Пока кровь стынет на тахометре

Шрамированная Молния Больше всего бесила не боль. Хуже боли была эта ебучая, идеальная тишина в пентхаусе. Звукоизоляция, видимо, на миллион баксов. Можно было орать благим матом в пустоту — и только собственное эхо тебе же и отвечало. Джисон прошёлся по гостиной, пнул диван, плюнул в идеально чистый камин. Ничего. Тишина как в гробу. Он подошёл к панорамному окну. Море внизу было спокойным, синим и абсолютно похуистичным. Как и всё вокруг. — Символично, блядь. Заперт в стеклянной коробке с видом на свободу. Остроумно, Минхо, остроумно, сука. Сидеть в симуляторе больше не было сил. Он вырубил программу на середине скучнейшего круга в Монце. Ёнджун, наверное, увидит в данных провал и пришлёт гневное эссе про «эмоциональный регресс». Он снова полез на верхнюю полку шкафа, вытащил коробку. Старый комбез пах теперь не только его прошлым, но и пылью. Он швырнул его в угол. Тряпка. Просто тряпка. А записка… Он смял её и зашвырнул за тот же диван. «Выбор за тобой». — Да пошёл ты. Ты сам этот выбор сделал, когда в первый раз впился в меня своими ледяными глазищами, как хищник в дичь. Но гнев быстро выдохся, оставив после себя знакомую, тошную пустоту. Он завалился на пол, раскинув руки, и уставился в потолок. В голове крутился один вопрос: а что, если это действительно конец? Не драматичный, с огнем и крушением. А тихий. Как вот эта тишина. Его просто… спишут. Заменят на какого-нибудь послушного робота с идеальными данными и нулевым бэкграундом в подворотнях. От этой мысли по спине пробежали мурашки страха — холодного, животного, не того, что перед обрывом, а того, что остаётся, когда понимаешь, что ты больше никому не нужен. Даже как проблема. Его спас от сползания в полную психозную яму рёв мотора под окнами. Не тихий гул городского движения. А знакомый, рвущий глотку, басовитый рык. Рёв, который он слышал всего несколько раз, но узнал бы из миллионов. Нет. Не может быть. Джисон вскочил, подбежал к окну, прилип к стеклу. Внизу, на частном подъезде, стояла она. «Молния Маквин». Но не та, разбитая, искорёженная каракатица, что осталась в горах. Это была она — огненно-красная, длинная, низкая, агрессивная. Но… другая. Более злая. Углы стали острее, воздухозаборники — шире, заднее антикрыло — больше и зловещее. Это был не ремонт. Это был апгрейд. Хирургия после комы, превратившая зверя в кибернетического хищника. И на дверце со стороны водителя, прямо над индикатором давления в шинах, красовалась новая деталь. Не логотип. Рисунок. Простой, почти детский, но выполненный идеально, будто вручную выведенный аэрографией. Маленький, стилизованный огонёк. Тот самый, мультяшный огонёк, с глазами и улыбкой. Тот, что был символом той самой «Молнии Маквин» из детского мультика. Он сиял ярко-красным, будто подмигивая в лучах солнца. Джисон замер. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Минхо. Ледяной, расчётливый, безупречный Минхо… починил машину. Не просто починил — улучшил. И приказал нарисовать на ней… мультяшный огонек. Потому что «конченый Джисон» когда-то ляпнул это идиотское название. Это было настолько ебануто, настолько противоречило всей логике вселенной Ли Минхо, что у Джисона в голове что-то щёлкнуло. Не радость. Не благодарность. Дикая, неконтролируемая истерика. Он расхохотался. Так громко, что, казалось, дрогнули стёкла. Он хохотал, пока из глаз не потекли слёзы, пока не схватился за живот, где всё ещё ныли рёбра. Он хохотал над абсурдом. Над тем, что этот псих в костюме от кутюр где-то в своём кабинете, меж деловых встреч и планов поглощения конкурентов, отдал распоряжение: «И нарисуйте тут мультяшный огонёк. Да, тот самый. Чтобы было видно». Двери гаража под пентхаусом открылись, и машина, с тихим урчанием тёмного зверя, закатилась внутрь. Джисон не побежал вниз. Он ждал. Стоял посреди гостиной, всё ещё давясь смехом, чувствуя, как истерика перерастает в нечто острое и опасное. Лифт остановился. Двери разъехались. Минхо вышел. Он был в обычном чёрном костюме, но без пиджака, галстук ослаблен. В руках он держал не портфель, а два ключа — от машины и от… похоже, от гаража. Его взгляд был тем же — оценивающим, холодным. Но в уголке рта дрожала микроскопическая, почти невидимая искорка чего-то, что могло быть усталой усмешкой. Они смотрели друг на друга через комнату. — Ну что, — хрипло начал Джисон, смахивая остатки слёз со щёк. — Привёз свою… переделанную игрушку? С мультиком для душевнобольных? Оригинально. Прямо таки терапевтический жест, блядь. Я теперь точно буду послушным паинькой. — Я привёз тебе машину, — спокойно сказал Минхо, положив ключи на стеклянный журнальный столик. Звук был звонким, финальным. — Она быстрее. Жёстче. И, благодаря новому каркасу, в три раза безопаснее. Хотя для тебя, кажется, это скорее минус. — О, безопасность! — Джисон раскинул руки. — Как трогательно! А огонёк зачем? Чтобы я, пока буду разбивать её в хлам, вспоминал детство? Или это новый корпоративный маскот? «Нексус» и его талисман — Огонёк-Самоубийца? — Это напоминание, — сказал Минхо, делая шаг вперёд. — О том, что даже самая быстрая, самая злая машина в мире когда-то была просто… дурацкой картинкой в голове у одного идиота. О том, что у всего есть начало. Даже у нашего… всего этого. — Он обвёл рукой пространство между ними. — Поэтично, — фыркнул Джисон, но его голос дрогнул. — И что, теперь мы будем жить долго и счастливо? Ты — принц на белом коне, я — его огонёк на капоте? — Нет, — Минхо подошёл так близко, что Джисон почувствовал знакомое напряжение в воздухе. — Теперь у тебя есть выбор. Садись в эту машину и уезжай. Прямо сейчас. К Хёнджину, к чёрту на рога, куда угодно. Ключи тут. Никто не остановит. Или… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул тот самый, ледяной вызов, — …или заткнись, перестань ныть, закончи свою реабилитацию и выйди на трассу в Барселоне через две недели. И докажи всем, включая меня, что ты не просто скандальная обезьяна, а всё ещё самый быстрый ублюдок на этой планете. Джисон замер. Игра была знакомая, но ставки… ставки были другими. Раньше Минхо держал его силой, контрактом, долгами. Сейчас он давал ему дверь. Широко распахнутую. И это было в тысячу раз страшнее. — А что, если я уеду? — спросил Джисон, глядя ему прямо в глаза, ища хоть тень сожаления, страха потери. — Тогда я найду нового пилота, — ровно ответил Минхо. — А ты… будешь жить с тем, что сбежал. Опять. Удар был точным. Джисон усмехнулся, оскалив зубы. — Чёртов манипулятор. — Прагматик, — поправил Минхо. — Я устал быть твоим смотрителем в сумасшедшем доме. Будь партнёром. Или будь проблемой кого-то другого. Они стояли, почти касаясь друг друга, и весь пентхаус, всё море за окном, вся эта дурацкая ситуация с мультяшным огоньком — всё это сошлось в одну точку. В этот выбор. Джисон медленно потянулся к ключам на столе. Взял их. Металл был тёплым от его руки. Он взвесил их на ладони, потом посмотрел на Минхо. — Знаешь что? Ты — ебанутый. Вместе со своей ебанутой компанией. — Он швырнул ключи обратно на стол. Они звякнули, подпрыгнули и замерли. — И эта твоя игрушка с рожицей… она тоже ебанутая. Я на такое говно не променяю возможность каждый день видеть, как у тебя дергается глазная жилка, когда я делаю что-то вопреки твоим идиотским планам. На лице Минхо ничего не изменилось. Но Джисон увидел, как на долю секунды расслабляются мышцы его челюсти. Как будто с него сняли невидимую гирю. — Значит, Барселона, — сказал Минхо просто. — Барселона, — кивнул Джисон. — Но огонёк… он остаётся. Это теперь моя фишка. Буду всем говорить, что это талисман для поднятия боевого духа моего… хм… скромного характера. Минхо повернулся, чтобы уйти. На пороге лифта он обернулся. — Ёнджун ждёт тебя завтра в шесть утра. Новые тесты. И, Джисон… — Что? — Попробуй не разбить машину до гонки. На её восстановление ушло больше времени, чем на твои кости. Лифт закрылся. Джисон остался один. Он подошёл к окну, снова посмотрел вниз, где в гараже теперь жила его «Молния» — шрамированная, злая, с дурацким огоньком на боку. И впервые за много дней его лицо расплылось не в саркастической гримасе, а в чём-то отдалённо напоминающем настоящую, дикую, неприличную ухмылку. «Партнёр», блядь. Ну что ж, посмотрим, как ты, наше высочество, выдержишь партнёрство с живой гранатой. Барселона, сука, жди. Там я тебе такое устрою… с огоньком. *** Возвращение на виллу в Монако после барселонского инферно было похоже на пересечение границы между двумя разными реальностями. С одной стороны — выжженная солнцем каталонская земля, пропитанная запахом жженой резины, адреналина и призраками невысказанных слов, повисших в раскаленном воздухе после квалификации. С другой — прохладная, стерильная роскошь средиземноморского убежища, где даже шум прибоя за толстыми стенами казался приглушенным, как звук из другого измерения. Джисон стоял в центре гостиной с видом на ночное море, освещенное фонарями яхт, и чувствовал себя чужим в собственной шкуре. Его сознание, всё еще ноющее от ночной схватки с Минхо, отдавалось эхом каждой невысказанной угрозой, каждым взглядом, полным немого презрения. Они летели обратно в одном самолете, разделенные проходом и непроницаемой стеной молчания. Минхо погрузился в бумаги, его профиль был вырезан из гранита концентрации, и Джисон провел весь полет, разглядывая этот профиль, пытаясь разгадать, что скрывается за этой маской ледяного спокойствия. Страх? Нет, не страх. Расчет. Бесконечный, изматывающий расчет. И что-то еще… ожидание. Как будто Минхо, поставив на кон все — репутацию, команду, свои извращенные представления о партнерстве — теперь ждал, как отреагирует его главный, ненадежный актив. Как дилер, вколовший подопытному дозу адреналина чистой ненависти и наблюдающий за реакцией. Теперь, в тишине виллы, эта тишина давила на барабанные перепонки. Джисон прошелся к бару, налил себе виски, не разбавляя, и залпом выпил. Ожог в горле был приятен, ясен, понятен. В отличие от всего остального. Он услышал шаги на лестнице. Медленные, тяжелые. Не легкая поступь слуги и не быстрые шаги охранника. Минхо. Он спускался, сняв пиджак, галстук болтался на расстегнутой рубашке. Он выглядел смертельно уставшим, но его глаза в полумраке горели тем же неугасимым холодным огнем. «Ну что, — подумал Джисон, не отрываясь от своего бокала, — начинается. Разбор полетов. Оценка ущерба. Приговор». Но Минхо прошел мимо него, к панорамному окну, и остановился, глядя в темноту. — Завтра, — сказал он, не оборачиваясь, и его голос был низким, лишенным интонаций, — начинается двухдневный маратон симуляций. Ёнджун подготовила программу, основанную на данных квалификации. Твои ошибки в третьем секторе будут разобраны до молекулы. Пока мы не найдем способ, как тебе проходить эти повороты, не теряя три десятых на нервах. Джисон фыркнул, поставив бокал с глухим стуком. — О, великолепно. Еще одна порция психотерапии от ледяной королевы. А что, она уже разработала датчик, измеряющий уровень моего «ёбаного отношения ко всему этому цирку»? Может, сразу вшить его мне в мозг? Минхо медленно повернулся. В свете единственной торшера его лицо было похоже на маску трагика из древнегреческой пьесы. — Твоё «ёбаное отношение» стоит команде миллионов и ставит под угрозу весь сезон. Я купил тебя не для того, чтобы развлекаться, наблюдая за твоими истериками. Я купил тебя, чтобы ты побеждал. А ты, вместо этого, играешь в русскую рулетку с собственной карьерой и, как побочный эффект, с моими вложениями. — Купил, — повторил Джисон, и это слово вышло из его гортани с таким ядом, что, казалось, отравило воздух в комнате. Он сделал шаг вперед. — Вот оно, ключевое слово. Купил. Как вещь. Как эту свою дурацкую вазу. И теперь недоволен, что вещь треснула и режет тебе руки. Так выброси её нахуй, Минхо! Выбрось и найди себе что-нибудь послушное, блестящее и неодушевленное! Зачем тебе этот цирк? — Потому что послушное и блестящее не может выиграть там, где это можешь ты! — Голос Минхо впервые за вечер сорвался, ударившись о стены гулким эхом. Он тоже сделал шаг, сокращая дистанцию до опасной. — Потому что, когда ты не занят самоуничтожением, ты — гений! Ты видишь трассу так, как не видит никто! Ты чувствуешь машину кожей! И да, эта твоя «трещина», твое безумие — часть этого дара! Но это дар, который ты методично хоронишь под тоннами своего испуганного, злобного эго! Они стояли нос к носу, дыхание смешалось — одно тяжелое, с перегаром виски, другое — частое, сдержанное, но не менее яростное. — Я не испуганный, — прошипел Джисон, но это была ложь, и они оба это знали. — Тогда докажи, — бросил Минхо вызов, и его глаза сузились. — Не на трассе. Здесь. Сейчас. Перестань прятаться за сарказм и похабщину. Скажи мне, чего ты боишься. Что ты почувствовал в том повороте, когда машина пошла юзом? Не «ветер был» или «резина не взяла». Что было внутри? Это было невыносимо. Этот допрос, это вскрытие живьем. Джисон отпрянул, как от удара. — Пошел ты! Кто ты такой, чтобы копаться в моих мозгах? Твой удел — считать деньги и отдавать приказы! Не лезь туда, куда тебя не звали! — Меня «позвали» в тот момент, когда ты подписал контракт и стал моей проблемой! — парировал Минхо. — Моей самой сложной, дорогой и раздражающей проблемой! И я намерен её решить, даже если для этого придется разобрать тебя на части и собрать заново! Он схватил Джисона за предплечье, хватка была стальной, не оставляющей пространства для побега. — Так что говори. Страх потерять контроль? Или страх, что контроль — единственное, что у тебя осталось, и ты его ненавидишь? Джисон попытался вырваться, но Минхо держал его с силой, которой от него не ждали. И в этом сопротивлении, в этой борьбе на краю пропасти откровения, что-то в Джисоне надломилось. Не сдалось — именно надломилось, как перегруженная балка. — Я боюсь, что она меня снова не послушает! — выкрикнул он, и голос его сорвался, став хриплым и надтреснутым, лишенным привычной бравады. — Что я влезу в неё, а она… она будет чужой. Как в горах. Как тогда. И я не смогу её почувствовать. И я сделаю ошибку. И всё кончится. Снова. И на этот раз… — он замолчал, сглотнув, — …на этот раз ты не приедешь. Потому что надоест. Потому что я исчерпаю лимит на спасение. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Минхо не отпускал его руку, но его хватка немного ослабла. Его лицо стало нечитаемым. — Так вот в чем дело, — произнес он наконец, и его голос потерял ярость, став почти задумчивым. — Ты боишься не смерти. Ты боишься быть брошенным. Выброшенным за ненадобностью. Как старая, сломанная игрушка. Джисон ничего не ответил. Он просто стоял, опустив голову, чувствуя жгучий стыд от этой детской, уязвимой правды, которую он только что выплеснул наружу. Минхо отпустил его руку. Он отвернулся, прошелся к бару, налил себе воды. Выпил медленно, будто давая время словам осесть. — Я не приеду, если ты разобьешься из-за глупости, — сказал он, глядя на бокал. — Но если машина подведет… если технология, которую я купил, в которую вложился, подведет тебя — это будет мой провал. И я разнесу в пыль тех, кто это допустил. А тебя… — он обернулся, и в его взгляде было что-то невозможное, — …тебя я буду собирать по кускам до тех пор, пока ты снова не сможешь сесть за руль. Потому что ты — мое вложение. Самое рискованное и самое ценное. И я не привык списывать активы, пока они хоть как-то могут приносить прибыль. Даже если эта прибыль измеряется исключительно в твоем ёбнутом удовлетворении от того, что ты кого-то обогнал. Это не было нежностью. Это была собственническая, циничная, безжалостная логика бизнесмена, который слишком много вложил, чтобы позволить проекту развалиться. И почему-то именно это, эта леденящая прагматичность, заставило дрожь в груди Джисона утихнуть. Это он мог понять. Это было честно. — Какая трогательная забота, — пробормотал он, но уже без прежней ярости, больше для проформы. — Это не забота. Это управление рисками, — поправил его Минхо. — А теперь иди спать. Завтра в шесть симулятор. И попробуй на этот раз слушать, что говорит Ёнджун. Она, в отличие от тебя, руководствуется данными, а не эмоциями. Он прошел мимо, направляясь к своему кабинету, но на пороге остановился. — И, Джисон… — он не оборачивался, — …машина не чужая. Она твоя. В каждой царапине, в каждом шраме на карбоне — часть тебя. Перестань бороться с собой. Дверь в кабинет закрылась. Джисон остался один в огромной, тихой гостиной. Он подошел к окну, прижал лоб к холодному стеклу. Где-то внизу мерцали огни. Его отражение в стекле выглядело размытым, неясным. Как будто границы того, кем он был, и того, кем его хотели видеть, окончательно стерлись. *** Следующие две недели превратились в монотонный, изматывающий ад, но ад совершенно иного рода. Не ад страсти или ярости, а ад методичной, научной дисциплины. Ёнджун стала его тюремщиком, гуру и личным демоном. Симуляторы, биометрические датчики, анализ каждого микродвижения, каждой вспышки на энцефалограмме, совпадающей с моментом потери времени. Она не кричала, не упрекала. Она просто констатировала: «Ваша мимическая мышца напрягается за 0.3 секунды до ошибочного торможения. Это реакция на подсознательный прогноз неудачи. Мы будем учиться перезаписывать этот паттерн». Джисон рычал, матерился, швырял наушники, но возвращался. Потому что за спиной у Ёнджун, как тень, стоял Минхо. Он не вмешивался, но его присутствие ощущалось в каждой детали: в расписании, в подобранном специально для него рационе, в том, что в спортзале виллы появилось оборудование для тренировки шейных мышц, о котором он даже не думал. И в этой отстраненной, бесстрастной заботе была своя, извращенная свобода. От него не ждали благодарности, не ждали человеческих реакций. Ждали результата. И это было проще. Иногда поздно вечером, когда вилла затихала, они пересекались на кухне или у бассейна. Обменивались парой колючих, ничего не значащих фраз. Но напряжение между ними изменилось. Острая враждебность сменилась тяжелым, усталым знанием друг о друге. Как два солдата после боя, которые видели друг друга в самом грязном и беспомощном виде и теперь вынуждены делить окоп. Как-то ночью Джисон, мучимый бессонницей, вышел к бассейну. Вода, подсвеченная изнутри, мерцала синим призрачным светом. И он увидел там Минхо. Тот плавал ровными, мощными брассовыми гребками, его тело в темной воде казалось бледным и гладким, как мрамор. Он не выглядел уязвимым. Он выглядел… собранным. Цельным. В отличие от него, Джисона, чьи мысли вечно метались, как пойманные в клетку птицы. Минхо заметил его, доплыл до бортика, оперся на него локтями. Вода стекала с его темных волос по лицу. — Не спится? — спросил он, и в его голосе не было ни сарказма, ни усталости. Была простая констатация. — Мозг не отключается, — буркнул Джисон, садясь на шезлонг в нескольких метрах. — Там, в симуляторе, все чисто. А в голове… бардак. — Данные показывают улучшение на 18%, — сказал Минхо. — Реакция стабилизировалась. Ты учишься. — Учусь быть роботом, как ты. Минхо усмехнулся, тихо, беззвучно. — Роботы не выигрывают гонки. Они их рассчитывают. Чтобы выиграть, нужна искра. Та самая, которая у тебя есть. И которая же тебя сжигает изнутри. Мы просто учимся направлять её в нужное русло. Он вылез из воды, взял полотенце с лежака. При свете луны шрамы на его спине — и старые, и свежие, оставленные им, Джисоном, — были видны отчетливо. Знаки их войны. Минхо не пытался их скрыть. — Знаешь, почему я не нашел тебе замену? — спросил он вдруг, вытирая волосы. Джисон насторожился. — Потому что я дешевле? — Потому что любой другой на твоем месте, получив такой шанс, такую машину, такую… поддержку, — он сделал небольшую паузу, — был бы благодарен. Старался угодить. Стал бы идеальным, послушным винтиком в моей системе. И проигрывал бы таким же идеальным винтикам из других систем. Ты же… ты ненавидишь систему. И мою в том числе. И поэтому ты способен разрушить её — и свою, и чужую — чтобы пробиться к победе. Это ценнее благодарности. Он сказал это и ушел, оставив Джисона сидеть в одиночестве, с головой, внезапно пронзенной этой новой, сложной мыслью. Его ненависть, его бунт, его саморазрушение — все это было… ценным активом? Частью уравнения, которое Минхо пытался решить? Это было либо гениально, либо абсолютно безумно. Как и все, что было связано с Минхо. *** Гонка в Барселоне началась с кошмара. Не с его кошмара — с кошмара Минхо. На старте, когда пелотон рванул с места, машина «Альфа Таури» прямо перед Минхо заглохла. Белый болид «Нексус» резко ушел вправо, чудом избежав лобового столкновения, но вылетел на гравий, потеряв драгоценные позиции. За считанные секунды он скатился с первого места в конец середины пелотона. Джисон же, стартовав с шестого места, воспользовался хаосом. Его «Молния», отзывчивая и злая, рванула вперед, как выпущенная из клетки. Он обошел двоих на первом же повороте, еще одного — на выходе со стартовой прямой. Уже на третьем круге он был третьим, уступая только Луке Моренти и пилоту «Феррари». И в этот момент он услышал в наушниках спокойный, словно сталь, остуженная в жидком азоте, голос Минхо на общем канале: «Семьдесят семь, лидируй. Я выбиваюсь обратно. Держи темп». И что-то в Джисоне щелкнуло. Не ярость, не желание доказать что-то. Четкая, холодная целеустремленность. Минхо попал в беду. Их общий корабль дал крен. И теперь его, Джисона, задача — не дать ему утонуть, пока капитан чинит пробоину. Он пошел в атаку. На пятом круге он прошел «Феррари» в сложном высокоскоростном S-образном повороте, заставив итальянца пропустить его под угрозой столкновения. Лука Моренти, лидировавший, был следующей целью. Лука отчаянно защищался, его машина петляла, блокируя траектории. Джисон чувствовал, как старые демоны шепчут ему на ухо: «Поддай газ, подрежь, вытолкни его в гравий, как он того заслуживает!» Но он помнил данные Ёнджун. Помнил графики, показывающие, где агрессия превращается в ошибку. Он ждал. Терпел. На одиннадцатом круге, на длинной прямой перед главной трибуной, он использовал мощь своего мотора и скрылся в воздушном мешке за «Вулканом». И в последний момент, перед самым торможением, рванул влево, выиграв сантиметры и позицию. Он вышел в лидеры. А в зеркалах он видел, как белая машина с молнией на боку, словно призрак, методично и неумолимо пробивается сквозь пелотон, обходя одного соперника за другим. Минхо ехал не как человек, а как воплощение холодной мести. Каждый его обгон был выверенным ударом скальпеля. К финальной трети гонки Джисон лидировал, а Минхо был уже четвертым, отыграв больше десяти позиций. Разрыв между ними составлял около пятнадцати секунд. Победа Джисона казалась неизбежной. И тут в наушниках раздался голос стратега: «Семьдесят семь, у Ли проблемы с перегревом двигателя. Ему нужно сбросить темп, иначе тормоза откажут. Ты выигрываешь гонку». Джисон посмотрел на пит-борд. Его преимущество перед Лукой, который был вторым, — чуть больше двух секунд. До финиша — семь кругов. Он мог сохранить темп, заткнуть всем глотки. Доказать. Он увидел в зеркало, как белая машина позади него, на прямой, вдруг выпустила небольшой клубок дыма. Мгновенный сброс скорости. Проблема была реальной. И тогда, не думая, на уровне инстинкта, который был глубже любого расчета, Джисон сказал в рацию: «Сбрасываю темп. Буду прикрывать. Проходи». В боксах «Нексус», должно быть, воцарилась немая сцена. Но приказ не последовал. Минхо сам вышел на связь, его голос был хриплым от перегрузок: «Джисон, что ты делаешь? У тебя есть победа.» — Заткнись и обгоняй, пока я не передумал! — рявкнул Джисон в ответ, намеренно снижая скорость на прямых, создавая воздушный щит для подходящего сзади Минхо. Тот понял. Молча. На следующем круге белая машина с молнией на боку проскочила в его воздушный мешок, а на выходе из поворота «Нисса» рванула вперед, используя его же тактику. Джисон тут же закрыл траекторию для яростно атакующего Луки, позволив Минхо оторваться. Он финишировал вторым, в полутора секундах за Минхо, отбившись в последних поворотах от попытки Моренти отыграть позицию. Когда он заглушил двигатель его руки тряслись. Не от усталости. От осознания того, что он только что сделал. Он добровольно отдал победу. Ради Минхо. Ради команды. Ради чего-то большего, чем его собственное эго. Минхо уже вылез из машины, его лицо под шлемом было залито потом, но глаза горели каким-то невероятным, первобытным огнем. Он подошел, прежде чем к ним кинулась толпа механиков и фотографов. Схватил Джисона за шлем, притянул так, что их зеркала соприкоснулись. — Зачем? — спросил он, и в этом одном слове было всё: недоумение, ярость, и что-то неуловимое, похожее на шок. — Потому что ты бы сделал то же самое, — хрипло ответил Джисон, и это была правда. Не потому что Минхо был добрым. Потому что это было логично. Победа команды выше личной славы. И Минхо всегда выбирал логику. — Идиот, — выдохнул Минхо, но его пальцы на шлеме Джисона не сжались, а скорее… задержались. На секунду. Потом он отступил, и на его лицо вернулась привычная маска триумфатора, чтобы встречать поздравления. Но этот взгляд, этот мгновенный, неприкрытый вопрос — он остался с Джисоном. И сжигал его сердце сильнее, чем любая победа. **^ Поздний вечер на вилле после гонки. Шампанское было выпито, пресс-конференции отбыты, толпа разошлась. Джисон сидел на том же шезлонге у бассейна, курил, глядя на воду, в которой теперь отражались не звёзды, а свет из окон гостиной. Он чувствовал странную опустошенность. Не горькую, а… чистую. Как после долгой и тяжелой работы. Шаги. Он узнал их. Не стал оборачиваться. Минхо подошел и сел на соседний шезлонг. Он тоже был босиком, в простых темных штанах и белой рубашке, расстегнутой на груди. Он принес с собой две бутылки пива, протянул одну Джисону. — За победу, — сказал он просто. — Твою победу, — уточнил Джисон, но взял бутылку. — Нашу, — поправил Минхо. И отхлебнул. Они молча пили, слушая ночь. Потом Минхо заговорил, глядя не на него, а в темноту. — Сегодня ты был идеальным. Не как пилот. Как часть системы. Ты принял решение, которое увеличило шансы команды на максимальный результат. Это именно то, чего я ждал. — Ура мне, — буркнул Джисон беззлобно. — Я стал хорошим винтиком. — Нет. — Минхо повернул к нему голову. — Винтик не может принять такое решение. Его закручивают. Ты выбрал. Сам. И это… меняет уравнение. Джисон почувствовал, как по спине бегут мурашки. «Меняет уравнение». Что это значило? — И что теперь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Теперь я заслужил право не спать на симуляторе? Или, может, ты нарисуешь мне второй огонек за послушание? — Теперь, — сказал Минхо, отставляя пустую бутылку и поднимаясь, — у меня нет логических оснований считать тебя исключительно проблемой. Ты доказал, что можешь быть и активом. И это… раздражает. Он стоял над ним, и в его глазах в свете из окон плескалось что-то сложное и нечитаемое. — Почему раздражает? — Джисон тоже встал, чувствуя, как нарастает знакомое напряжение. — Потому что теперь я не могу просто контролировать тебя или ненавидеть за неадекватность, — тихо сказал Минхо. — Теперь я вынужден считаться с тобой. Как с равным. И это непривычно. И сложно. Он сделал шаг вперед. Расстояние между ними сократилось до минимума. — И что ты собираешься с этим делать? — прошептал Джисон, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, но уже не от страха, а от чего-то иного, более опасного. — Я еще не решил, — признался Минхо. Его взгляд упал на губы Джисона, потом снова поднялся на глаза. — Но первое, что приходит в голову… это закрепить этот новый статус. Чтобы ты не забыл. И он поцеловал его. Это не был поцелуй борьбы, гнева или отчаяния, как раньше. Это был поцелуй-заявка. Медленный, властный, исследующий. Поцелуй, в котором было признание и вызов одновременно. Джисон замер на секунду, оглушенный, потом ответил с той же яростью, но лишенной разрушительного пафоса. Это было согласие на новые правила игры. Он оттолкнул Минхо к стене дома, прижимая его всем телом, чувствуя, как тот отвечает ему тем же — не уступая, а встречая силу силой. Их руки срывали друг с друга одежду не в порыве ненависти, а в ясном, обоюдном желании добраться до сути, до кожи, до того самого «равенства», которое так пугало и манило. Этот секс был другим. Не битвой за власть, а ее разделом. Не попыткой сломать, а попыткой понять новые границы. В нем было меньше жестокости и больше… концентрации. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый взгляд, которым они обменивались в полумраке у бассейна, казались частью какого-то нового, сложного диалога, который они только начали учиться вести. Позже, когда они лежали на разбросанных полотенцах, тяжело дыша, Джисон, глядя на звезды, спросил: — И что, теперь мы будем… адекватными партнерами? Во всем? — Мы всегда ими были, — ответил Минхо, его голос звучал приглушенно, устало. — Просто раньше это было партнерство в разрушении. Теперь, возможно, есть шанс на партнерство в созидании. Хотя, — он усмехнулся в темноте, — с тобой это вряд ли будет скучно. Джисон повернулся на бок, облокотившись на локоть, чтобы видеть его лицо. — А если я завтра снова накосячу? Устрою истерику? Разобью машину? — Тогда, — Минхо посмотрел на него, и в его глазах вновь вспыхнул холодный, знакомый блеск, — мы вернемся к старой схеме. И я лично выбью из тебя всю эту дурь, которую ты сегодня, видимо, случайно проявил. Но… — он сделал паузу, — я дам тебе шанс сначала ошибиться. Это было больше, чем Джисон мог ожидать. Больше, чем он, возможно, заслуживал. Он лег на спину, чувствуя странное, непривычное спокойствие. Над ними раскинулось бесконечное небо, усыпанное звездами, под ними — теплый камень террасы, а между ними — хрупкое, только что рожденное перемирие, выкованное в огне гонки и закрепленное в ночной тишине. Оно могло разбиться при первом же неверном шаге. Но пока что оно было. И в этом «пока что» была какая-то новая, незнакомая свобода. Не свобода от Минхо. Свобода с ним. И Джисон, к своему глубочайшему изумлению, обнаружил, что боится этой новой свободы меньше, чем того ада, в котором он жил раньше. Потому что в этом аду, как выяснилось, можно было не только сгорать, но и лететь. И сегодня он впервые почувствовал, как расправляются крылья. Огненные, обугленные, шрамированные — но крылья.