Пока кровь стынет на тахометре

Сознание вернулось не резкой вспышкой, а приливом. Медленным, вязким, как густая смола, поднимающемся со дна черного, безвоздушного океана. Сначала не было ничего кроме тяжести. Тяжести, которая давила на каждую клетку, приковывала к собственному беспомощному телу. Потом пришла боль. Не острая, а глухая, разлитая повсюду — в костях, в мышцах, за глазами. Она была константой, новым, ужасным фоном существования. Затем пришли звуки. Приглушённые, искажённые, как будто сквозь толщу воды. Гудение аппаратуры. Шипение кислорода. Тихий, мерный бип-бип-бип, отбивающий ритм его собственного, искусственно поддерживаемого сердца. Голоса. Чужие. Говорили о цифрах, о показателях, о стабильности. Ли Минхо не мог открыть глаза. Веки были свинцовыми. Он не мог пошевелить ни пальцем, тело казалось предательским саркофагом, в котором заживо похоронили его волю. Но внутри… внутри что-то шевелилось. Искра. Тусклая, но своенравная. Воспоминание. Он помнил голос. Хриплый, надтреснутый, наполненный яростью и чем-то ещё, от чего сжималось все в самой глубине его груди. «Держись, Минхо. Я уже в пути». Джисон. Это был голос Джисона. И этот голос пробил толщу немоты, дошёл туда, куда не доходили ни врачи, ни машины. Он зацепился за этот голос как утопающий за обломок. И начал подтягиваться. Сантиметр за сантиметром. Через боль. Через паралич. Через ужас. Это заняло… время. Понятия о времени не существовало. Была только борьба. Попытка заставить нейрон послать сигнал. Попытка заставить диафрагму сжаться для вдоха без помощи аппарата. Каждое микроскопическое движение отнимало энергию целой жизни. И он помнил другое. Помнил систему. Чужеродный, холодный цифровой привкус на грани сознания. «Ариадну». Они пытались подключиться. Осторожно, как хирурги, вживляли свои щупальца в его повреждённую нейронную сеть. Они хотели карту. Хотели доступ. Они не знали, что сам ландшафт этого разрушенного разума был минным полем, а его хозяин, даже в беспамятстве, оставался бойцом. Он почувствовал их. И использовал их же канал. Вложил в него всю свою волю, всю свою ярость, всю свою ледяную, безжалостную логику — и послал сигнал. Всего несколько слов. Но они сработали. Теперь он был здесь. На берегу. Хоть и не в полном сознании. Он чувствовал. Слышал. Отчасти понимал. Но не мог отреагировать. Его тело всё ещё спало смертным сном, но разум… разум медленно просыпался в камере пыток из собственной плоти. Бип-бип-бип. Ритм учащался. Он чувствовал прилив адреналина где-то на краю восприятия. Тревога. Его тревога? Или…? Голоса у его кровати изменились. Стали резче, быстрее. — …скачок энцефалограммы в префронтальной коре и мозжечке. Похоже на осознанную когнитивную активность. — Но двигательной реакции нет. Никакой. — Проверьте интерфейс «Ариадны». Не было ли обратного сигнала? — Система «Ариадны» отключена после вчерашнего инцидента. Связь была односторонней, но источник сигнала внутри сети… мы всё ещё анализируем. Это технически невозможно. — Для обычного человека — да. Для Ли Минхо… я не уверен. Минхо ловил обрывки. «Инцидент». Значит, его передача ударила по ним. Хорошо. «Обратный сигнал». Значит, они боятся, что он сможет не только принять, но и отправить. Ещё лучше. Страх — это слабость. А слабостью можно воспользоваться. Он сосредоточился. Не на движении. На слухе. Нужно было понять где он. Клиника? Или его уже перевезли? В голосах врачей не было паники, только профессиональное напряжение. Значит, ситуация под их контролем. Значит, он всё ещё в относительной безопасности. Пока. Мысленно он попытался ощупать пространство вокруг. Запахи. Стерильность, антисептик, слабый металлический привкус озона. И… едва уловимый, чужой запах — новый пластик, озон другого рода, электронный. Оборудование «Ариадны» было здесь, рядом. Выключено, но присутствовало. Где Джисон? Прорыв голоса был несколько часов назад? Минут? Дней? Он не знал. Но если Джисон сказал «я в пути», значит, он действует. Значит, идёт война. И пробуждение Минхо — часть поля боя. Он не может позволить себе быть пассивным активом. Он должен стать оружием. Даже в таком состоянии. Он начал с самого простого. С дыхания. Аппарат дышал за него, ровно, монотонно. Он попытался уловить ритм и… встроиться. Сделать вдох чуть глубже в такт машине. Не чтобы перебить, а чтобы дополнить. Первая попытка — ничего. Лёгкие не слушались. Вторая — слабый, едва уловимый спазм межрёберных мышц. Боль, острая и яркая, пронзила грудную клетку. Хорошо. Боль означала связь. Он продолжал. Микроскопическое движение. За ним — другое. Он мысленно представлял схему — нейрон, синапс, мышца. Он всегда презирал метафоры «разума и тела как одного», предпочитая холодную механику. Теперь же эта механика была его единственным инструментом. Он был инженером, чинящим собственный, разбитый вдребезги механизм. Внезапно, сквозь гул мыслей и боли, он уловил новый звук. Не из комнаты. Приглушённый, но знакомый. Рёв двигателя. Не один. Несколько. Приглушённые выхлопы, визг шин на повороте где-то в отдалении, за стенами. Это были не обычные машины. Гоночные. Стиль вождения — агрессивный, рваный, нестандартный. Уличный. Джисон. Или его люди. Напряжение в палате возросло. Голоса стали шепотом. — Что это? Кто дал разрешение на въезд транспорта к внутреннему периметру? — Не наши. Охрана не отвечает. — Поднимите ставни. Включите внешние камеры. Минхо, из последних сил, сконцентрировался на веках. Свинцовые плиты. Он заставил себя представить, что это просто мышечная группа. Как бицепс. Напрячь. Расслабить. Ничего. Снова. Внутри черепа горел огонь от усилия. И тогда… тогда он почувствовал едва уловимое дрожание. Не открывание. Просто микроподёргивание. Но оно было. Внезапно снаружи, уже явственно, раздались крики. Не врачей. Грубые, командные. Потом — первый выстрел. Глухой, приглушённый. Потом ещё. Автоматная очередь, отдающаяся эхом по бетону. В палате началась паника. — Боже, они здесь! Блокируйте дверь! — Пациент! Мы должны эвакуировать пациента! — Куда? Они везде! Минхо лежал и слушал этот хаос. И впервые за долгие недели тишины и боли, в самой глубине своего заточения, он почувствовал нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. Джисон не подвёл. Он пришёл. И он пришёл не один, а с огнём и мечом, как и положено дикарю, которого он сам когда-то приручал. Дверь в палату с грохотом отворилась. Не взломали. Открыли изнутри. Послышались быстрые, тяжёлые шаги. — Все в угол! Руки за голову! Никаких резких движений! — проревел знакомый низкий голос. Бан Чан. Минхо мысленно отметил: «Старый хрен. Жив. Хорошо». За ним ввалились другие. Топот, тяжёлое дыхание, запах пороха, пота и… бензина. — Чисто! — крикнул другой голос, молодой, наглый. Кажется, Джеймс. Судя по описаниям Джисона. Минхо помнил все его разговоры с ним, он все слышал. — Держи периметр у двери, — отрезал кто-то третий, более спокойный. Наверное, Мартин. И потом… потом шаги. Не такие тяжёлые. Неровные. Хромые. Они приблизились к койке. Минхо чувствовал присутствие, даже не видя его. Оно было плотным, жарким, как излучение от раскалённого металла. Пахло кровью, порохом, грязью и… им. Джисоном. Над ним замерли. Дышали часто, прерывисто. — Минхо? — голос был хриплым, сломанным. В нём была вся вселенная усталости, боли и надежды. — Слышишь меня, ублюдок? Минхо собрал все свои силы, все крохи контроля, что ему удалось отвоевать. Он снова сосредоточился на веках. На этот раз он не пытался их открыть. Он пытался дрогнуть ими. Дать знак. Он представил, как Джисон стоит над ним, его измученное, окровавленное лицо. Представил его глаза, всегда такие яростные. И заставил мышцу отозваться. Левое веко дрогнуло. Едва. Микроскопически. Но Джисон увидел. Он всегда видел то, что другие пропускали мимо глаз. — Ты… ты чёртов… — голос Джисона сорвался. Послышался звук, кажется, он схватился за поручень койки, чтобы удержаться на ногах. — Я увидел. Ты меня слышишь, да? Ещё одно усилие. Ещё одно микро-дёргание. Да. — Боже… — голос надорвался. Потом голос снова стал твёрдым, командным. — Сынмин! Кихо! Вы тут? — На связи, — тут же отозвался голос хакера через комсвязь. — Мы в системе клиники. Видим его показатели. Энцефалограмма… она активна. Не как у спящего. Как у человека, который пытается… взаимодействовать. Но моторных сигналов почти нет. — Они есть, — твёрдо сказал Джисон. — Я их вижу. Он здесь, он в сознании. Частично. Что нам делать? Как отсоединить его от всего этого железа и вытащить? — Это крайне опасно, — вмешался Сынмин, его голос звучал через ту же связь, напряжённо. — Его дыхание, питание, медикаментозная поддержка — всё на аппаратах. Резкое отключение может убить его. — Тогда мы забираем всё вместе! — раздался голос Феликса. — Аппараты, мониторы, все. У нас есть подготовленный для этого фургон. — Нет времени! — отрезал Джисон. — Кан знает, что мы здесь. Он вышлет подкрепление. Или прикажет всё взорвать. Мы должны быть призраками. Быстро забрать его и раствориться. Мин, — он снова наклонился, и его горячее, прерывистое дыхание коснулось лица Минхо. — Ты должен нам помочь. Должен… попытаться дышать сам. Хотя бы немного, чтобы мы могли отключить эту штуку. Понял? Попробуй. Дышать самостоятельно. Это было всё равно что попросить парализованного пробежать марафон. Но Минхо услышал. И он попробовал. Он снова сосредоточился на диафрагме, на межрёберных мышцах. Игнорируя боль, игнорируя панику тела, которое отвыкло подчиняться. Вдох. Мысленный приказ. Ничего. Ещё раз. Вдох. В груди что-то скрипнуло, спазм прошёл по животу. На мониторе ритм дыхания дал сбой. Машина запищала, пытаясь его скорректировать. — Он пытается! — крикнул кто-то из врачей, загнанных в угол и наблюдающих за ним, но теперь с любопытством, а не со страхом. — Но этого недостаточно. Ему нужна поддержка. — Дайте ему поддержку, — сказал Джисон. — Но не машину. Человека. Бан Чан, Феликс — снимите его с аппарата, переведите на ручную вентиляцию мешком Амбу. Мартин, ты отсоединяешь капельницы и подключаешь портативные инфузоматы. Быстро, но аккуратно. Джеймс, Кенхо — выносите всё ненужное, расчищайте путь. Команды сыпались, чёткие и быстрые. Минхо, сквозь туман боли и усилия, слышал это. Слышал, как Джисон, этот хаотичный, необузданный идиот, теперь руководил операцией по его спасению с холодной, почти военной точностью. Он использовал то, чему научился. И использовал это просто блестяще. Гордость, тёплая и странная, шевельнулась где-то под грудной клеткой, рядом с болью. Руки, сильные и уверенные (Бан Чан), осторожно извлекли трубку из его трахеи. На секунду мир сузился до панического, животного ужаса нехватки воздуха. Потом на его лицо легла маска, и ритмичные, мощные сжатия мешка наполнили лёгкие воздухом. Это было грубо, непривычно, но это была жизнь. И ее контролировали свои. Его тело, лишённое медикаментозной подпитки, начало содрогаться мелкой дрожью. Боль усилилась. Но вместе с болью пришло и нечто иное — ощущение. Смутное, искажённое, но ощущение собственных конечностей. Одеяла на коже. Холод воздуха на лице. — Ведём его, — сказал Бан Чан, его голос был спокоен как всегда. — Феликс, бери за ноги. Осторожнее с позвоночником. Его подняли. Это было мучительно. Каждый нерв вопил. Но это было движение. Его перемещали с больничной койки на складные носилки. Он чувствовал руки под собой, слышал тяжёлое дыхание людей, которые несли его. — Всё подключено, портативные системы работают, — доложил Мартин. — Запас кислорода на час. Обезболивающее капает. — Тогда пошли, — скомандовал Джисон. — Выход через восточный корпус, там наши. Фургон ждёт. Они двинулись. Быстро, но не бегом. Минхо чувствовал покачивание, видел сквозь узкую щель между ресницами мелькание потолков, огней, лиц в масках. Слышал перестрелку где-то в отдалении, приказы, крики. Война шла вокруг него, а он был её центральным призом, беспомощным, но хотя бы проснувшимся. Вдруг носилки резко качнулись, и те, кто его нёс, почти упали. Раздался оглушительный взрыв где-то совсем близко. Свет погас, на секунду воцарилась темнота, нарушаемая только аварийными лампами и вспышками света снаружи. — Засада! — закричал Джеймс. — Спереди! — Не останавливаться! — рявкнул Джисон. Его голос прозвучал прямо над ухом Минхо. — Прорываемся! Кенхо, дымовую! Бан Чан, Феликс — пригнитесь, но не останавливайтесь! Мартин, прикрой их! Начался ад. Грохот выстрелов, звон разбитого стекла, крики, запах дыма и крови. Носилки снова задвигались, теперь их несли почти бегом, резко виляя. Пули цокали по стенам рядом. Минхо лежал и не мог ничего сделать. Он мог только слушать, как его люди жертвуют собой, чтобы спасти его. Беспомощность была ужаснее любой боли. И тут, сквозь весь этот кошмар, он услышал голос Джисона, уже не командный, а… личный. Грубый, сдавленный, обращённый прямо к нему. — Держись, придурок, ты же боец. Ты же… ты же Ли Минхо, чёрт возьми. Не сдавайся. Я не для того тащил твою бесполезную задницу через пол-Европ, чтобы ты сдох в каком-то коридорчике. Дыши, сука. И Минхо… дышал. Сознательно, из последних сил, в такт сжатиям мешка Амбу. Он заставлял свои лёгкие расширяться, помогая потоку воздуха. Он боролся. Ради этого голоса. Ради этой ярости, которая была направлена не на него, а на весь мир, вставший у них на пути. Они вырвались. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Звуки боя отдалились. Носилки грубо засунули в тёмный, глухой фургон. Двери захлопнулись. Двигатель завёлся с рёвом, и фургон рванул с места. Внутри было темно, душно, пахло бензином и кровью. Его положили на что-то мягкое, закрепили ремнями. Рядом кто-то тяжело дышал, ругался. — Все здесь? — спросил Джисон, его голос звучал прямо в темноте. — Джеймс ранен в руку, но не критично. Мартин отделался царапинами. Кенхо цел. Бан Чан… у тебя всё в порядке? — Жив, — буркнул Чан. — А твоя нога, Джисон? Вижу кровь. — Потом. Руки снова потянулись к Минхо, проверяли крепления, датчики на портативных мониторах. — Показатели… стабильны. Шокирующе стабильны, учитывая всё это дерьмо, — сказал Феликс, его голос дрожал от напряжения. — Он… он держится. В темноте ладонь, шершавая, липкая от крови и пота, опустилась на лоб Минхо. Просто так, не для проверки температуры. — Молодец, — прошептал Джисон. Одно слово. И в нём было всё — усталость, боль, и какое-то дикое, непонятное облегчение. — Молодец, босс. Минхо лежал в темноте, трясясь на ухабах, и слушал биение своего сердца, которое теперь билось само, пусть и слабо, но зато без помощи аппарата. Он чувствовал прикосновения его рук. И впервые за долгое время он почувствовал не холод, не пустоту, не боль. Он почувствовал… связь. Хрупкую, окровавленную, вырванную из когтей смерти связь. Он был не один. Его безумный, яростный, единственный в своём роде человек пришёл за ним. Вытащил его. И теперь вёз в неизвестность, в новую войну. Он снова попытался открыть глаза. На этот раз усилие было чуть меньше. Веки дрогнули, и в щель между ними хлынул тусклый свет от приборной панели фургона. Он увидел размытые очертания — сиденья, людей. И лицо, склонившееся над ним. Опухшее, в крови, в синяках, с глазами, в которых горел неугасимый, дикий огонь. Джисон увидел, что его глаза приоткрыты. Он замер. Потом его губы, потрескавшиеся и окровавленные, растянулись в нечто, отдалённо напоминающее ухмылку. Не злую. Странную. Почти человеческую. — Ну вот, — хрипло сказал он. — Теперь видишь меня? Возвращение в наш ублюдский мир, да? Неблагодарный кретин. Мог и раньше сделать это. Минхо не мог ответить. Он мог только смотреть. Смотреть в эти глаза, которые были зеркалом всего, через что они прошли. И в которых он, к своему глубочайшему, немому изумлению, увидел не жалость. Не сострадание. Увидел признание. Равенство. Теперь они оба были ранены. Оба сломлены. Обоим пришлось пройти через ад. И они оба — выжили. Он попытался пошевелить рукой. Не получилось. Но он смог сфокусировать взгляд. Получилось чуть дрогнуть уголком рта. Микроскопически. Почти незаметно. Но Джисон увидел. Всегда видел. — Да, да, — сказал он, и его голос стал тише. — Я тоже рад тебя видеть, ублюдок. Ощущение руки исчезло с его лба. Фургон мчался по ночной дороге, увозя их от прошлого, в котором один был в коме, а другой нёсся навстречу гибели. Теперь они были вместе. И у них была одна цель. Одна война. Минхо закрыл глаза, но теперь это был не беспомощный сон. Это была экономия сил. Он слышал, как вокруг него дышат, ругаются, перевязывают раны. Слышал голос Джисона, отдающего приказы Кихо по рации. Слышал, как Феликс спорит с Бан Чаном о дозировках обезболивающего. Он был среди своих. Он был дома. Даже в этом трясущемся фургоне и в этом разбитом теле. Его разум, острый и холодный, уже начинал работать, анализировать обстановку, строить планы. Он был слаб. Беспомощен. Но он был жив. И он был с Джисоном. А это значило, что у них был шанс. Чтобы выиграть. Чтобы выжить. Чтобы свести счёты. И впервые за много времени, в самой глубине своего существа, Ли Минхо почувствовал не холод расчёта, а нечто иное. Предвкушение. Предвкушение мести. И предвкушение того, что будет после. Когда всё закончится. И им придётся снова смотреть друг другу в глаза. Уже без войны между ними. И без стен. Но это будет потом. Сейчас была дорога. И тишина между ними, наполненная всем, что было сказано, и всем, что осталось невысказанным. И этого было достаточно. Пока что. *** Фургон выл, как раненый зверь. Ребра металлического кузова гудели на каждом ухабе, разбитые амортизаторы проваливались в ямы с глухим стуком, от которого по позвоночнику Минхо бежали ледяные волны боли. Но боль эта была теперь другой — острой, живой, невыносимой и бесконечно ценной. Он чувствовал её. Чувствовал тряску, запах бензина, смазки и человеческого пота, слышал сквозь свист в ушах голоса. И главное — видел. Свет от приборной панели был тусклым, мерцающим, но его хватало. Он лежал, пристёгнутый к носилкам, и глазами, которые теперь подчинялись ему чуть больше, чем пять минут назад, ловил размытые силуэты. Бан Чан, сидевший на ящике с оборудованием, методично, с каменным лицом, перетягивал окровавленное предплечье Джеймса. Тот шипел, выкрикивал матерные оды каждой перевязке, но сидел смирно — авторитет Чана был железным даже здесь, в аду на колёсах. Мартин, прислонившись к стенке, что-то быстро набирал на планшете, его лицо в синеве экрана было бледным и сосредоточенным. Кенхо правил у огромного руля, его плечи были напряжены, взгляд впивался в темноту за лобовым стеклом. Феликс, бледный как смерть, дрожащими руками проверял показания портативных мониторов, подключённых к Минхо. И он. Хан Джисон. Он сидел на полу фургона, прислонившись к носилкам, прямо под боком у Минхо. Его правая нога с простреленным бедром, была вытянута, штанина разорвана и пропитана кровью до черноты. Самодельный жгут выше раны был затянут так, что кожа вокруг побелела. Джисон смотрел не на рану. Он смотрел на Минхо. Неотрывно. Его глаза, всегда такие яростные, теперь были просто… уставшими. Глубокими. В них плавала целая вселенная усталости, боли, грязного облегчения и чего-то ещё, чему Минхо не мог дать имени. Он смотрел, как будто боялся, что если отведёт взгляд, картинка рассыплется, и он снова окажется в пустом ангаре, ведя односторонний разговор с неподвижной фигурой под простынёй. Минхо попытался сфокусироваться. Веки были тяжёлыми, мир плыл, но он заставил мышцы работать. Медленно, мучительно медленно, он повернул голову. Всего на сантиметр. Хруст в шее отозвался огнём в мозгу. Но теперь он смотрел прямо на Джисона. Их взгляды встретились. Джисон замер, дыхание на секунду прервалось. Потом губы, потрескавшиеся, в засохшей крови, дрогнули. — Ну что, красавчик… — прошептал он, и голос его был хриплым, как скрип ржавых петель. — Удостоверился, что я тоже по уши в говне? Минхо не мог ответить. Но он мог держать взгляд. И в его собственных, всегда таких нечитаемых, ледяных глазах, теперь, сквозь боль и туман медикаментов, плескалось что-то невероятное. Не благодарность. Слишком просто. Это было признание. Признание в том, что этот дикий, грязный, несущий смерть и разрушение парень с окраин… сделал невозможное. Не просто вытащил его. Он проломился сквозь армию, через системы безопасности, через саму смерть. Он сделал то, на что не способен был ни один расчёт, ни один план. Он действовал по-хановски — яростно, безрассудно, и победил. Минхо попытался что-то сказать. Горло было пересохшим, парализованным, связки не слушались. Из его губ вырвался лишь тихий, хриплый выдох, больше похожий на стон. Джисон понял. Он всегда понимал. — Не напрягайся, — тихо сказал он, наклонившись ближе. От него пахло порохом, кровью и чем-то неуловимо знакомым — его собственным терпким запахом. — Просто… не закрывай глаза, ладно? Побудь тут. Со мной. И он протянул руку. Не для того, чтобы поправить датчик или проверить пульс. Он просто положил свою ладонь, грубую, в ссадинах и крови, поверх руки Минхо, которая лежала неподвижно на груди. Прикосновение было шершавым, тёплым и невыносимо реальным. Минхо почувствовал его. Почувствовал каждую трещинку на коже, каждую застывшую каплю чужой крови. И это чувство, это простое, человеческое прикосновение, пробило лёд внутри него сильнее любого адреналина. Он снова попытался пошевелить пальцами. Безуспешно. Но он смог сделать кое-что другое. Он смог чуть сильнее сжать веки, а потом… медленно, с титаническим усилием, раскрыть их снова. Шире чем раньше. И это было не просто движение. Это был взгляд. Тот самый, острый, сфокусированный, оценивающий. Взгляд Ли Минхо. Не жертвы. Не пациента. Гонщика. Стратега. Хищника. Джисон увидел. И что-то внутри него надломилось. Не слабость. Совсем наоборот. Это был слом льдины в замёрзшей реке, после которой хлынула дикая, тёплая, неконтролируемая волна. Его лицо исказила гримаса. Не боли. Не ярости. Чего-то такого, что стирало все маски, всю броню, всю грязь и кровь с его черт. Губы задрожали. Из его глаз, этих вечно горящих ненавистью или азартом глаз, покатилась тяжёлая, грязная слеза. Она оставила белую полосу на запылённой, окровавленной щеке. — Вот… вот он блядь, — выдохнул он, и голос его сорвался на смех. Хриплый, надтреснутый, истеричный и бесконечно счастливый смех. — Снова так на меня смотришь. Настоящий самодовольный ублюдок. Как же я тебя ненавидел… как же я… Он не договорил. Просто опустил голову, упёрся лбом в край носилок рядом с рукой Минхо, и его плечи затряслись. Не от рыданий, а от истерического смеха, смешанного со слезами, со всей накопленной болью, страхом и безумной, немыслимой радостью. Минхо смотрел на эту сгорбленую спину, на трясущиеся плечи, и внутри него, в том самом месте, которое он считал давно вымерзшим и мёртвым, что-то ёкнуло. Острая, живая искра. Не жалость. Счастье. Он понимал эту ярость, эту боль, это облегчение. Потому что если бы он мог, он, наверное, сейчас делал бы то же самое. Остальные в фургоне замерли. Даже Джеймс перестал ругаться. Все смотрели на эту сцену — их неистовый, несгибаемый лидер, сломленный не болью, а простым человеческим чудом. Бан Чан смущено отвернулся, сделав вид, что особенно тщательно проверяет аптечку. У Феликса на глазах выступили слёзы. Мартин просто смотрел, и в его умных глазах было глубокое уважение. Джисон глубоко вздохнул и поднял голову, вытер лицо рукавом, оставив ещё больше грязи. Его глаза, теперь красные и опухшие, снова встретились со взглядом Минхо. И в них уже не было той дикой радости. Была твёрдая, железная решимость. — Ладно, — сказал он, голос снова под контролем, но с новой, глубокой нотой. — Поныли и хватит. Теперь слушай меня. Мы едем на склад, на наш новый «ангар». Там безопасно, внутри Сынмин и Кихо. Они уже всё подготовили. Мы тебя подлатаем. А потом… потом мы закончим это. Навсегда. Минхо чуть кивнул. Микроскопическое движение подбородка. Согласие. Одобрение. Джисон ухмыльнулся. По-настоящему. Впервые за последний год. — И не смей опять вырубаться. Мне нужен твой ебучий мозг, чтобы придумать, как выковырять Кана из его норы. Мои методы… — он посмотрел на свою окровавленную ногу, на ствол пистолета, валявшийся на полу, — …немного прямолинейны. Ещё один микрокивок. Почти насмешливый. «Я в курсе». Фургон резко затормозил, все полетели вперёд. Кенхо выругался. — Приехали. Но тут нечисто. Джисон мгновенно преобразился. Вся усталость, вся боль, все эмоции схлынули, осталась только концентрация хищника. Он схватил пистолет, привстал на колено, игнорируя пронзительный крик раны. — Что? — Света нет, хотя должен быть. И… слишком тихо. Их «новый ангар» был заброшенным авторемонтным складом на самой окраине купленным через подставных лиц. В нем должна была кипеть жизнь — люди Феликса, техника, охрана. Но за дверями фургона царила мёртвая тишина, нарушаемая только воем ветра в разбитых окнах соседних цехов. — Ловушка, — тихо сказал Мартин, уже держа наготове свой самодельный дробовик. — Или… они уже были здесь, — мрачно добавил Бан Чан. Джисон посмотрел на Минхо. Тот уже смотрел на него, взгляд был ясен и холоден и в нём не было вопроса. Был приказ. Тот самый, который Джисон когда-то так ненавидел. «Думай. Действуй. Победи». Джисон кивнул. — Вариант только один. Мы не можем ехать с ним дальше, — он кивнул на Минхо. — И мы не можем остаться на улице. Значит… мы идём внутрь. Очищаем и готовим оборону. Джеймс, Кенхо — вы со мной. Мартин, ты и Феликс остаётесь с Минхо и Чаном. Будьте на связи. При первом же признаке опасности — уезжаете по плану «Б». Поняли? Все кивнули. Страх был, но паники не было. Они были солдатами. И теперь у них был генерал, который только что вернулся с того света. Высадка была быстрой и тихой. Джисон, хромая, прикрываемый Джеймсом и Кенхо, скрылся в чёрном провале распахнутых ворот склада. Темнота поглотила их. В фургоне наступила тягучая, невыносимая тишина. Феликс тяжело дышал, Бан Чан встал у задних дверей и приоткрыл створку на сантиметр, держа пистолет наготове. Мартин не отрывался от планшета, пытаясь поймать сигнал камер, которые они должны были установить внутри. Минхо лежал и слушал. Слушал эту тишину. И ненавидел её. Ненавидел свою беспомощность. Он был так близко. Он видел дорогу к победе, ясную как гоночная трасса. Но его тело было разбитой машиной, которую он не мог вести. Всю жизнь он полагался только на себя, на свой расчёт, на свой контроль. Теперь его судьба, жизнь его людей — всё было в руках того самого хаотичного, яростного существа, которое он когда-то взялся дрессировать. Ирония была горькой как желчь. Из рации, вставленной в ухо Феликсу, донеслись приглушённые звуки: скрип гравия под ногами, сдержанное дыхание, шепот Джисона: «…слева… видел движение…». Потом — первый выстрел. Не громкий. С глушителем. И сразу за ним — дикий, яростный рёв Джеймса, сливающийся с автоматной очередью. Потом ещё выстрелы. Крики. Не их. Чужие. Падающие с грохотом стеллажи. Взрыв светошумовой гранаты, даже сквозь стены фургона ослепивший ребят на миг. Бан Чан напрягся, пальцы напряглись на рукоятке пистолета. Феликс зажмурился. Мартин напряженно бормотал: «Давай, давай, давай…». Минхо смотрел в темный потолок фургона и мысленно прокручивал в голове карту склада, которую когда-то изучал на всякий случай. Он знал каждый проход, каждое укрытие. Он знал, где Джисон сейчас, куда ему нужно двигаться, где будут засады. И он не мог ничего передать. Эта мысль жгла его изнутри яростнее любой физической боли. Шум боя внутри стих так же внезапно, как и начался. Наступила звенящая тишина. Спустя пару минут рация хрипло выдавила голос тяжело дышащего Джисона : — Чисто. На первом уровне. Идём выше. Их было… человек десять. Не профессионалы. Наёмники второго сорта. Кан выложил не все карты. — Или это была только разведка, — голос Мартина был ледяным. — Тогда ждите гостей посерьёзнее. Держать ухо востро. Снова тишина. Долгая. Мучительная. Потом новый звук. Не из рации. Снаружи. Далекий, нарастающий рёв двигателей. Не один. Много. И не грузовиков. Мотоциклов. Грубых, переделанных, с рваным, злым звуком выхлопа. Бан Чан резко захлопнул створку. — Катятся к нам. По звуку дохуя. Мартин, за руль! Феликс, готовься отключать аппараты, мы переносим Минхо в укрытие! Но укрытия не было. Они были в железной коробке посреди пустыря. Минхо видел панику на лицах. Видел, как Феликс судорожно хватается за застёжки носилок. И в этот момент в нём что-то щёлкнуло. Ярость. Холодная, чистая, направленная на свою беспомощность. Нет. Он не позволит. Не позволит им умереть здесь, защищая ебаный овощ. Он знает, что делать. Он собрал ВСЕ. Каждый остаток силы. Каждый клочок воли. Он отбросил боль, отбросил страх, отбросил всё. Осталась только цель и железная логика. Он заставил воздух пройти через парализованные связки. Не для слова. Для звука. Резкого, сиплого, хриплого звука, похожего на шипение змеи. — Агххх… Все замерли, смотря на него. Он поймал взгляд Феликса. Потом медленно, с нечеловеческим усилием, перевёл глаза на планшет в руках Мартина. На карту. Потом посмотел в сторону кабины. Потом снова на Феликса. И немного, едва заметно, дёрнул головой в сторону кабины. «Веди…» Феликс, бледный, с расширенными от ужаса глазами, ничего не понимал. Минхо повторил. Звук. Взгляд на планшет. Взгляд на кабину. Жест. Мартин понял первым. Его глаза загорелись. — Он говорит… веди фургон. Не убегай. Веди. Использовуй машину как… как таран? Броню? Минхо чуть кивнул. Да. — Куда? — закричал Феликс. Минхо снова посмотрел на планшет. Мартин бросился к нему, тыча пальцем в карту. — Здесь… задняя сторона склада! Там старый погрузочный док! С навесом! Мы можем втиснуться туда, с одной стороны будет стена, с другой — навес, спереди и сзади… мы будем как в бутылочном горлышке! Их мотоциклы не пройдут толпой! Минхо кивнул. Снова. Быстрее. Бан Чан уже рванул вперёд, отшвырнул с сиденья водителя остолбеневшего Кенхо и схватился за руль. — Пристёгивайте его! Всем держаться крепче! Фургон рванул с места и развернулся на месте, поднимая тучи пыли. Свет фар выхватил из темноты первые тени — мотоциклы, десяток, а может и больше. На них люди в косухах, с обрезками, битами, цепями. Лица, искажённые предвкушением лёгкой добычи. Они не ожидали, что фургон пойдёт на таран. Бан Чан как бывший гонщик в котором проснулись старые инстинкты, не стал уворачиваться. Он резко дал по газам и направил тяжёлую машину прямо в центр наступающей группы. Мотоциклы расшвыривало как щепки, люди падали с криками. Один обрыв попал под колёса, фургон жёстко подпрыгнул. Минхо вдавило в носилки, мир поплыл, но он держал сознание. Они прорвались сквозь первый заслон, мчась к тёмному силуэту склада. Сзади по кузову зацокали пули — у кого-то был пистолет. Стекло в задней двери покрылось паутиной трещин. — Держитесь! — заорал Чан и вогнал фургон в узкий проём погрузочного дока. Раздался скрежет рвущегося металла — боковые зеркала снесло, обшивку поцарапало. Но они втиснулись. Теперь сзади была стена склада, справа — бетонная плита навеса, слева — узкий проход, куда не проехал бы даже мотоцикл, оставался выезд только спереди, шириной в сам фургон. Чан заглушил двигатель. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только воем мотоциклов, кружащих снаружи, и тяжёлым дыханием внутри. — Хорошая парковка, старик, — хрипло выдохнул Джеймс из рации. Они, видимо, всё слышали. Минхо лежал и чувствовал, как адреналин отступает, оставляя после себя леденящую пустоту и всепоглощающую усталость. Он сделал что мог. Очень мало. Но это сработало. Из рации донесся голос Джисона : — Мы на крыше. Видим их. Их много. Но они толпятся у вашего улья как ебаные мухи. Значит… пора включать свет. Раздался щелчок, и вдоль козырька навеса, который они считали заброшенным, зажглись мощные прожекторы, купленные когда-то для ночных тестов. Ослепительный белый свет ударил в лицо мотоциклистам, кружившим перед доком. Они взвыли, заслоняясь, несколько мотоциклов столкнулись, упали. — Мартин, — сказал Джисон в рацию. — Твои игрушки. С крыши с лёгким свистом полетели самодельные светошумовые шашки Мартина. Они разорвались среди ослеплённой, дезориентированной толпы. Началась паника. Мотоциклисты, не ожидавшие организованного сопротивления, да ещё с применением «военных» средств, стали давить друг друга, пытаясь развернуться и уехать из этого ада. С крыши раздались выстрелы. Точно выверенные. Джисон, Джеймс и Кенхо били по колёсам, по двигателям, не целясь в людей, но выводя технику из строя. Через минуту перед доком осталась лишь куча металлолома, кричащие и стонущие люди и клубы дыма. Тишина снова вернулась. На этот раз окончательная. Через несколько минут они спустились. Джисон хромал, опираясь на Джеймса, но в руке он крепко сжимал автомат, снятый с одного из наёмников внутри. Его лицо было в копоти, но глаза горели. Он подошёл к распахнутым задним дверям фургона. Посмотрел на Минхо. Тот смотрел в ответ. Ничего не было сказано. Ничего и не нужно было говорить. В этом взгляде было всё: отчёт о выполненной задаче, признание тактического превосходства, и та самая, немыслимая связь, которая теперь была крепче стали. — Всё чисто, — тихо сказал Джисон. — На время. Нам нужно двигаться. Это место пахнет смертью. Минхо чуть кивнул. Их новый причал оказался не складом, а… подземным гаражом под заброшенным офисным центром. Его давно выкупил Хёнджин для каких-то тёмных операций. Здесь было чисто, сухо, пахло бетоном и маслом. Они поставили генераторы и развернули оборудование, привезённое со старого ангара. Получилась странная смесь полевого госпиталя, штаба и гоночной мастерской. Минхо поместили в отдельном отгороженном углу за брезентовыми перегородками. Подключили к нормальным, уже не портативным, аппаратам. Боль утихла до терпимого фона, в тело вернулись слабые, призрачные ощущения. Он мог чуть шевелить пальцами на левой руке. Мог, с невероятным трудом, поворачивать голову. Глаза теперь были полностью под его контролем. Ночь ушла на организацию, лечение раненых, совещания. Джисон, с зашитой и перевязанной ногой, отказывался ложиться. Он метался по гаражу, отдавая приказы и спорил с Сынмином о данных, которые Кихо выуживал из систем Кана. Он был на взводе, как пружина, которую сжали до предела. Под утро, когда суета утихла и большинство людей разбрелись по углам, чтобы хотя бы немного, Джисон наконец подошёл к его загородке. Он откинул брезент и вошёл. Они остались одни. В полумраке, под мягким светом медицинских мониторов. Джисон молча стоял у койки и просто смотрел на него. Вся его нарочитая собранность, вся ярость, вся усталость сползла с него как маска. Остался просто человек. Измождённый, раненый, с тёмными кругами под глазами, но живой. Невероятно живой. — Ну вот, — прошептал он. — Очередная дыра. Но в этот раз… с тобой. Минхо лишь молча смотрел на него. Он видел всё: боль в глазах, дрожь в руках от пережитого напряжения, ту самую, дикую, немую радость, которую Джисон не мог и не хотел скрывать. Он поднял свою левую руку. Ту, что слушалась. Всего на сантиметр. Пальцы задрожали от усилия. Джисон посмотрел на нее. Потом медленно, будто боясь спугнуть наваждение, протянул свою. Их пальцы встретились. Сначала едва касаясь. Потом Джисон обхватил его руку своей и крепко сжал, ладонь была горячей, шершавой. — Я думал… — голос Джисона сорвался. Он отвернулся, чтобы сглотнуть ком в горле. — Я думал, ты так и помрешь, Минхо. И это будет на мне. Потому что я… я тебя туда завёл. Своей ненавистью. Своим ебаным вызовом. Минхо слабо сжал его пальцы. Нет. Это не твоя вина. Джисон обернулся, и в его глазах стояли слёзы. На этот раз без смеха. Чистые, горькие, влюбленные. — Я так боялся, — признался он, и это прозвучало как самое страшное, самое честное признание в его жизни. — Того, что ты уйдёшь, и я… я останусь один с этой ебучей пустотой внутри. Потому что она может заполниться только тобой. И я… Я так боялся, Минхо… Он говорил, и каждое слово вырывалось из самой глубины с кровью и болью. Минхо слушал. И впервые он не анализировал, он просто принимал. Этот крик души был важнее любой тактики. Джисон опустился на колени у койки, не выпуская руки брюнета. Он приник лбом к матрасу рядом с их сцепленными пальцами. Его спина затряслась. — Я ненавидел тебя, ублюдок. Боже, как я ненавидел. И сейчас ненавижу. За то, что ты заставил меня… это чувствовать. За то, что ты стал… важен. Ты и эта ебучая команда, этот ангар… вы стали моим… домом. А я не умею защищать дома. Я умею только жечь их. Минхо поднял другую руку. Ту, что почти не слушалась. Он потянулся и с невероятным усилием положил её на взъерошенные волосы Джисона. Ладонь лежала на макушке, тяжелая и беспомощная. Но это было прикосновение. Утешение. Прощение. Джисон вздрогнул, потом медленно поднял голову, лицо было мокрым от слёз, но в глазах горел уже не страх, а что-то иное. Что-то неистовое и невероятно нежное одновременно. Он смотрел на Минхо, на его бледное, истощённое, но живое лицо, на его глаза, которые смотрели без того привычного льда, а с чем-то таким глубоким и понимающим, что у Джисона перехватило дыхание. Он медленно, будто во сне, поднялся. Наклонился. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Джисон смотрел в темные глаза, ища разрешения, или запрета, чего угодно. Минхо не отводил взгляд. На его чуть приоткрытых губах не было улыбки. Было… ожидание. И Джисон сдался. Он закрыл глаза и прикоснулся губами ко лбу Минхо. Сначала просто, почти нежно. Потом чуть увереннее, чувствуя под губами прохладную кожу и жизнь. Он опустился ниже, к глазам, к вискам, начал оставлять лёгкие, дрожащие поцелуи, как будто запечатывал каждый сантиметр, каждую доказанную возможность чуда. Минхо лежал неподвижно, его пальцы слабо сжимали руку Джисона. Внутри бушевали чувства, которым не было названия. Нежность была чужда для Хана как чужая планета. Но это… это была не просто нежность. Это была метка зверя, пометившего своего. Это было признание в том, что они принадлежат друг другу. Не так, как принадлежат вещи. Как принадлежат два одиноких острова в бушующем океане, между которыми натянулся единственный, ненадёжный, но живой мост. Джисон оторвался, его дыхание было горячим и прерывистым. Он смотрел на Минхо, и в его взгляде была вся вселенная. — Всё, придурок. — он хрипло прошептал, гладя пальцы Минхо. — Всё. Я больше не могу. Я не буду с этим бороться. Ты мой. А я… я твой. Даже если ты снова станешь тем засранцем, который будет строить из себя ёбаного бога. Даже если мы будем ненавидеть друг друга до последнего вздоха. Это… это факт. Как закон физики. Минхо смотрел на него. И потом, медленно, с титаническим усилием, он снова приподнял голову. Всего на миллиметр. И кивнул. Один раз. Чётко. Да. Это было согласие. Это был договор. Самый важный в их жизни. Джисон выдохнул, и из его груди вырвался звук, похожий на рычание и на смех одновременно. Он снова опустил голову, на этот раз прильнув щекой к его груди, слушая слабое, но настоящее биение сердца под рёбрами. Они остались лежать так. В тишине подземелья, под мерцанием экранов, со сцепленными руками, разбитые, но целые. Война ещё не закончилась. Впереди был Кан. Впереди была месть, кровь и огонь. Но в этот миг, в этом хрупком перемирии между болью и надеждой, они нашли то, за что стоит сражаться. Не ради победы. Ради этого. Ради права снова оказаться здесь, вместе, в тишине после бури. И Минхо, глядя в тёмный потолок, уже строил планы. Холодные, безжалостные, блестящие планы. Но теперь у них была общая цель. Не просто победить. Выжить. Чтобы было это «после». Чтобы увидеть, что будет дальше, на этой новой, непредсказуемой трассе, которую они выбрали сами.