Пока кровь стынет на тахометре

Шёлковые пески частного пляжа на Капри, известного лишь тем, у кого в паспортах не было штампов, а в биографиях — вопросов, были пустынны. Не просто пустынны — стерильны. Как операционная. Как мир Минхо до того, как Хан Джисон ворвался в него с разбитыми костяшками и громким матом. Широкие, агрессивные следы от сликов гиперкара «Нексус 77» переплетались с узкими, нервными полосами от мотоцикла — чёрного, матового, с неправильными аэрографическими шрамами вдоль бензобака. Следы вели к воде, обрывались у самой кромки, где Адриатика, успокоившаяся после ночного шторма, дышала ровно и глубоко, цвета старого серебра и свинцовой дрожи. «Нексус» стоял, опустив двери, как крылья усталой птицы. Минхо, прислонившись к крылу, смотрел на горизонт. На нём были простые чёрные брюки и белая рубашка с расстёгнутым воротом, рукава закатаны до локтей. Ни часов, ни признаков статуса. Только он, машина и океан. И звук приближающегося рёва. Мотоцикл ворвался в поле зрения как снаряд — низко, с визгом, заставляющим сжаться внутри. Джисон заложил контрруление, развернул железного коня на пятке заднего колеса, подняв фонтан песка, и заглушил двигатель в десяти сантиметрах от ног Минхо. Песок осел. Тишина ударила по ушам. Джисон снял шлем. Волосы были мокрыми от пота, лицо раскрасневшимся, в глазах — знакомый дикий огонь, но теперь в нём не было ненависти. Было что-то вроде вызова, смешанного с невероятным, едва уловимым облегчением. — Ну что, ваше высочество? — его голос хриплый, сорванный ветром. — Устроили себе фотосессию для каталога «Богатые ублюдки и их игрушки»? Жаль, фотографа нет — ты тут так поэтично стоишь, прям сердце из груди выскакивает. Минхо даже не повернул голову. Губы тронула та самая, едва заметная усмешка, которую видели единицы. — Я считал секунды. От поворота у виллы. Ты проиграл четыре целых и семь десятых. На мотоцикле «Ночной ястреб», который я лично настроил под твой вес и стиль. Позор, Хан. Чистейшей воды непрофессионализм. Джисон скинул кожаную куртку, оставаясь в одной чёрной майке. Он подошёл ближе и встал так, что их плечи почти касались. Оба смотрели на воду. — Ой, иди ты нахуй со своими секундами. Я ехал не на время. Я ехал получать кайф. А ты, как всегда, превратил всё в свою ебучую математику. Скучный ты ублюдок, Минхо. Скучный, предсказуемый и… — он сделал паузу, краешком глаза ловя его профиль, — …чертовски бледный. Солнца, что ли, боишься? А то вдруг твоя вампирская кожа вспыхнет, и все узнают, что король-то ненастоящий. — Королям не обязательно загорать, Джисон. Им достаточно побеждать, — Минхо наконец посмотрел на него. В его тёмных глазах отражалась вода и этот чёртов, вечно неугомонный Хан. — А ты сегодня не победил. Ты просто приехал. Как курьер. Поздно и с шумом. Джисон фыркнул, достал из кармана куртки смятую пачку сигарет, закурил. Предложил Минхо. Тот, к его удивлению, взял. Их пальцы на секунду соприкоснулись. Электричество. Простое, грубое, как всё между ними. — Я приехал потому, что ты, как последний идиот, стоишь тут посреди пустыря и смотришь в пустоту, — выдохнул Джисон. — Опять в депрессию впал? Акции «Ли Групп» на полпроцента упали? Или просто осознал, что, выиграв чемпионат мира, ты обрёл вечную, ебучую скуку? Минхо затянулся, закашлялся — он никогда не курил — и бросил сигарету в песок, затушив её носком ботинка. — Ужасная привычка. Убивает лёгкие, снижает выносливость, и от тебя пахнет как с завода по переработке мусора. — Зато расслабляет. Попробуй, тебе полезно — ты и так зажат как… — Джисон осекся, увидев, как Минхо достаёт из кармана брюк плоскую серебряную фляжку. — О, а это что? Жидкая храбрость для сливок общества? — Коньяк. «Луи Тринадцать». Чтобы не чувствовать вкус твоего дешёвого дыма, — Минхо отхлебнул, протянул фляжку Джисону. Тот взял, его пальцы снова обожгло от прикосновения к тёплому металлу. — Показатель. Будучи мультимиллиардером, ты пьёшь из одной посудины с каким-то уличным гонщиком. Что скажет твой этикет, Ли Минхо? — Мой этикет, — отрезал Минхо, забирая фляжку обратно после того, как Джисон глотнул, — говорит, что если я хочу разделить с кем-то коньяк на пустынном пляже после того, как мы оба прошли через личный ад, то я имею на это право. Даже если этот кто-то — неотёсанный, вонючий идиот с комплексом бога. Джисон рассмеялся. Настоящим, громким смехом, который разорвал напряжённую тишину пляжа. — Боже, как же я по тебе скучал, ублюдок. По этим твоим этим… идеально отточенным оскорблениям. Ни один человек в мире не может унизить так артистично как ты. — Это не оскорбления, — поправил Минхо, снова глядя на воду. — Это констатация фактов. Как данные телеметрии. Ты — факт. Неудобный, разрушительный, шумный факт моей жизни. Джисон замер. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Он бросил окурок, раздавил его каблуком. — Ну и? Что с этим фактом делать будешь, гений? Вписывать в свой ежегодный отчёт? В графу «Убытки» или «Непредвиденные активы»? Минхо повернулся к нему. Полностью. В его взгляде не было ни льда, ни расчёта. Была усталость. Та самая, человеческая, которую он всегда так тщательно скрывал. — С ним, — сказал он тихо, но чётко, — я поеду ужинать. Если, конечно, он сможет на час вынуть палец из носа и вести себя хотя бы на уровне дрессированной обезьяны. Джисон оскалился. — Обезьяна, которую ты сам приручил, ублюдок. И помни: я ещё кусаюсь. — Нисколько не сомневаюсь, — кивнул Минхо, разворачиваясь к машине. — Садись. Мотоцикл отправят на виллу. — Ага, конечно, не сяду я в твою стеклянную карету для Золушки, — проворчал Джисон, но все же шагнул к пассажирской двери «Нексуса». — Только если ты пообещаешь не читать лекцию о правильной посадке и не трогать мои ноги, если я случайно запачкаю твою драгоценную тачку. — Твои ноги, — сказал Минхо, заводя двигатель, — пахнут бензином и дерьмовым выбором обуви. Они уже осквернили салон. Но делать нечего — придётся просто сжечь машину. Джисон плюхнулся на сиденье, закинув ноги на бардачок. Минхо усмехнулся, но ничего не сказал. Тронулись они плавно, почти бесшумно. Электрический мур гиперкара контрастировал с рёвом мотоцикла. — Куда везёшь то? — спросил Джисон, глядя, как скалы и море проплывают за тонированным стеклом. — В какой-нибудь ресторан, где порция воздуха стоит как моя прошлая машина? — Примерно так, — ответил Минхо, не сводя глаз с дороги. — Только воздух там не подают. Зато есть вид. И тишина. — Тишина, — Джисон фыркнул. — Твоя любимая. Чтобы слышно было, как растут деньги на счетах. — Чтобы слышно было, как ты жуёшь, — парировал Минхо. — Хочу оценить уровень культурного шока, который ты произведёшь на местную фауну. *** Ресторан «Ла Виста» висел на скалах, как гнездо хищной птицы. Белоснежное здание в стиле минимализма, панорамные стёкла от пола до потолка, и только далёкий шум прибоя внизу. Машину у подъезда забрал молчаливый валет. Лифт поднял их на самый верхний этаж. Лифт открылся — и Джисон замер. Весь этаж был пуст. Ни столиков, ни стульев, ни пафосных богачей с салфетками на коленях. Только один стол на двоих у стеклянной стены. И за стеклом — вся бухта Капри, утопающая в пламени заката. Небо горело алым золотом и сиреневой дымкой. Казалось, ещё чуть-чуть, и можно шагнуть в эту огненную бездну. — Ты… ты снял весь этаж? — голос Джисона прозвучал непривычно тихо. — Я выкупил ресторан на вечер, — поправил Минхо, проходя к столу. — Владелец оказался сговорчивым. Особенно после того, как я предложил сумму, равную его годовой выручке. — Показатель, — пробормотал Джисон, плетясь за ним. Он вдруг почувствовал себя не в своей тарелке. Не из-за роскоши — он уже привык к миру Минхо. А из-за… намеренности этого жеста. Это было не просто «пойти поужинать». Это было послание. Ясное, как этот вид. — И что, никто не будет пялиться, как я ем осьминога вилкой не с той стороны? — Никто, — Минхо отодвинул стул, жестом приглашая Джисона сесть. Тот сел, ошеломлённый. Минхо, галантный? Вселенная явно сошла с оси. — Только ты, я и шеф, который сейчас рыдает на кухне от счастья, что ему выпала честь готовить для Ли Минхо. И для его… — он запнулся, сел напротив, — …спутника. Джисон хмыкнул, разглядывая безупречную сервировку. Хрусталь, серебро, фарфор тоньше яичной скорлупы. — «Спутника». Звучит как «персональная проблема» или «хроническая болезнь». Почему не скажешь прямо? «Для его личного кошмара в дорогой упаковке». — Потому что ты больше не кошмар, Джисон, — спокойно сказал Минхо, глядя прямо на прямо. — Кошмары заканчиваются, когда просыпаешься. А ты… ты оказался реальностью. Более того — единственной реальностью, которая имеет значение. Тишина повисла густая, сладкая, как вино, которое в этот момент подал появившийся из ниоткуда сомелье. Минхо кивнул, тот налил вино и тут же исчез. Джисон взял бокал, покрутил его в пальцах. Рубиновое пятно вина заиграло на белой скатерти. — Ты что, сегодня решил превратиться в ублюдка романтика? Может, ещё стихи прочтешь? Предупреждаю сразу, меня вырвет. Прямо в эту идеальную хрустальную вазу. — Не стоит, — Минхо пригубил вино. — Ваза работы мастера XVI века. Стоимость примерно равна твоему годовому контракту с «Нексус». Джисон поставил бокал с таким звоном, что, казалось, хрусталь треснет. — Вот! Вот это я понимаю! Угроза, подсчёт убытков, намёк на мою нищету! Добро пожаловать обратно, еблан. А то я уж думал, тебя подменили. Уголок губ Минхо дрогнул, улыбка. — Расслабься, Джисон. Это всего лишь ужин. Еда, вид, разговор. Никаких скрытых смыслов. — Всё, что ты делаешь, всегда имеет скрытый смысл, — хмуро сказал Джисон, но всё же отпил вина. Оно было чертовски хорошим. Тёплым, сложным, с послевкусием, которое оставалось, как обещание. — Ты же не для того меня сюда приволок, чтобы любоваться моей прекрасной мордой. Говори. Что случилось? Снова отец? Акционеры? Или ты наконец понял, что управлять сборищем психопатов — дело неблагодарное, и хочешь меня уволить, но делаешь это красиво, как последний пидор? Минхо поставил бокал. Его лицо стало серьёзным. Но не холодным. Сосредоточенным. — Отец, — произнёс он слово, и в воздухе запахло сталью и старым страхом, — больше не проблема. Джисон замер. Вино вдруг стало кислым во рту. — Что значит «не проблема»? С ним что? Он… — Он жив, — быстро сказал Минхо, видя, как меняется лицо Джисона. — Но он больше никогда не выйдет из той тюрьмы. И не только потому, что срок теперь — пожизненный. А потому, что все его каналы на волю, все связи, все «старые друзья»… пересушены. Оказалось, у многих из них тоже есть скелеты в шкафу. Очень тяжёлые и очень компрометирующие скелеты. Джисон медленно выдохнул. Он смотрел на Минхо, и в его глазах читалось понимание. Не просто понимание слов. Понимание цены. — Ты… ты сделал это. Сам. Без меня. — Не совсем, — Минхо отвел взгляд к закату. — Ты дал мне инструмент. Твоя… грубая, прямая тактика. Твоё неумение играть по правилам. Я просто адаптировал её. Вместо кулаков — компромат. Вместо угроз на парковке — финансовое давление. Вместо того чтобы ломать двери, я нашёл ключи ко всем замкам. Его империя была паутиной. Я взял и спалил всю паутину, оставив его одного в центре, без единой нити. Он помолчал. Джисон тоже решил ничего не говорить. Потом Минхо добавил, но уже тише: — Ты был прав. Иногда нужно играть грязнее. Просто я научился делать это… элегантно. Джисон рассмеялся. Коротко, горько. — Элегантно. Конечно. Ли Минхо не может просто выбить зубы. Он должен разрушить жизнь человека с помощью бумажек и цифр, сохраняя при этом безупречный маникюр. Ну что ж, поздравляю, ваше высочество. Ты наконец-то стал тем, кого так боялся — холодным ублюдком, который ради победы стирает людей в порошок. Минхо не смутился. Он кивнул. — Возможно. Но я стираю только тех, кто представляет угрозу. Моей команде. Моим людям. Тебе. Это не месть, Джисон. Это превентивная мера. Чтобы больше никто никогда не посмел поднять руку на то, что… моё. Последнее слово он произнёс с особой чёткостью. И оно повисло в воздухе, больше, чем просто слово. Оно было границей, заявкой, признанием. Джисон потянулся за сигаретами, потом вспомнил, где находится, и сжал пустую руку. — Ну и ладно, — пробормотал он. — Значит, ты свободен. Окончательно и бесповоротно. Никто больше не дергает за ниточки. Поздравляю. Теперь ты можешь спокойно удалиться в свой идеальный мирок из стекла и денег и… что? Считать прибыль до конца дней? — Нет, — сказал Минхо. И в его голосе прозвучала нота, которую Джисон слышал редко — что-то вроде неуверенности. Почти человеческой слабости. — Без противника, без угрозы… этот мир теряет смысл. Он становится просто… красивой картинкой. Как этот закат. Зрелищно, но безжизненно. — Ой, блядь, — Джисон откинулся на спинку стула. — Ты хочешь сказать, что тебе со мной было интересно только потому, что я был твоим личным демоном? Проблемой, которую нужно решить? Ну что ж, извини, что разочаровал. Демон-то вышел с душком и с кучей комплексов. — Ты не разочаровал, — Минхо перебил его, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь, который Джисон видел только на трассе или в самые жаркие споры. — Ты перевернул всё. Ты был не проблемой, Джисон. Ты был… землетрясением. Ты разрушил все мои схемы, все прогнозы, все расчёты. Ты ворвался в мою безупречную, контролируемую вселенную и устроил в ней хаос. И знаешь что? — Он сделал паузу, давая словам врезаться, как следует. — Этот хаос оказался единственным, что когда-либо было по-настоящему живым. Джисон слушал, и внутри у него всё сжималось и растягивалось одновременно. Он хотел огрызнуться, послать его, сломать этот момент своей привычной колкостью. Но не мог. Потому что это была правда. Его правда. И Минхо только что сказал её вслух. — Так что теперь? — хрипло спросил он. — Тебе нужен вечный хаос под боком? Вечный источник непредсказуемости? Я же не вечен, Минхо. Я могу надоесть. Могу поумнеть, не дай бог. Или просто выдохнуться. Минхо улыбнулся. По-настоящему. Редко, неловко, но улыбнулся. — Ты? Поумнеть? Это будет день, когда гравитация перестанет работать. Нет, Джисон. Ты не надоешь. Потому что ты не просто хаос. Ты… постоянная величина. Непредсказуемая, раздражающая, но постоянная. Как закон всемирного тяготения. Только с матами там, где не нужно и склонностью к насилию. Джисон снова рассмеялся. И на этот раз в смехе не было горечи. Было облегчение. Странное, головокружительное облегчение. — Ну, спасибо, что хоть не назвал меня явлением природы. А то я уж думал, ты скажешь что-то вроде «мой личный ураган» или «моё стихийное бедствие». — Ты и есть стихийное бедствие, — констатировал Минхо. — Просто я научился строить укрытия, которые выдерживают твой удар. И даже… находить в этом определённую эстетику. В этот момент появились официанты с первыми блюдами. Искусство на тарелках. Джисон смотрел на своё блюдо — что-то с морепродуктами, украшенное микрозеленью и пеной из чего-то — с выражением человека, которого попросили разобрать бомбу. — И что, эту хуйню надо есть? Или просто фоткать для инсты? — Попробуй, — сказал Минхо, уже разбираясь со своим блюдом с естественной грацией. — Если не понравится, закажу тебе шаурму. Хотя, скорее всего, шеф умрёт от инфаркта прямо здесь, но это уже его проблемы. Джисон фыркнул, но взял вилку. Ел он, конечно, не по этикету — быстро, жадно, больше руководствуясь инстинктом, чем правилами. Но еда была божественной. Он признал это про себя, но вслух сказал: — Нормально. На троечку. В забегаловке у моего дома мидии жарили лучше. — В той забегаловке, — не поднимая глаз от тарелки, заметил Минхо, — последняя проверка санстанции выявила три вида сальмонеллы и тараканов размером с твой кулак. Но если тебе нравится рисковать — как знаешь. — Ага, а здесь риск только в том, что я подавлюсь этой ебучей пеной и умру, не допив своё вино за пять тысяч евро. Так они и ужинали — между оскорблениями, сарказмом и странными, затянувшимися паузами, когда они просто смотрели на закат или украдкой — на друг друга. Напряжение спадало, сменяясь чем-то новым — не миром, нет. Привыканием. Как два хищника, поделивших территорию и научившихся уживаться на ней. Не без драк, но уже без намерения убить. Подали основное блюдо. Джисон, уже расслабившись и пропустив пару бокалов вина, стал ещё разговорчивее. — Ладно, с отцом разобрались. С «Нексусом» что? Команда-то чемпион мира. Куда дальше? Будешь строить империю? Покупать острова? Запускать болиды в космос, чтобы окончательно всем доказать, что ты — бог? Минхо отрезал кусочек рыбы, поднял глаза. — «Нексус» останется командой. Но не просто командой. Он станет… академией. Местом, где такие, как ты — вернее, каким ты был — получат шанс. Не через унижения и давление. Через вызов. Через право быть собой, но в рамках, где это «я» не уничтожит себя и других. Джеймс, Мартин, Кенхо — только начало. Джисон замер с вилкой на полпути ко рту. — Ты… че серьёзно? Ты хочешь плодить маленьких Джисонов? Ты окончательно с ума сошёл? Один такой на команду — это катастрофа. Десять таких — это конец цивилизации. — Не маленьких Джисонов, — поправил Минхо. — Разных. Уникальных. Таких, которых система выплёвывает, потому что не может переварить. Я дам им систему, которая сможет. Которая будет использовать их дикость, а не ломать её. Как я… научился использовать твою. Он сказал это без пафоса. Как факт. И от этого было ещё эмоциональнее. — Использовать, — повторил Джисон, но без прежней ярости. С задумчивостью. — Звучит мерзко, когда ты так говоришь. — Но честно, — парировал Минхо. — Я не собираюсь притворяться, что ты стал ангелом. Или что я стал святым. Мы — то, что мы есть. Ты — разрушительная, живая сила. Я — холодный, организующий разум. Вместе мы… эффективны. Больше, чем по отдельности. — Симбиоз, — усмехнулся Джисон. — Как грибок и дерево. Только грибок — это я, и я постепенно сожру тебя изнутри. — Попробуй, — сказал Минхо, и в его глазах блеснул азарт. — Это будет интереснее, чем любая гонка. Убрали основные блюда. Принесли десерт — что-то воздушное, с ягодами. И мидии. Большая жареная мидия в раковине, под ароматным соусом. Простое блюдо на фоне всей этой изысканности. Джисон обрадовался — наконец-то что-то знакомое. — Вот, это я понимаю! — он тут же нацелился на мидию вилкой. — Никаких этих пен и желе! Мясо, соус, чтобы просто жрать! Минхо наблюдал за ним, откинувшись на спинку стула, с бокалом вина в руке. Его взгляд был тяжёлым, неотрывным. В нём было что-то, от чего у Джисона зашевелились волосы на затылке. Не опасность. Нечто другое. — Давай, попробуй. Шеф особенно гордится этим рецептом. Джисон фыркнул, выковыривая мясистую мидию из раковины. Он поднял её, обмакнул в соус, и отправил в рот почти целиком. И сразу понял — что-то не так. Не вкус. Вкус был отличным. А… текстура. Что-то твёрдое, холодное, гладкое. Не кость. Не кусочек раковины. Он замер, глаза расширились. Он попытался прожевать, но предмет не поддавался. Он попытался его выплюнуть, но это было бы дико некультурно даже для него. И в этот момент он встретился взглядом с Минхо. Тот не двигался. Просто смотрел. Но в его глазах было… всё. Весь их путь. Вся боль, вся ненависть, все драки, все тихие разговоры в больничной палате, все победы, все потери. И что-то ещё. Что-то, ради чего всё это, возможно, и было. Джисон, давясь, сделал усилие и все же выплюнул предмет на салфетку. Он лежал на белоснежной ткани, покрытый слюной и соусом. И сверкал. Кольцо. Не просто кольцо. Широкое, массивное, из чёрного вольфрама или платины с тёмным покрытием. И по центру — вставка. Не бриллиант. Что-то вроде чёрного сапфира, но внутри него будто горела, пойманная навеки, молния. Искра. Огонь. Джисон ошарашенно уставился на него. На свою слюну на салфетке. Потом на Минхо. Его мозг, привыкший к мгновенным реакциям — на трассе, в драке дал сбой. Он просто сидел и смотрел, как огни заката играют в той чёрной, пойманной молнии. — Ты… — его голос сорвался, стал хриплым шепотом. — Ты что, блять, хотел, чтобы я подавился? Это твой новый способ убийства? Душить украшениями? Минхо не шелохнулся. Но в его напряжённой позе, в том, какими белыми стали костяшки на руке, сжимающей бокал, читалось нечеловеческое напряжение. — Это способ привлечь твое внимание, — сказал он, и голос его был непривычно глухим. — Поскольку обычные методы — крики, угрозы, логические доводы — на тебя не действуют. Пришлось идти на крайние меры. Джисон медленно, будто в замедленной съёмке, дотронулся до кольца кончиком пальца. Металл был холодным, несмотря на то, что только что был у него во рту. — Кольцо, — констатировал он тупо. — В мидии. Ты, сука, романтик уровня «дешёвое порно для богатых». Это вообще законно? Я мог зубы сломать, кретин. — Зубы у тебя титановые, после всех передряг, — парировал Минхо, но без привычной колкости. Было видно, что он ждёт. Не реакции, а… чего-то большего. — А кольцо сделано из металла, который мягче твоей эмали. Все рассчитано. — Рассчитано, — повторил Джисон, начиная понимать. Понимание приходило волнами, каждая холоднее предыдущей. Он откинулся на спинку стула, отодвигаясь от стола, от кольца, от этого взгляда. — Ты… ты просчитал даже это. Вероятность того, что я не подавлюсь. Вероятность того, что выплюну, а не проглочу. Ты, блять, как всегда, спланировал все до молекулы. — Не всё, — тихо сказал Минхо. Он поставил бокал, и стекло тихо звякнуло о скатерть. — Я не рассчитывал свою реакцию. И твою. Это было… единственное непредсказуемое в уравнении. Джисон снова посмотрел на кольцо. Оно лежало как обвинение. Как приговор. — И что это, Минхо? — его голос стал низким, опасным. — Финальный акт контроля? Пометка? «Хан Джисон, собственность Ли Минхо»? Ты хочешь надеть на меня хомут? После всего, через что мы прошли? После всей этой ебучей борьбы за то, чтобы быть собой, а не чьей-то игрушкой? Минхо вздрогнул как от удара. Впервые за весь вечер в его глазах мелькнуло что-то похожее на боль. Настоящую, неприкрытую боль. — Нет, — вырвалось у него резко, почти отчаянно. — Это не хомут. Это… просьба. Слово повисло в воздухе, нелепое, чужеродное на языке Ли Минхо. «Просьба». Он никогда ни о чём не просил. Приказывал. Покупал. Добивался. Джисон замер. Всё его естество сопротивлялось. Каждая клетка кричала, что это ловушка. Новый уровень манипуляции. Но что-то ещё — что-то глубокое, измученное и, чёрт побери, жаждущее — смотрело на Минхо и видело ту же усталость. Ту же рану. — Просьба о чём? — Джисон выдавил вопрос, чувствуя, как сжимается горло. — Чтобы я был с тобой? Я и так здесь. Чтобы я не сбежал? Куда я денусь? Ты везде. Ты купил весь мой мир, Минхо. Даже воздух, которым я дышу, фильтруется через твои ебучие системы кондиционирования. — Чтобы ты выбрал остаться, — прошептал Минхо. Он больше не смотрел на него, уставившись в свой бокал. — Добровольно. Не потому что контракт, не потому что долг, не потому что тебе некуда идти. Не потому что ты моя проблема или мой проект. А потому что… потому что ты этого хочешь. Чтобы каждое утро, когда ты просыпаешься, видишь меня рядом, и хочешь разбить мне лицо, ты выбирал не делать этого. Не потому что я тебя остановлю. А потому что захочешь… захочешь увидеть, что будет дальше. Со мной. С нами. Он поднял глаза. И в них была такая нагая, беззащитная надежда, что Джисону захотелось отвернуться. Это было страшнее любой ярости. — Кольцо, — продолжил Минхо, указывая на него взглядом, — это не символ собственности. Это… контракт. Самый важный. На взаимное раздражение. На ссоры до хрипоты. На гонки, где мы пытаемся убить друг друга, не выезжая за пределы трассы. На тишину, которая не будет неловкой. На право говорить друг другу «иди нахуй» и знать, что это не конец, а просто… пунктуация. Это контракт на то, чтобы быть собой — самым дерьмовым, невыносимым, блестящим перед кем-то, кто видит это всё и… не убегает. Более того — требует этого. Джисон слушал, и мир вокруг — и закат, и шикарный ресторан, и даже боль в старом переломе — всё расплывалось, уходило на второй план. Оставались только слова. И кольцо. — Ты… предлагаешь мне выйти за тебя, — сказал он, не веря собственным ушам. — Ты, Ли Минхо, наследник империи, гений, ледяной стратег… предлагаешь руку и сердце какому-то вышедшему из трущоб психопату с долей в твоей команде и черепно-мозговой травмой. Ты точно не ударился головой в той аварии? Может, у тебя не спина пострадала, а мозги? Минхо улыбнулся. Слабо, криво. — Возможно. Это единственное логичное объяснение. Но, как ты любишь говорить — «хуй знает, но работает». Я не предлагаю тебе руку и сердце в традиционном смысле. Я предлагаю тебе партнёрство. Самую сложную, самую безумную гонку из всех возможных. Без финишной черты. Только мы, и дорога, которая ведёт в никуда. Или куда то. Я ещё не решил. — Партнёрство, — Джисон выдохнул, провёл рукой по лицу. Он чувствовал себя так, будто его вынесли с трассы после жёсткой аварии — всё болело, в ушах звенело, но адреналин ещё пылал в жилах. — Мы и так партнёры. Де-факто. Зачем это всё? Бумаги, кольца, вся эта показуха? — Потому что я хочу, чтобы это было де-юре, — твёрдо сказал Минхо. В его голосе вернулась сталь. — Хочу, чтобы перед законом, перед всем этим скучным, лицемерным миром, ты был не моим подчинённым, не моей прихотью, не моим «тайным позором». А моим мужем. Равным. Со всеми правами, привилегиями и, что важнее, обязанностями. Чтобы никто и никогда не мог прийти и отнять тебя у меня. Как пытались отнять всё остальное. Чтобы это было наше общее поле боя. Наша общая крепость. Он встал. Не для того, чтобы встать на колено — такой жест был бы слишком фальшивым для них обоих. Он просто подошёл к его стороне стола, остановился рядом. Смотрел сверху вниз. — И потому что я устал, — добавил он, и в этих словах была вся усталость мира. — Устал притворяться, что ты для меня просто «интересный проект». Устал скрывать. Устал от этой игры. Я хочу… простоты. Хочу, чтобы всё было ясно. Ты мой. Я твой. Мы — команда. Вне трассы и на ней. В постели и на совете директоров. В ссоре и в перемирии. Всегда. Джисон смотрел на него, на этого высокого, прекрасного, невыносимого ублюдка, который предлагал ему всё. И требовал всего взамен. Он думал о побеге. О том, чтобы встать, выругаться, уйти, сесть на мотоцикл и исчезнуть в ночи. Он мог это сделать. Даже сейчас. Минхо не стал бы удерживать его силой. Это был бы конец их странной, болезненной, прекрасной истории. Но мысль об этом конце — о тишине без его колкостей, о мире без этого вечного вызова, о жизни, где некому будет доказывать, что ты чего-то стоишь — эта мысль была хуже любого контракта. Хуже любого кольца. — Ты — конченный идиот, — тихо сказал Джисон. Его голос дрогнул. — Самый наглый, самоуверенный, ебанутый идиот на свете. — Знаю, — согласился Минхо, не моргая. — Но я твой идиот. Если ты согласишься. Джисон медленно поднял руку. Не к кольцу. К Минхо. Он схватил его за шиворот рубашки, грубо, по-свойски, и притянул к себе так, что их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Если я надену это чёртово кольцо, — прошипел он, глядя прямо в эти тёмные, бездонные глаза, — то это не будет значить, что я начну тебя слушаться. Это будет значить, что я официально получаю право орать на тебя при свидетелях. Буду спорить с каждым твоим решением. Буду портить твои идеальные планы. Буду приводить в дом таких же отбросов, как я, и учить их пить твой дорогой виски из горла. Я буду тем же ебанутым кошмаром, только теперь с юридическим статусом. Ты это понимаешь? Минхо не отводил взгляд. В его глазах вспыхнуло знакомое пламя — дерзкое, живое. — Я рассчитываю на это. Более того — я требую этого. Потому что без своего кошмара мне будет скучно. А скука, как ты не устаёшь мне напоминать, — это смерть. Джисон держал его ещё секунду, потом оттолкнул. Не сильно. Скорее, отпустил. Он повернулся к столу, к салфетке с кольцом. Взял его. Оно было тяжёлым. Солидным. Как обещание, которое не сломаешь. — Чёрное, — пробормотал он, рассматривая. — Без блеска. И молния внутри. Прям как на болиде. Ты, уёбок, даже в предложении руки и сердца не смог сделать что то без намёков на гонки. — Это не намёк, — сказал Минхо, возвращаясь на своё место, но не садясь. Он наблюдал. — Это суть. Мы — это гонка. Вечная, на пределе. Это наша стихия. Джисон покрутил кольцо в пальцах. Потом, не глядя на Минхо, надел его на безымянный палец правой руки. Оно село идеально. Как будто всегда там было. — Дерьмо, Мин, — объявил он, разглядывая свою руку. — Выглядит пафосно. Как у какого-нибудь мафиози из сериала. — Ты и есть мафиози, — заметил Минхо, и в его голосе прозвучало облегчение. Глубокое, всепоглощающее. — Только моя личная мафия. Однорукий бандит с дурным характером. — Да заткнись уже, — буркнул Джисон, но уголки его губ задёргались. Он поднял глаза. — Ладно. Контракт подписан. Скрепили слюной, буквально. Что теперь? Будем целоваться при луне? Потому что я предупреждаю — меня сейчас вырвет от избытка чувств. И не на пол, а прямиком в твой карман. Минхо наконец сел. Он выглядел… опустошённым. Но в хорошем смысле. Как после долгой, выигранной битвы. — Теперь, — сказал он, снова наполняя бокалы, — мы допьём это вино. Потом я отвезу тебя обратно на виллу. А там… там мы выясним, какие у тебя есть идеи насчёт нашего общего будущего. Кроме, разумеется, планов по уничтожению моей посуды и коррупции моих новых подопечных. — О, у меня идей выше крыши, — Джисон взял свой бокал и чокнулся с Минхо с таким звоном, что, казалось, стекло треснет. — Первое: переименовать «Нексус» во что-нибудь менее пафосное. Типа «Ярость» или «Хаос». Второе: устроить настоящие, боевые гонки между командами. Без правил. Ну, почти. Третье… — Третье, — перебил его Минхо, но без раздражения. С какой-то тёплой, терпеливой усталостью, — мы обсудим завтра. После того как ты протрезвеешь. И перестанешь рисовать в воздухе планы по захвату мира. — Да я не пьян! — возмутился Джисон, хотя голова у него уже приятно кружилась от вина, адреналина и всего этого безумия. — Я просто… вдохновлён. Муж, блять. Никогда не думал, что это слово вообще будет как-то ко мне относиться. Звучит дико. — Для меня тоже, — признался Минхо. Он смотрел на кольцо на руке Джисона, и его взгляд стал каким-то… мягким. Несвойственно мягким. — Но, кажется, это единственное безумие, в котором есть смысл. Они допили вино в тишине. Но это была не та тяжёлая, гнетущая тишина из больничной палаты или пустого дома. Это была тишина сообщников. Людей, которые сказали всё, что нужно. И теперь просто были вместе. С новыми правилами. С новым статусом. С тем же старым, вечным огнём между ними. Когда они вышли из ресторана, ночь уже полностью вступила в свои права. Море стало чёрным бархатом, усыпанным отражениями звёзд и далёких огней порта. Джисон, садясь в болид, случайно споткнулся о порог. Минхо, уже сидя за рулём, покачал головой и усмехнулся. — Осторожнее. Ты же теперь носитель семейных ценностей. — Это ты давай осторожнее, — огрызнулся Джисон, пристёгиваясь. — Вези нормально. А то я, как официальный муж, буду иметь право тебя отчитать. И, может, даже лишить чего-нибудь. Например, секса. Минхо завёл двигатель, и тихий гул заполнил салон. — Попробуй, — сказал он, и в его голосе снова зазвучал тот знакомый, опасный и манящий вызов. — Это будет новая интересная игра. Посмотрим, кто кого лишится первым. Машина тронулась, плавно скользя по серпантину. Джисон смотрел в окно на проплывающие огни, на тёмную массу моря. Он вертел рукой, ловил блики на чёрном кольце. Оно было неудобным. Непривычным. Как и всё, что связано с Минхо. Но, чёрт возьми, оно было его. И этот ебанутый, сложный, невыносимый человек рядом — тоже был его. Официально. По собственному желанию. По взаимному, идиотскому, безумному согласию. Он рассмеялся про себя. Тихим, счастливым смехом, которого не слышал от себя годами. — Чего? — спросил Минхо, не отрывая глаз от дороги. — Да так, — Джисон откинулся на сиденье, закрыл глаза. Улыбка не сходила с его губ. — Просто представил рожу твоего бати, если бы он узнал, на ком ты женился. Минхо ничего не ответил. Но Джисон увидел, как тень улыбки скользнула по его лицу, освещённому приборной панелью. — Тогда, — тихо сказал Минхо, — считай, что мы отомстили ему окончательно. Они ехали вниз, к вилле, к их общему будущему — ссорам, гонкам, тихим утрам и громким скандалам. К тому, что они сами выбрали. К самому долгому, самому сложному, самому важному заезду в их жизни. И для первого раза — для первого вечера в статусе не просто напарников, не просто любовников, а мужей — всё было более чем идеально. Потому что было честно. Потому что было по-ихнему. С сарказмом, с матом, с угрозами и с тем самым огнём, который ни один из них не променял бы ни на какую другую жизнь. Несколько месяцев спустя. Гараж «Нексус-Нео» гудел, как улей. Джеймс выцарапывал что то на бензобаке своего нового мотоцикла — уже не самодельного, а серийного, но доработанного до неузнаваемости. Мартин спорил с Чонином о каком-то алгоритме сцепления. Кенхо пытался поднять штангу, явно превышающую его возможности, под одобрительные крики остальных. В дверях появился Джисон. На нём были промасленные джинсы и старая футболка «Нексус», но на правой руке, поверх грязи и царапин, чётко выделялось широкое чёрное кольцо с искрой внутри. — Эй, щенки! — крикнул он, и в гараже наступила тишина. — Сбор у симуляторов через пять минут. Новый режим — «выживание». Если вылетите с трассы, будете мыть туалеты всю следующую неделю. Вместо губок — зубными щётками. Моими. Послышались смешки, недовольное ворчание, но все задвигались. Сынмин, стоявший у мониторов, фыркнул. — Ты откуда эту садистскую методику взял? Даже Минхо так не издевается. Джисон подошёл к нему, хлопнул по плечу. — Это, братан, не садизм. Это забота. Хотите стать чемпионами? Учитесь не вылетать. Всё просто. В этот момент в гараж вошёл Минхо. В идеальном тёмно-сером костюме, с планшетом в руках. Он только что вернулся с совета директоров. Его взгляд мгновенно нашёл Джисона, скользнул по его грязной футболке, по лицу, по кольцу. Ничто не дрогнуло в его выражении, но в глазах появилась та самая, едва уловимая искорка. — Хан, — позвал он ровным тоном. — Мне нужны твои подписи на документах по расширению академии. И, пока ты тут играешь в сурового тренера, наш юрист ждёт тебя для уточнения деталей брачного контракта. Раздел о том, кто платит за разбитые машины, требует твоей личной оценки. В гараже на секунду воцарилась мёртвая тишина. Все знали, конечно. Но слышать, как сам Ли Минхо публично упоминает «брачный контракт» в отношении Хана Джисона всё ещё было странно. Джисон обернулся, упирая руки в бока. — Опять бумаги? Я же сказал — пусть всё поровну будет. И если этот юрист ещё раз вставит пункт про «эмоциональную нестабильность одной из сторон», я ему его планшет в одно место засуну. Без смазки. Минхо вздохнул, но в его вздохе была театральность. — Он выполняет свою работу. А твоя работа — подписать и перестать пугать моих сотрудников. — Твоих? — Джисон оскалился, подходя ближе. Он остановился в сантиметре от Минхо, не обращая внимания на хихиканья в гараже. — Напомни-ка, кто тут по совладелец по документам? А? Чей логотип красуется на твоей идеально выглаженной груди? Минхо не отступил ни на миллиметр. Он наклонился чуть ближе, понизив голос так, чтобы слышал только Джисон: — Мой логотип. Как и ты. И если ты сейчас же не пойдёшь подписывать бумаги, я применю пункт 7а нашего личного контракта. О неповиновении. Джисон замер. Пункт 7а был их личной шуткой. И наказание по нему было… весьма своеобразным : наручники, ночь и отсутствие смазки. — Чёрт, — пробормотал он, но в его глазах вспыхнул азарт. — Ладно, иду, иду, тиран. Эй, вы! — он обернулся к команде. — Пока я отсутствую, не вздумайте бездельничать! Мартин, покажи им данные по новой аэродинамике! А то ведете себя как стадо баранов! Он пошёл за Минхо к выходу, на ходу вытирая руки о брюки. На пороге обернулся, поймал взгляд Джеймса. Тот смотрел на них с каким-то странным, задумчивым выражением. Не с завистью. С надеждой. — Чего уставился, зелёный? — крикнул Джисон. — Думаешь, когда-нибудь тоже найдёшь себе такого зануду? Мечтай! Таких, как он, больше не делают! Одного хватило, чтобы всю жизнь мне испортить! Он вышел, хлопнув дверью. В гараже на секунду повисла тишина, потом её нарушил Кенхо: — Пиздец. Они же реально любят друг друга. Жесть. Сынмин, не отрываясь от монитора, пробормотал: — Не «любят». Это слово для них слишком простое. Они… сформировали общее силовое поле. Как две чёрные дыры, вращающиеся вокруг друг друга. Всё, что попадает в них, либо разрывается на части, либо ускоряется до невероятных скоростей. — он посмотрел на молодых гонщиков. — Вам повезло. Вы попали в зону ускорения. Не упустите шанс. На улице, по дороге к офисному корпусу, Джисон догнал Минхо. — Напомни, что за пункт 7а? А то я забыл. — Не пизди. Ты ничего не забываешь, — отрезал Минхо, но замедлил шаг. — Особенно то, что касается твоей выгоды. — Ну допустим, — Джисон ухмыльнулся, засунув руки в карманы. Кольцо стукнуло о ключи. — Так что там? Какое наказание? Минхо остановился, повернулся к нему. На их частной аллее, скрытой кипарисами, никого не было. — Наказание, — сказал он тихо, — это моё полное и безраздельное внимание на ближайшие двадцать четыре часа. Без телефонов, без работы, без отвлекающих факторов. Только ты. И я. И всё, что из этого следует. Джисон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От предвкушения. — Звучит как пытка. Особенно часть «без работы». Ты же через час закипишь от необходимости проверить биржевые сводки. — Посмотрим, — сказал Минхо, и в его глазах было обещание. Обещание битвы, вызова, и чего-то такого, что не имело названия, но ради чего стоило жить. — Возможно, мне даже понравится. — Ага, конечно, — Джисон фыркнул, но шагнул первым по направлению к зданию. — Ладно, веди меня, рабовладелец. Подпишем твои бумаги. А потом… посмотрим, кто кого будет наказывать. Они пошли дальше — два силуэта, такие разные, но отбрасывающие одну общую, длинную тень. Ссора, страсть, вызов и это странное, новое чувство — не спокойствие, нет. Но уверенность. Что каким бы трудным ни был следующий поворот, они пройдут его вместе. На пределе. Как и всё остальное. И это было лучше любой победы на подиуме. Потому что это и была самая главная победа — победа над одиночеством, над прошлым, над самими собой. И выиграли они её не в идеальном пит-стопе или на сухом асфальте. Выиграли в грязи, крови, сломанных рёбрах и невысказанных словах. Выиграли по-своему. Как всегда.