбираться.