Пока кровь стынет на тахометре

Первая настоящая гроза сезона обрушилась на город под утро. Не дождь, а сплошная стена воды, хлеставшая стеклянный фасад виллы с яростью осаждающей армии. Громовые раскаты гудели в рёбрах здания, отзываясь тугим гулом в грудной клетке. Ли Минхо проснулся не от шума. Он проснулся от пустоты. Рука, всегда лежавшая тяжёлым якорем на его талии или бедре, отсутствовала. Пространство в постели рядом было холодным, простыня смята, но давно остыла. Он открыл глаза, повернул голову. Полумрак спальни прорезали лишь отблески молний, на миг заливавшие всё синим призрачным светом. Никого. Тревога, острая и беззвучная, кольнула под рёбрами. Он прислушался. Сквозь рёв стихии пробивались другие звуки: сдержанные шаги в гостиной, скрип половицы, лёгкий, металлический лязг. Звуки подготовки. Минхо откинул одеяло, сел на край кровати. Его ноги, всё ещё слабые, но теперь послушные, опустились на прохладный паркет. Боль, привычный спутник, заныла в пояснице, но он её проигнорировал. Встал. Сделал несколько шагов к двери, держась за спинку кресла, потом за косяк. Каждое движение было осознанным, выверенным, но уже не таким мучительным. Его тело, этот изломанный механизм, начал работать. Не идеально. Но работать. В гостиной горел один торшер, отбрасываящий на пол длинные, искажённые тени. В его свете метались фигуры. Джисон, уже одетый в чёрные тактические штаны и тёмную футболку, натягивал на себя бронежилет. Его движения были быстрыми, экономными, лицо в полумраке казалось вырезанным из камня — жёстким, сосредоточенным, лишённым всякой привычной дерзости. Рядом с ним, молча и так же быстро, снаряжались Бан Чан и Мартин. На столе, заваленном обычно бумагами и планшетами, лежало оружие. Не много. Но достаточно: компактные автоматы, пистолеты, магазины, блестевшие в тусклом свете. Сердце Минхо упало, а потом сжалось в ледяной ком. Он понял. Слов было не нужно. — Выдвигаемся через пятнадцать минут, — тихо, но отчётливо сказал Джисон, проверяя затвор на автомате. Голос был ровным, без эмоций. Голос солдата. — Кихо подтвердил локацию. Охрана — шесть человек снаружи, двое внутри. План «Тихий вход». Чан и Мартин берут периметр. Я прохожу внутрь. Задача — взять живым. При малейшем сопротивлении — нейтрализовать. Он говорил, и каждое слово било по Минхо как молот. Они нашли его. Кан Ынсока. И Джисон шёл на войну один. Без него. Минхо вышел из за угла в круг света, его появление было неслышным, но все трое мгновенно замерли, замечая движение. Джисон взглянул на него, и в глазах, на секунду, мелькнуло что-то сложное — вспышка дикой нежности, которая теперь жила в нём, смешанная с холодной решимостью. Но она тут же погасла, сменившись привычной, железной концентрацией. — Зачем встал? — спросил он, отводя взгляд и досылая патрон в патронник. — Иди спать. Еще рано. — Ты идёшь без меня, — сказал Минхо. Его голос, окрепший за последние недели, прозвучал в тишине чётко и холодно. Джисон фыркнул, но звук вышел напряжённым. — Ага. На прогулку за молоком. Ляг обратно. — Да не пизди, — отрезал Минхо, губы сжались в тонкую полоску. Он подошёл ближе, игнорируя протестующую дрожь в ногах. — Ты идёшь на Кана. Джисон резко обернулся к нему. Его глаза вспыхнули. — Да! Иду! Потому что кто-то должен это сделать! Потому что он не даст нам просто жить! Потому что пока он дышит, над тобой и над всеми нами висит смерть! И я ее сниму. Сам. — Это мой долг, — тихо, но с невероятной силой сказал Минхо. — Моя война. — Твоя война закончилась, когда он выкинул тебя с трассы, идиот! — голос Джисона сорвался, в нём прорвалась та самая, клокочущая ярость. — Теперь это МОЯ война! Он тронул моё! И я за это вырву ему глотку! Они стояли друг напротив друга, разделённые метром расстояния и пропастью опыта. Один — боец, закалённый уличным насилием и адреналином скорости, готовый к бою здесь и сейчас. Другой — стратег, чьё оружие всегда было умом и расчётом, а теперь лежало сломанным где-то в процессе починки. Бан Чан и Мартин молча отошли к двери, давая им время на разговор. Гроза бушевала снаружи, вспышками освещая их напряжённые лица. — Ты не готов, — сказал Джисон, уже тише, но от этого слова резали ещё больнее. — Ты еле ходишь, Минхо. Ты не выдержишь перестрелки, погони и всего этого дерьма, а потом свалишься на первом же повороте, и мне придётся выбирать — тащить тебя или добивать того ублюдка. Я выберу тебя. И он уйдёт. А потом всё начнётся снова. Он был прав. Жестоко, беспощадно прав. Осознание собственной беспомощности в этот момент жгло Минхо изнутри сильнее любой физической боли. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Тогда... я еду с вами, — выдавил он. — Не на штурм. На командный пункт. С Кихо. Я буду видеть всё. Я... смогу помочь. Джисон смотрел на него, и в его взгляде бушевала борьба. Страх за него. Желание уберечь. И понимание, что запереть его здесь, в этой стеклянной клетке, пока решается его же судьба, — будет ещё большей жестокостью. — Ты будешь сидеть в фургоне, — наконец выдохнул Джисон. Его голос стал низким, угрожающим. — И не выйдешь наружу. Ни при каких обстоятельствах. Ты будешь молчать и слушаться Кихо. Если хоть чихнёшь без разрешения — я лично привяжу тебя к сиденью. Понял? Это была не просьба. Это был ультиматум. И в нём была забота. Грубая, уродливая, но настоящая. Минхо кивнул. Один раз. Чётко. — Понял. Джисон ещё секунду изучал его лицо, словно ища признаки обмана. Потом резко кивнул. — Тогда иди оденься теплее и не забудь свои таблетки. Чан, Мартин — погнали. *** Бронированный фургон с затемнёнными стёклами стал их временным штабом. Он стоял в полукилометре от цели — старого, заброшенного склада химического завода на промзоне. Дождь хлестал по крыше, стекая потоками по стёклам, за которыми мир превратился в размытое полотно серых и чёрных пятен. Внутри пахло электроникой, кофе и напряжением. Кихо сидел за стеллажом с мониторами, его пальцы порхали по клавиатурам, выводя на экраны тепловые схемы здания, карты подступов, биометрические данные охранников, добытые бог знает какими путями. Возле него, в специально оборудованном кресле с ремнями, сидел Минхо. Он смотрел не на экраны, а в спину Джисона. Тот стоял у задних дверей, уже в полной экипировке, с автоматом на груди. Он слушал последний брифинг Кихо, кивая, его профиль в тусклом свете экранов был резким и безжалостным. Он был другим. Не тем яростным, хаотичным существом, которое Минхо знал. Он стал оружием. Целенаправленным, смертоносным, холодным. И от этого зрелища по спине Минхо бежал холодок не страха, а... гордости. Дикой, иррациональной гордости. Это он, его яростный, необузданный Джисон, превратился в этого идеального солдата. Из-за него. Ради него. — Всем ясно? — Джисон обернулся, его взгляд скользнул по Чану и Мартину, потом остановился на Минхо. Задержался на секунду дольше. — Никаких геройств. Чистая работа. Входим, берём цель, выходим. На связи каждые две минуты. Кихо, если что-то пойдёт не так — немедленно даёшь сигнал на отход. И увозишь его, — он кивнул на Минхо, — отсюда к чёртовой матери. Без споров. — Понял, — отозвался Кихо, не отрываясь от мониторов. Минхо хотел возразить, что его не нужно «увозить», что он не ребёнок, но слова застряли в горле. Потому что в глазах Джисона, в этом последнем, быстром взгляде, он прочитал мольбу. «Останься жив. Ради меня». Джисон развернулся, потянул за ручку задней двери. Холодный, влажный воздух ворвался внутрь, пахнущий дождём, ржавчиной и опасностью. — Пошли, — бросил он через плечо. И исчез в стене дождя вместе с Чаном и Мартином. Дверь захлопнулась. Внезапно наступившая тишина в фургоне была оглушительной. Только шум дождя снаружи да тихое жужжание серверов Кихо. — Он... он будет осторожен? — не удержался Минхо, ненавидя себя за этот детский вопрос. Кихо бросил на него быстрый взгляд. — Это Джисон, ты же знаешь. Для него «осторожно» — значит не взорвать всё здание сразу, а сначала зайти внутрь. Но... он профессионал. Научился. Ради тебя. Минхо знал это. Но знание не успокаивало трепет в груди. Он сжал подлокотники кресла, стиснул зубы и уставился на центральный монитор, где три зелёные точки — Джисон, Чан, Мартин — медленно и бесшумно приближались к красному контуру склада. Операция началась. Первые десять минут прошли в леденящем душу ожидании. Кихо монотонно комментировал: — Чан и Мартин на позициях. Охранник у восточного входа... нейтрализован. Джисон на подходе к запасному входу. Замок электронный... взламываю... есть. Он внутри. Минхо не дышал. Он смотрел, как зелёная точка с меткой «J» скользнула внутрь здания и начала двигаться по коридорам. Кихо переключил камеру на тепловизор, и на экране появились размытые жёлто-красные силуэты. Джисон двигался как тень, прижимаясь к стенам, обходя зоны, где могли быть датчики. Его движения были плавными, кошачьими. Неузнаваемыми. — Встретил сопротивление в коридоре Б, — голос Кихо оставался ровным. — Два противника. Тихий нейтрализовал... обоих. Идёт дальше. Минхо видел, как две красные точки на экране погасли. Его желудок сжался. Это была не гонка. Это была война. И его человек вёл её. Хладнокровно, эффективно. Ради него. — Он приближается к основной зоне, — Кихо понизил голос. — Там... несколько тепловых сигналов. Один выделяется. Сидит. Не двигается. Возможно, цель. Джисон остановился у какой-то двери. На экране было видно, как он достал что то —вероятно, бороскоп или мини-камеру, — подсунул под дверь. — Видимость есть, — прошептал Кихо. — Комната. Стол. Человек за столом... да, это он. Кан Ынсок. Один. Сердце Минхо заколотилось. Он там. Всего в нескольких метрах. Виновник всего этого кошмара. И Джисон сейчас... — Джисон, осторожно, — невозмутимо сказал Кихо в микрофон. — Возможны ловушки. Проверь периметр. Зелёная точка замерла. Потом медленно начала очерчивать комнату по периметру. Вдруг Кихо вздрогнул. — Стоять! У двери... металлический объект. Похоже на... На экране что-то сверкнуло — сигнал металлодетектора. И в тот же миг дверь на тепловизоре вспыхнула ослепительно-белым. Раздался приглушённый, но отчётливый через аудиоперехват хлопок. Не выстрел. Взрыв. — Мина-ловушка! — крикнул Кихо. — Джисон, сука! Ответь! На экране зелёная точка отлетела от двери, ударилась о стену и замерла. Тепловая сигнатура стала размытой, нестабильной. Минхо вскочил с кресла, забыв про слабость. — Что с ним? — Не знаю! Связь... есть, но он не отвечает. Тепло тела тоже есть, но... — Кихо судорожно щёлкал переключателями. — Бан Чан! Мартин! Немедленно на помощь в точку Альфа! Код «Красный»! На мониторе две другие зелёные точки рванули с мест, стремительно приближаясь к точке «J». Но Минхо уже ничего не видел. Мир сузился до этой мерцающей, неподвижной зелёной точки на экране. В ушах стоял гул. Нет. Нет, нет, нет. Он не может. Не после всего. И вдруг точка дёрнулась. Потом медленно, очень осторожно, поднялась. Тепловая сигнатура стала ярче, чётче. Из динамиков донёсся хриплый, полный ярости и боли голос Джисона : — Я... в порядке. Щит... принял удар. Контужен, сука... Оборона активировалась. В комнате этот... — в рации послышалось шуршание и возня. — Блять он уходит! Через потайной ход! Мартин, перекрой тыл! Чан, со мной! Облегчение, хлынувшее в Минхо, было таким сильным, что его ноги подкосились, и он рухнул обратно в кресло. Он жив. Оглушён, но жив. На экране начался хаос. Красная точка — Кан — рванула из комнаты по скрытому туннелю. Джисон, ковыляя, бросился за ним, Бан Чан — следом. Мартин отрезал путь к одному из выходов. Но Кан знал своё логово лучше и вёл их по лабиринту подвалов и переходов. — Он ведёт к центральному цеху, — быстро говорил Кихо, отслеживая движение по старым чертежам. — Там высокие потолки, много укрытий... и, возможно, запасной выход на железнодорожные пути. — Не давайте ему уйти! — проревел в микрофон Джисон. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. — Я его вижу! Он у чёрного хода! На экране зелёная и красная точки почти слились. Потом раздались выстрелы. Короткая, яростная перестрелка. Красная точка дёрнулась, замедлилась, но не остановилась. — Попадание! — крикнул Кихо. — Он ранен! Джисон выскочил из туннеля в огромное, полуразрушенное пространство цеха. Высоченные потолки, ржавые балки, лужи на бетоне от протекающей крыши. И в конце, у гигантских ворот, уже приоткрытых, мелькала фигура в тёмном плаще. Кан, прижимая руку к боку, где темнело пятно, рванул к выходу. Джисон прицелился. Но в этот момент с балкона второго этажа, откуда его не было видно на тепловизоре, открыл огонь ещё один охранник. Пули зацокали по бетону вокруг Джисона, заставив его отпрыгнуть за укрытие. — Сверху! — крикнул Бан Чан, уже вбегавший в цех с другой стороны. Он дал очередь в сторону балкона, заставив стрелка пригнуться. Кан был уже у ворот. Ещё секунда — и он скроется в ливне и убежит. Джисон выглянул из-за укрытия. Расстояние было большим. Шанс попасть в бегущую, мелькающую цель — минимальным. Но он не мог отпустить его. Не после всего. И тогда он увидел. Напротив, у другой стены, стоял старый, ржавый автопогрузчик. Ключ торчал в замке зажигания. Идея, безумная, самоубийственная, блеснула в его голове со скоростью мысли. — Чан, прикрой! — закричал он и рванул не к воротам, а к погрузчику. Он вскочил в кабину, повернул ключ. Двигатель, к его удивлению, злобно кашлянул и завёлся. Джисон впился в рычаги. Он не умел управлять погрузчиком. Но он умел управлять всем, что имело мотор и колёса. Он дал по газам. Машина дёрнулась, её вилы, опущенные к земле, заскребли по бетону, высекая сноп искр. Джисон направил её не на Кана. Он направил её на огромную, шаткую стеллажную конструкцию, стоящую между ним и воротами. — Что он делает, мать твою?! — вскрикнул Минхо, вжавшись в монитор. Джисон на полной скорости врезался вилами погрузчика в основание стеллажа. Раздался оглушительный треск рвущегося металла. Конструкция закачалась, как подкошенное дерево. И рухнула. Не на Кана. Перед ним. Огромная груда металла, ящиков и хлама с грохотом обрушилась, полностью перекрыв выход через ворота. Кан, уже выбегавший наружу, отпрыгнул назад, едва избежав падения под завал. Он обернулся. Его лицо, бледное от боли и ярости, было видно даже на нечёткой камере ночного видения. Пути к отступлению не было. Джисон вывалился из кабины погрузчика, поднял автомат. — Всё, — его голос, передаваемый микрофоном, прозвучал хрипло, но неумолимо. — Добегался, скотина. Кан стоял, прислонившись к стене, одной рукой сжимая рану, другой махая пистолетом, который дрожал в его пальцах. Он был загнан в угол. Но в его глазах, даже на экране, горела не паника, а холодная, безумная ненависть. — Хан Джисон, — прошипел он. Голос был слабым, но полным презрения. — Щенок. Я недооценил тебя. Думал, ты просто дикое животное на поводке у Минхо. — Поводок порвался, — парировал Джисон, медленно приближаясь, ствол автомата уткнулся в центр головы. — Когда ты тронул его. Бан Чан подошёл с другой стороны, блокируя любые попытки к бегству. Мартин, расправившись с охранником на балконе, спустился вниз, занимая позицию. — Он мой, — сказал Джисон, не отводя взгляда от Кана. — Выведите его. Живым. Чан и Мартин шагнули вперёд. Но Кан не собирался сдаваться. Его пистолет дёрнулся, ствол направился не на них, а... вверх. В сторону ржавых, массивных балок перекрытия, на которых всё ещё висели остатки стеллажей. — Я лучше сдохну, чем дам вам то, что вы хотите. А лучше… сдохнем все вместе. — закричал он и выстрелил в цепь, удерживающую одну из балок. Выстрел был метким. Цепь лопнула с визгом рвущегося металла. Массивная железная балка, весом в несколько тонн, с глухим стоном сорвалась с креплений и полетела вниз. Прямо на то место, где стоял Джисон. Всё произошло за мгновения. Минхо на мониторе увидел, как тёмная тень отделилась от потолка и обрушилась вниз. Услышал крик Чана: «ДЖИСОН!» Увидел, как зелёная точка на экране резко метнулась в сторону, но... не успела. Расстояние было слишком маленьким. И тогда случилось нечто, что заставило его кровь застыть в жилах. На экране рядом с зелёной точкой Джисона вдруг появилась ещё одна. Маленькая, слабая, едва теплящаяся. Она не двигалась. Она просто... была там. Ровно в том месте, куда падала балка. Как будто кто-то... подставился. Балка рухнула с оглушительным грохотом, подняв облако пыли и обломков. На тепловизоре всё смешалось в хаосе горячих и холодных пятен. — НЕТ! — крик вырвался из груди Минхо, хриплый, разорванный. Он рванулся к дверям фургона, забыв про всё. Его отбросили назад ремни безопасности, но он порвал их, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего ужаса. — Стой! — закричал Кихо, пытаясь удержать его. — Нельзя! Там... Но Минхо уже вырвался. Он распахнул задние двери фургона и вывалился под ледяной, хлещущий дождь. Его ноги подкосились, он упал в грязь, поднялся, опираясь на борт, и побежал. Бежал, спотыкаясь, падая, поднимаясь, к тому чёрному силуэту склада, откуда доносились крики и где только что... где только что... Он не думал. Им двигал чистый, животный инстинкт. Он должен быть там. Рядом с ним. Что бы ни случилось. Он вбежал в цех через пролом в стене. Воздух был густым от пыли и запаха гари. Света почти не было, только несколько аварийных фонарей и вспышки фонариков. Он увидел Бан Чана и Мартина, которые что-то отчаянно раскапывали в груде обломков и искореженного металла. Увидел Кана, прижатого к стене, с лицом, искажённым не болью, а странной, торжествующей гримасой. И потом он увидел Джисона. Тот стоял на коленях рядом с грудой обломков. Он был цел. Лицо в порезах, в пыли, но цел. Он не копал. Он просто сидел на коленях и пусто смотрел вниз, на то, что лежало перед ним под обломками балки. Минхо подошёл ближе, сердце колотилось где-то в горле. И тогда он увидел. Под балкой, принявшей на себя основной удар, лежал человек. Не Джисон. Кто-то другой. Человек в чёрном, в такой же тактической экипировке, что и они. Его тело было раздавлено, искалечено, но лицо... лицо было обращено вверх, и даже в полумраке, в пыли, Минхо его узнал. Это был Чанбин. Бывший пилот. Менеджер. Человек, который всегда был в тени, который выполнял приказы, который... который должен был быть на вилле, координируя логистику. Он подставился. В последний миг, увидев падающую балку, он бросился вперёд и оттолкнул Джисона, принимая удар на себя. Джисон сидел и молча смотрел на него. Он не плакал, казалось, даже не дышал. Он просто смотрел на это искалеченное тело, на лицо человека, которого он знал годами, на того, кто был частью их мира, их команды. И который только что отдал за него жизнь. Чанбин открыл глаза. Они были стеклянными, полными боли, но в них была ясность. Он посмотрел на Джисона, потом его взгляд скользнул к Минхо, подошедшему ближе. — Команда... — прошептал он, и из уголка его рта выступила алая пена. — ...держитесь... вместе. Не дайте... развалиться... И его глаза потухли. Голова откинулась в сторону. Тишина, наступившая после этих слов, была страшнее любого взрыва. Только шум дождя снаружи и тяжёлое, прерывистое дыхание Джисона. Он медленно поднял голову. Посмотрел на Кана, которого Мартин всё ещё держал у стены. И в его глазах не было уже ни ярости, ни боли. Была пустота. Холодная, бездонная, смертоносная пустота. Он поднялся. Сделал шаг. Потом ещё один. Мартин, увидев его лицо, инстинктивно отступил. Джисон остановился перед Каном. Тот смотрел на него, и торжество на его лице сменилось сначала недоумением, потом — леденящим страхом. Джисон не сказал ни слова. Он просто выхватил из кобуры на бедре свой пистолет. Короткий, резкий звук выстрела оглушительно грохнул под сводами цеха. Кан дёрнулся, глаза расширились от шока, и он медленно осел на пол, на груди быстро расплывалось тёмно-красное пятно. Джисон опустил пистолет. Повернулся. Его взгляд встретился со взглядом Минхо. В нём не было ничего. Ни победы. Ни облегчения. Только пустота и тяжёлая, невыносимая тяжесть. Он прошёл мимо Минхо, не глядя, шагнул в стену дождя и растворился в темноте. Минхо остался стоять посреди разгрома, рядом с телом Чанбина, под ледяным дождём, пробивавшимся через дыру в крыше. Война закончилась. Они убили дракона. Но цена... цена оказалась слишком высокой. И он с ужасом понимал, что победивший солдат, вернувшийся с поля боя, принёс с собой не мир, а новую, ещё более чёрную пустоту. И теперь им предстояло жить с этим. *** Возвращение на виллу было не триумфальным шествием. Оно было похоже на перевозку груза – тяжёлого, холодного, опасного груза под названием «последствия». Фургон проскрежетал по подземному паркингу, двери открылись, и наружу вышел не герой, а призрак. Джисон шагнул на бетонный пол, и его ноги, обычно такие уверенные, едва не подкосились. Не от слабости. От тяжести, что осела ему на плечи, вдавила в землю, превратила кости в свинец. Он стоял, не двигаясь, смотрел куда-то в пространство перед собой, но глаза были пустыми. В них не отражались ни лампы, ни стены, ни лица подбежавших Феликса и Сынмина. Только внутренняя тьма, густая, как мазут. На нём была та же одежда, пропитанная дождём, пылью, потом и... другим. Мокрый камуфляж слипался с телом, отяжелевший бронежилет висел как панцирь на сломанном животном. В руках он ничего не держал. Пистолет, автомат – всё осталось там, в фургоне, в груде металла и воспоминаний. Феликс заговорил первым, голос сорвался на шепот: – Джисон... Боже, ты цел? Ранен? Джисон не ответил. Он просто медленно повернул голову, его взгляд скользнул по Феликсу, по Сынмину, но не зацепился. Прошёл сквозь. Он увидел Минхо, которому Кихо и Бан Чан помогали выйти из фургона. Он шатался, лицо было мертвенно-бледным, но глаза – живыми, полными ужаса и вопроса. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Джисона что-то дрогнуло – не вспышка, а скорее судорога, глубокая, внутренняя. Потом он отвёл взгляд, развернулся и пошёл к лифту. Шёл ровно, не хромая, но каждое движение было механическим, лишённым привычной звериной грации. Как будто кто-то дистанционно управлял его телом, а внутри была только выжженная пустота. – Джисон, подожди... – начал Феликс, но Сынмин резко схватил его за локоть и покачал головой. Не сейчас. Лифт забрал его. Двери закрылись. На паркинге воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Минхо и гулом мотора фургона. – Что... что случилось? – выдохнул Феликс, глядя на Бан Чана. Его лицо было изрезано новыми царапинами, в глазах стояла та же каменная усталость, что и у Джисона, но смешанная с ясной, холодной скорбью. – Чанбин, – одно слово, сказанное Бан Чаном, повисло в воздухе, как приговор. – Его нет. Феликс замер. Сынмин закрыл глаза. Кихо, бледный как полотно, прислонился к фургону. – А... а Кан? – спросил Феликс почти шёпотом. – Мёртв, – без эмоций констатировал Мартин, выходя из тени. На его рукаве было тёмное пятно – кровь, но не его. – Джисон. Лично. Минхо слушал это, и каждый звук, каждое слово вбивалось в его сознание, как гвоздь. Чанбин. Мёртв. Погиб, спасая Джисона. Кан – мёртв. Месть свершилась. Цена – жизнь одного из своих. Его разум, всегда такой холодный и аналитичный, пытался обработать эту информацию, найти выход, логику, смысл. И не находил. Только чёрную дыру, которая затягивала всё: облегчение от смерти врага, горечь потери, и главное – спина Джисона, исчезнувшая в лифте. Спина, на которой теперь лежала тяжесть не только его собственной жизни, но и смерти другого. – Надо за ним, – хрипло сказал Минхо, делая шаг. Ноги дрожали, но держали. – Нет, – голос Бан Чана прозвучал с неожиданной резкостью. – Оставь его. Сейчас он... он не с людьми. Он там, внутри себя. В том цеху. С балкой и с Чанбином. Ему нужно... переварить. Или сломаться. Одному. – Но он не должен быть один.– голос Минхо сорвался, в нём впервые зазвучала отчаянная, почти детская нота. – Он... – Он именно ДОЛЖЕН, – перебил Бан Чан. Его глаза, уставшие и мудрые, встретились со взглядом Минхо. – Ты знаешь его. Лучше всех. Если сейчас подойти, попытаться утешить... он взорвётся. В нём сейчас всё на пределе. Дай ему время. Дай ему... выплакать эту ярость в стены. Если получится. Минхо стоял, сжав кулаки, чувствуя, как беспомощность душит его горло. Он хотел побежать за ним, хотел вломиться в его комнату, схватить за плечи, заставить увидеть – он здесь, он жив, они оба живы, а всё остальное... Но холодный, уцелевший уголок его разума понимал правоту Чана. Джисон сейчас был как раненый волк. Любое прикосновение, даже из любви, могло спровоцировать смертельный укус. – Ладно, – прошептал он, и это слово стоило ему невероятных усилий. – Ладно. Но... кто-то должен быть рядом. На расстоянии. – Я останусь у его двери, – сказал Бан Чан. – Не войду. Просто буду там. *** Вилла, всегда бывшая эталоном стерильной, выхолощенной тишины, наполнилась теперь тишиной иного рода – тяжёлой, гнетущей, звенящей от невысказанного. Казалось, сами стены впитали в себя холодный пот страха, запах пороха и пыли, металлический привкус крови. Минхо не пошёл в свою спальню. Он остался в гостиной, у панорамного окна. Дождь кончился, город внизу сверкал миллионами огней, безразличный и прекрасный. Он смотрел на эти огни и не видел их. Перед глазами стояла картина: балка, падающая в пыльном полумраке. И тень, бросившаяся под неё. «Команда... держитесь... вместе». Слова Чанбина горели в его памяти раскалённым железом. Это была не просьба. Это было завещание. Последний приказ умирающего солдата. И Минхо, всю жизнь считавший команду инструментом, расходным материалом для достижения цели, вдруг с леденящей ясностью осознал, что они перестали быть просто инструментом. Они стали семьёй. Уродливой, кривой, собранной на живую нитку из ненависти, боли и необходимости, но семьёй. И они только что потеряли своего. Из-за него. Из-за его войны. Чувство вины, острое и едкое, поднялось в горле. Он сглотнул. Нет. Нет времени на вину. Вина – это роскошь для слабых. Он должен был думать. Действовать. Собрать осколки. Удержать то, что осталось. Ради Чанбина. Ради Джисона. Ради всех. Он услышал шаги. Тяжёлые, неуверенные. Из коридора, ведущего в спальни, появился Феликс. Его лицо было опухшим от слёз. – Тело... тело Чанбина, – его голос дрожал. – Его... забрали наши люди. В морг. Без шума. Что... что нам делать? Похороны? Из семьи у него была... сестра, кажется, в Пусане... Минхо закрыл глаза. Ещё одна задача. Ещё одно решение. Он ненавидел это. Ненавидел необходимость быть сильным, когда внутри всё кричало от боли и пустоты. – Организуй всё, – сказал он, и его собственный голос прозвучал удивительно ровно, холодно. Как в старые, добрые времена. – Денег не жалеть. Сестре – выплатить всё, что положено, и в два раза больше. Похороны... тихие. Только наши. Скажи Кихо – найти всё, что можно, о его семье, помочь. И... – он сделал паузу, – подготовь отчёт. Официальный. Несчастный случай на заброшенном объекте. Падение конструкции. Ты понимаешь. Феликс кивнул, снова глотая слёзы. Он понимал. Нужно было замести следы. Завершить операцию. Даже в горе – работать. – А... а Джисон? – спросил он. Минхо посмотрел в тёмный коридор. – Он... выживает. По-своему. Предоставь ему всё, что нужно. Еду, воду... но не лезь. Чан на посту. Феликс кивнул и удалился, его плечи были ссутулены под невидимым грузом. Минхо остался один. Он снова посмотрел на город. И вдруг ярость, чистая, неразбавленная, ударила в него, как кулак под дых. Ярость на Кана, мёртвого и ушедшего слишком легко. Ярость на несправедливость мира. Ярость на самого себя – за то, что оказался слабым звеном, из-за которого всё это началось. Он схватил первую попавшуюся вещь – дорогую хрустальную пепельницу, стоявшую на столе – и со всей силы швырнул её в стекло панорамного окна. Удар был оглушительным, но стекло, бронированное, только глухо гукнуло и покрылось паутиной трещин, но не разбилось. Пепельница разлетелась на тысячи мелких, сверкающих осколков, рассыпавшись по полу. Минхо стоял, тяжело дыша, глядя на своё искажённое отражение в потрескавшемся стекле. На жалкого, злого, сломанного человека, который не мог защитить даже тех, кто был ему дорог. Из коридора донёсся голос Бан Чана, спокойный и твёрдый: – Всё в порядке? Минхо выдохнул. Сжал кулаки, разжал. Подчинил ярость, загнал её обратно в ту тёмную клетку, где она всегда жила. – Всё в порядке, – ответил он так же ровно. – Сорвалось. Больше звуков не было. Ночь тянулась мучительно долго. Минхо не спал. Он сидел в кресле, смотрел на треснувшее стекло и слушал тишину. Он знал, что за стеной, в своей комнате, Джисон тоже не спит. Что он делает? Пьёт? Ломает мебель? Рыдает в подушку? Или просто сидит в темноте, как и он, и смотрит в пустоту, чувствуя на своих руках невидимую, липкую кровь? Под утро Минхо не выдержал. Он встал, прошёл по коридору. Бан Чан сидел на складном стуле прямо напротив двери в спальню Джисона. Он не спал, его глаза были открыты, лицо – каменным. Он молча кивнул Минхо. – Что-нибудь слышно? – прошептал Минхо. – Тишина. Полная. Сначала... были звуки. Как будто что-то падало. Потом – ничего. Уже часа три. Минхо посмотрел на дверь. Дубовая, массивная. Преграда. Он поднял руку, чтобы постучать. Замер. Опустил. Повернулся, чтобы уйти. И в этот момент из-за двери донёсся звук. Не крик. Не плач. Глухой, сдавленный стон, похожий на рычание загнанного зверя, которому перебили лапы. Потом – удар. Что-то тяжёлое, мягкое ударилось о стену. Потом ещё стон. И снова тишина. Минхо почувствовал, как у него сжалось сердце. Он понял. Джисон не плакал. Он дрался. С призраками. С балкой. С тенью Чанбина. С самим собой. И проигрывал. Он больше не мог сдерживаться и резко толкнул дверь. Она не заперта. Комната была погружена в полумрак. Шторы наглухо задернуты, только слабый свет раннего утра пробивался по краям. Воздух был спёртым, пахло порохом, болью и... разрушением. Джисон сидел на полу, прислонившись к кровати. Он был без рубашки, его торс, обычно такой сильный и рельефный, сейчас казался ссутулившимся, сжавшимся. Голова была опущена на колени, руки обхватывали затылок, пальцы впились в волосы так, что костяшки побелели. Всё вокруг было перевёрнуто. Тумбочка лежала на боку, лампа разбита, книги с полки сметены на пол. На стене, у изголовья кровати, зияла огромная вмятина – след от удара чем-то тяжёлым. Возможно, тем самым пистолетом, который теперь валялся в углу, среди обломков. Джисон не поднял голову, когда Минхо вошёл. Он даже не пошевелился. Казалось, он вообще не заметил его присутствия. Минхо закрыл дверь, оставив Чана снаружи. Он сделал несколько шагов, стараясь не наступать на осколки. Остановился в метре от него. – Джисон, – позвал он тихо. Никакой реакции. Минхо опустился на корточки перед ним. Боль в спине пронзила его, но он её проигнорировал. – Джисон, посмотри на меня. Тот медленно, очень медленно, поднял голову. И Минхо увидел его лицо. Оно было опухшим, под глазами – тёмные круги, губы в кровоподтёках – вероятно, он кусал их, чтобы не закричать. Но хуже всего были глаза. Они были сухими, красными от лопнувших сосудов, и абсолютно пустыми. В них не было ни злости, ни боли, ни даже осознания происходящего. Только ледяная, мёртвая пустота, в которой тонуло всё. – Он... он толкнул меня, – прошептал Джисон. Голос был хриплым, разбитым, будто он только что кричал часами. – Отшвырнул. А сам... сам подставился. Почему? Нахуя? Я бы... я бы выжил. Может, сломал бы что-нибудь, но выжил. А он... он знал. Знал, что не выживет. Он говорил не Минхо. Он говорил в пространство, к призраку, который сидел с ним в этой комнате. – Он сделал свой выбор, – сказал Минхо, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но без привычного льда. – Солдатский выбор. Он спас командира. – Я НЕ ЕГО КОМАНДИР! – Джисон внезапно взревел, и этот рёв, полный ярости и отчаяния, оглушительно прозвучал в тишине комнаты. Он вскочил на ноги, его тело напряглось, как тетива. – Я никто! Я уличная гниль! Я должен был сдохнуть в какой-нибудь канаве от передоза, а не... не чтобы из-за меня дохли другие! Он умер за мусор! Понимаешь?! ЗА МУСОР! Он схватил со стола первую попавшуюся вещь – тяжёлое стеклянное пресс-папье – и швырнул его в стену. Оно разбилось с оглушительным треском. – Я НЕ СТОЮ ЭТОГО! Минхо поднялся. Он не отступил. Он шагнул вперёд, прямо в его личное пространство, теперь наполненное яростью и болью. – Молчи, – сказал он резко, и в его голосе зазвучала та самая, железная командирская нота, от которой когда-то вздрагивала вся команда. – Молчи и слушай. Джисон замер, смотря на него дикими, невидящими глазами. – Ты не мусор, – продолжил Минхо, глядя ему прямо в лицо. Каждое слово он выбивал, как гвоздь, в сознание Джисона. – Ты – Хан Джисон. Тот, кто вытащил меня из комы. Кто собрал эту команду из обломков. Кто вёл войну, когда я не мог. Чанбин видел в тебе не «мусор». Он видел лидера. Он видел того, ради кого стоит умирать, чтобы команда выжила. Он отдал тебе свой долг. И твой долг теперь – НЕ ПРОСРАТЬ ЕГО ЖЕРТВУ! Понял? Не свалиться здесь в истерику, не сломаться! Встать. И вести команду дальше. Потому что он доверил тебе самое ценное – нас. Всех оставшихся. Он говорил, и слышал, как голос дрожит от эмоций, которые он пытался сдержать. Но он больше не мог сдерживаться. Не сейчас. Джисон должен был услышать. Должен был понять. Джисон стоял, и его лицо искривлялось. Ярость боролась с болью, боль – с пониманием, которое медленно, с трудом пробивалось сквозь толщу шока. – Я... я не могу, – прошептал он, и в его голосе появилась та самая, детская, беспомощная нота, которую Минхо слышал лишь раз – в переулке после избиения отцом. – Я чувствую... его толчок. В спину. Каждый раз, когда закрываю глаза. И тот хруст... когда балка... Он содрогнулся всем телом, и вдруг его ноги подкосились. Он не упал, просто медленно осел на пол как подкошенный. И наконец, из его глаз хлынули слёзы. Не тихие, а тяжёлые, мучительные, с рыданиями, которые выламывались из груди, сотрясая всё его тело. Он плакал как ребёнок, забившийся в угол, – без стыда, без контроля, выплакивая всю накопленную боль, страх, ярость и вину. Минхо не колебался. Он опустился рядом с ним на пол, обхватил его за плечи и притянул к себе. Джисон сопротивлялся, пытался вырваться, бормотал что-то невнятное, но Минхо держал крепко. Не как любовник. Как щит. Как опора. Как единственная скала в этом бушующем море горя. – Всё, – повторял Минхо ему в ухо, его голос был тихим, но настойчивым. – Всё, Джисон. Выпусти. Выпусти всё. А потом ты встанешь. И мы пойдём дальше. Вместе. Как он завещал. Джисон бился в его объятиях, рыдая, его слёзы потекли на плечо Минхо, руки впились в его спину, цепляясь, как утопающий. Они сидели так на полу, среди хаоса и осколков, и Минхо не отпускал. Он гладил его взъерошенные, мокрые от пота и слёз волосы, прижимал к себе, чувствуя, как бьётся его безумное, разбитое сердце. Он держал. Потому что больше некому было. Потому что это был его долг. Его человек. Его яростный, сломанный, единственный в мире Джисон. И он понимал, что их война только что перешла в новую фазу. Внешний враг был повержен. Но внутренний – горе, вина, травма – только поднял голову. И теперь им предстояло сражаться с ним. Не с автоматами и взрывчаткой. С призраками по ночам, с немыми взглядами, с тяжестью, что будет давить на плечи каждое утро. Но они будут сражаться. Вместе. Потому что иначе – смерть Чанбина будет напрасной. И они не могли этого допустить. Никогда. Рассвет заглянул в комнату через щель в шторах, осветив два сломанных тела на полу, сплетённые в одном порыве боли и немого обещания. За дверью стоял Бан Чан, слушая затихающие рыдания, и на его каменном лице, впервые за много лет, проступила влага. Не слёзы. Просто влага. От понимания, что самое страшное позади, и самое трудное – впереди. И что их команда, хоть и ранена, но жива. И будет жить. Ради того, кто сейчас плачет на полу. И ради того, кто его держит. А на полу, среди осколков, Джисон, наконец, затих. Его дыхание выровнялось, стало глубоким, прерывистым. Он не спал. Он просто лежал, прижавшись лицом к шее Минхо, и слушал стук его сердца. Это был единственный якорь в мире, который перевернулся с ног на голову. И он цеплялся за него. Изо всех сил. *** Похороны Со Чанбина прошли тихо и скромно, каким он и был при жизни. Не на огромном кладбище, а на маленьком, ухоженном частном погосте на окраине, купленном Хёнджином. Была середина недели, раннее утро, туман стелился между гранитными плитами, цеплялся за тёмные ветви сосен. Пришли все. И только свои. Минхо стоял у могилы, опираясь на трость. Он отказался от коляски. Его ноги, ещё слабые, держали его пусть и с трудом. Пусть боль пронзала каждый мускул, но он должен был стоять. За себя. За Чанбина. За всех. Он был в чёрном, идеально сидящем на нем костюме, лицо — привычная маска бесстрастия. Но те, кто знал его близко, видели — глаза были не ледяными, а просто... усталыми. Глубокими. И в уголке левого глаза, под чуть приспущенным веком, пряталась тень боли, которая уже не была физической. Рядом с ним, плечом к плечу, стоял Джисон. Он тоже был в чёрном, но костюм сидел на нём неестественно, как доспехи. Он не двигался, руки, сцепленные перед собой, были почти белыми. Взгляд был прикован к гробу, опускаемому в сырую землю. Но это был не пустой взгляд прошлых дней. Он был сосредоточенным, тяжёлым. В нём читалась не скорбь, а принятие. Принятие тяжести, долга, неизбежности. Мальчишка, который когда-то ломал зеркала от ярости, стоял теперь прямо, вбитый в землю этой потерей, но не согнутый. Сломанный — да. Но сломанный, как сталь, которая гнётся, но не ломается до конца. Слева от них — Бан Чан, монолит в чёрном тренировочном костюме. Его лицо было гранитной маской солдата, отдающего последние почести товарищу. Справа — Сынмин и Кихо, оба бледные, в очках, которые они то и дело поправляли, скрывая влагу на глазах. Феликс, державшийся за руку Хёнджина, тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в его плечо. Хёнджин, обычно такой безупречный и холодный, стоял с непривычно мягким, печальным выражением, одной рукой обнимая Феликса, а другой сжимая мокрый от тумана зонт. Дальше — Джеймс, Мартин и Кенхо. Уличные парни, не знавшие, куда девать руки в этих строгих костюмах. Они стояли, сгорбившись, но в их глазах горело не просто горе. Горела ярость. И обет. Обет помнить. Джеймс сжимал и разжимал кулак, на его скуле играли желваки. Мартин молча смотрел в землю, его умный мозг, вероятно, уже просчитывал, как сделать их следующую тачку быстрее, надёжнее — ради Чанбина. Кенхо просто стоял, и его обычная, ленивая поза сменилась неестественной прямотой. Гроб опустили. Посыпалась горсть земли. Звук ударил по тишине, как выстрел. Священник, нанятый Хёнджином, сказал несколько общих, но искренних слов о преданности, долге, светлой памяти. Потом наступила пауза. Все ждали, что скажет Минхо. Он был капитаном. Минхо сделал шаг вперёд. Опираясь на трость, он подошёл к самому краю могилы. Посмотрел вниз, на полированное дерево. Потом поднял голову, обвёл взглядом всех собравшихся. — Со Чанбин, — его голос прозвучал тихо, но с удивительной чёткостью, разносясь в сыром воздухе. — Был пилотом. Потом — нашим менеджером. Делал то, что было нужно. Без вопросов. Без жалоб. Он был... надёжным. Не все были знакомы с ним близко, но все любили его по своему. Чанбин был тихим и правильным, он никогда не пытался выделиться. — Минхо сделал паузу, сглотнув. Казалось, он подбирал слова, что было для него нехарактерно. — Последнее, что он сказал... было о команде. О том, чтобы мы держались вместе. Это не просьба. Это приказ. От нашего солдата. Я намерен его выполнить. Он отступил на шаг. Взгляд упал на Джисона. Тот встретил его, и что-то безмолвное, твёрдое, прошло между ними. Джисон кивнул. Почти незаметно. «Да». Больше речей не было. Не нужно было. Каждый простился по-своему: кто-то бросил горсть земли, кто-то просто постоял, кто-то, как Феликс, не смог сдержать тихих рыданий. Потом все медленно, молча, потянулись к машинам. Возвращались на виллу не сразу. Сначала поехали в восстановленный ангар «Нексус-Нео». Его отстроили заново, на том же месте, но теперь он пах не только озоном и маслом, но и свежей краской, новым металлом. Он стал другим. Но в нём — находился их дух. Их память. К вечеру все собрались в центральной зоне, где раньше стояли болиды. Сейчас там стоял большой стол, накрытый обилием еды — не изысканной, а той, что любят гонщики и механики: стейки, картошка, салаты, горы булок. И бутылки. Много бутылок. Виски, водка, пиво. Сначала было тихо. Неловко. Все сидели, ковыряли еду, избегали взглядов. Потерю ощущали физически, как пустоту за столом, где должен был сидеть Чанбин со своим вечным кофе и планшетом. Первым заговорил не Минхо, и не Джисон. Заговорил Бан Чан. Он поднял свой стакан с виски, посмотрел на него, потом на всех. — За Чанбина, — сказал он просто, грубо. — За солдата. Который не сломался. И не дал сломаться нам. Он выпил. Залпом. Все, как по команде, подняли свои стаканы и последовали его примеру. Первая порция алкоголя обожгла горло, согрела изнутри, растопила лёд. Потом заговорил Сынмин, неловко поправляя очки. — Он... он всегда вовремя подавал отчёты. Без единой ошибки. И никогда не жаловался, когда я срывался на нём из-за поломок. Спасибо, Бинни. За терпение. Выпили. Кихо, уже изрядно напившийся, поднял свой стакан с пивом. — Он... он ни разу не потерял флешку с данными. И всегда прикрывал меня, когда я взламывал что-то не совсем... легальное. Ты был... хорошим щитом, братан. Выпили. Джеймс встал, его глаза были красными, но не от слёз, а от выпивки и эмоций. — Он... блять, он однажды отмазал меня от копов, когда я снес городские столбы на тестовой тачке. Сказал, что это «учебный заезд». А сам потом чинил со мной машину три ночи. За это... за это, мужик, спасибо. Он выпил и сел, уткнувшись лицом в ладони. Мартин похлопал его по спине. Феликс, уже совсем плачущий, прошептал, обняв Хёнджина: — Он всегда приносил мне кофе, когда я засыпал за мониторами. Говорил: «Не могу смотреть, как ты так мучаешься». Хёнджин прижал его к себе, выпил за него. Его собственный взгляд был твёрдым, но в глубине плескалась та же печаль. И так по кругу. Каждый нашёл свои слова. Воспоминания. Смешные, нелепые, трогательные. И с каждым тостом, с каждой выпитой рюмкой, напряжение спадало. Боль не уходила. Но она переставала душить. Она становилась частью их. Общей памятью. Общей силой. Когда очередь дошла до Джисона, все замолчали. Он сидел, крутя в пальцах почти полный стакан. Потом поднял глаза. Посмотрел на всех. — Он... он спас мне жизнь, — сказал Джисон. Голос его был хриплым, но спокойным. — Толкнул меня подальше, а сам полез под раздачу. Я до сих пор не понимаю... зачем. Я не был для него... ну, кем-то. Но он сделал это. И я... я теперь должен жить за двоих. Не просто выживать. Жить. Так, чтобы его жертва не была напрасной. Чтобы он там, где он теперь... не плюнул с досады, глядя на такого идиота как я. Он выпил. Долго, медленно, как будто проглатывая горечь и обет вместе с виски. Потом со стуком поставил стакан на стол. — Спасибо, брат, — добавил он уже тише, почти шёпотом, глядя в стол. — За второй шанс. Я его не... не просру. Все молча кивнули. Понимали. Последним поднялся Минхо. Он отложил трость, встал, опираясь на стол. Его лицо в свете промышленных ламп было бледным, но глаза горели тем самым, старым, холодным огнём, который все знали. Но в этом огне теперь была глубина. Трещина, через которую проглядывало что-то человеческое. — Со Чанбин был профессионалом, — начал он. — Он понимал риск. Принимал его. Его жертва... не была случайностью. Это был выбор. Выбор солдата, который прикрывает отход своих. Наша задача теперь — не забыть этот выбор. И сделать так, чтобы наша команда... наша семья... стоила такой жертвы. Чтобы мы были сильнее. Целее. Чтобы никто больше не должен был так выбирать. За это. За него. И за нас. Он поднял свой бокал с водой — он не пил. И все, как один, встали и подняли вверх стаканы. На этот раз не просто выпили. Выпили молча, стоя, с серьёзными, твёрдыми лицами. Это была клятва. Без слов. После этого атмосфера переломилась окончательно. Горечь стала горьковато-сладкой. Начались разговоры. Воспоминания стали светлее. Зазвучал смех — тихий, сдержанный, но настоящий. Джеймс и Кенхо затеяли спор о настройках подвески. Сынмин и Кихо что-то горячо обсуждали с планшетом в руках. Бан Чан с улыбкой покачивал головой, наблюдая за ними. Хёнджин увёл притихшего, но уже успокоившегося Феликса в сторону, что-то тихо говоря ему на ухо, и тот, наконец, слабо улыбнулся. А Минхо и Джисон остались сидеть рядом. Они не говорили. Просто сидели. Плечом к плечу. Иногда Джисон наливал себе ещё, иногда Минхо брал его руку в свою, просто держал, чувствуя под пальцами шершавую кожу, шрамы, тёплое, живое напряжение. Их взгляды иногда встречались. И в этих взглядах было всё: и боль, и усталость, и обещание, и та самая, странная, прочная, как стальной трос, связь, которая теперь держала их обоих на плаву. Джисон больше не был тем взрывным мальчишкой. В его движениях появилась весомость. Взгляд стал спокойнее, но острее. Он больше не бросался в драку первым — он оценивал, рассчитывал, действовал. Но если дело доходило до крайности — его ярость была теперь не слепой, а холодной, сфокусированной, смертоносной. Он стал мужчиной. Не потому что хотел. Потому что жизнь, смерть и долг выковали его таким. Минхо тоже вернулся к себе. К своему холодному расчёту, к своей железной воле, к своей роли капитана. Но теперь в его командах не было прежнего бездушного презрения. Было уважение. К Джисону. К Чану. Ко всем. Он стал сильнее. Но и... мягче. Не в действиях. Внутри. Он научился ценить. Понимать. Чувствовать. И главное — позволил себе любить. Не как слабость. Как опору. Как тихую гавань после шторма, которую он нашёл в грубых объятиях Джисона. Поздно ночью, когда большинство уже разошлись или заснули прямо за столом, Минхо поднялся. — Завтра, — сказал он громко, перекрывая тихий гул разговоров. — Завтра в девять. Первая полноценная тренировка. На треке. Настоящие машины. Кто опоздает — будет месяц мыть полы в ангаре. Это был старый Минхо. Сухой, требовательный, безжалостный. Но в его глазах, когда он посмотрел на Джисона, была тёплая искра. Хан усмехнулся, подняв свой стакан выше. — Слушаюсь, капитан. Только если я выиграю у тебя на тестах — полы моешь ты. — Мечтай, щенок, — парировал Минхо, но уголки его губ дрогнули. *** Утро было ясным, холодным и пахло бензином, маслом и свободой. Ангар гудел как улей. Механики возились у трёх блестящих болидов «Нексус-Нео». Сынмин и Кихо сидели за своими мониторами. Бан Чан проводил последнюю растяжку с Джеймсом и Мартином. Феликс, с красными, но уже не плачущими глазами, координировал что-то по рации. Хёнджин наблюдал с балкона, с чашкой кофе, и на его лице была редкая, удовлетворённая улыбка. Минхо стоял перед своим старым, белым болидом №01. Его машиной. Его королём трассы. Его троном. Машину полностью восстановили, модернизировали, но оставили тот же, узнаваемый, яростно-элегантный дизайн. Он смотрел на неё. И впервые за много месяцев чувствовал не отстранённость или холодный расчёт, а... тоску. Живую, острую тоску по скорости, по слиянию с машиной, по тому единственному мигу между жизнью и смертью, где он был богом. Он обернулся. Джисон стоял рядом в своём комбезе с номером 77. Он смотрел на Минхо, и в его глазах было понимание. И вызов. — Ну что, старик, — сказал Джисон, ухмыляясь. — Готов снова поучиться у мастера? — Мастером тут ещё нужно стать, — отозвался Минхо, но в его голосе не было яда. Была лишь лёгкая, почти незаметная усмешка. — Не забывай, кто здесь чемпион. — Чемпион, который еле ходит, — парировал Джисон, но тут же подошёл ближе, его глаза стали серьёзными. — Ты уверен? Готов? Минхо посмотрел на машину. Потом на свои руки. Они не дрожали. Потом — глубоко вдохнул воздух, пахнущий родным, знакомым адом. — Да, — сказал он. И это было самое честное слово за последние месяцы. Он подошёл к машине, провёл ладонью по гладкому, холодному карбону. Потом открыл дверь, опустился в кокпит. Кожаное сиденье обняло его, как старая любовь. Руки сами легли на руль, ноги нашли педали. Он закрыл глаза на секунду. Вспомнил всё: боль, темноту, беспомощность. И тот голос, который тянул его назад. «Держись, Минхо. Я уже в пути». Он открыл глаза. Взял шлем, который ему подал механик. Надел. Мир сузился до узкого обзора забрала. Он сделал глубокий вдох. Завёл двигатель. Рёв восьми цилиндров оглушительно ударил по ангару, отозвался эхом в его костях, в его крови, в самой глубине его существа. Это был не просто звук. Это был гимн. Возвращение. Он посмотрел в боковое зеркало. У выхода из ангара, уже в своей машине №77, ждал Джисон. Он смотрел на Минхо через стекло шлема, и Минхо увидел в его взгляде не соперничество. Увидел гордость. И любовь. Дикую, неистовую, безоговорочную любовь, которая прошла через ненависть, через боль, через смерть и выжила. Стала сильнее. Минхо кивнул. Джисон отсалютовал ему в ответ. И тогда Ли Минхо, легенда, король трассы, человек, который умер и воскрес, нажал на газ. Его белая машина, как призрак, плавно выкатилась из ангара на залитый солнцем трек. За ним, с чуть более агрессивным рыком, последовала тёмная, с кроваво-красными молниями, машина Хана. Они выстроились на стартовой прямой. Красный свет. Пауза. Зелёный. Два болида рванули с места, оставляя за собой чёрные полосы на асфальте и гул, в котором смешались рёв моторов и тихий, невысказанный шепот: «За Чанбина. За команду. За нас». А в ангаре, у мониторов, Сынмин тихо улыбнулся, поправил очки и сказал: — Ну вот. Мы снова дома. Круг замкнулся. Их мир, сшитый из скорости, боли и любви, снова обрёл своё равновесие. Не прежнее. Новое. Более прочное. Со шрамами, с памятью, с пустым местом за столом, которое всегда будет напоминать о цене. Но они были вместе. Они были командой. Они были семьёй. И пока их машины, две тени — белая и тёмная — сливались в единый вихрь на виражах, в ангаре под портретом Со Чанбина, где он улыбался своей редкой, сдержанной улыбкой, кто-то тихо поставил свежую чашку кофе. Как будто он просто вышел на минутку и вот-вот вернётся. Чтобы снова делать то, что было нужно. Без вопросов. Без жалоб. Надёжно.