Пока кровь стынет на тахометре

Вилла Ли Минхо, бывшая когда-то стерильным музеем, гудела, как раненый, но безумно счастливый зверь. Музыка — не та фоновая электроника, что любил Минхо, а агрессивный, давящий трэп-метал, смешанный с уличным хип-хопом — сотрясала стёкла в дорогих рамах. Воздух был густым от запаха дешёвого пива, дорогого виски, жареного мяса с углей (которые, к ужасу уборщиков, разожгли прямо на персидском ковре в гостиной) и всеобщей радости. Джисон, уже изрядно набравшийся, стоял на столе из полированного чёрного дерева, размахивая бутылкой текилы. На нём были только потрёпанные джинсы, а на груди красовалась кривая надпись маркером: «Собственность Ли Минхо. Не пытаться вернуть в случае утери — кусается». — И вот этот тихий ублюдок, — орал он, указывая бутылкой на Хёнджина, который с невозмутимым видом поправлял воротник рубашки, сидя на барном стуле. — Когда в Шанхае крысы Кана попытались заблокировать наш груз с запчастями, наш холодный принц тут же набрал три каких то номера. И знаете, что произошло? — Джисон сделал драматическую паузу, выпивая из горла. — На следующий день эти уёбки сами привезли наш груз с извинениями и букетом цветов! С букетом! Хёнджин, ты им что, фотки их любовниц, трахающихся с лошадьми показал? Хёнджин слегка улыбнулся, подняв свой бокал с виски. — Нечто подобное. Но с лошадьми — это уже перебор даже для меня. Были детали посерьёзнее. — Он экономит силы! — завопил Джеймс, пытавшийся закурить, сидя на плечах у Мартина. — Чтобы завтра на свадьбе выложиться по полной! За нашего ледяного волшебника! Все подняли стаканы «За волшебника!» Кихо, устроившийся на полу с ноутбуком на коленях, несмотря на вечеринку, вдруг поднял голову. — Говоря о волшебстве! Ставлю пять тысяч на то, что Минхо в первый же месяц не выдержит и попытается составить для Джисона расписание занятий сексом! С графиком и ключевыми показателями эффективности! — Ставлю десять тысяч, что Джисон в первый же день разобьёт вазу дороже ста тысяч в их новом доме! — тут же парировал Мартин, скинув с себя Джеймса. — Пари! — закричал Джеймс, неуклюже поднимаясь с пола. — Я ставлю на то, что они подерутся прямо во время медового месяца! И это будет не ссора, а полноценный рукопашный бой! Я даже место назову — балкон их виллы на Бали! — Слабак! — Феликс, уже давно снявший пиджак и галстук, с красными от смеха глазами, неуклюже качнулся на стуле. — Я ставлю двадцать тысяч, что Минхо к концу года начнет материться как сапожник! И это будет звучать смешнее, чем любой анекдот! — А я ставлю, — Бан Чан, до этого молча наблюдающий за всем из угла, наконец, подал голос, — что они проживут дольше всех нас. Потому что они — единственные сумасшедшие, которые нашли в другом идиоте свою недостающую половину. Даже если эта половина — откровенный пиздец для окружающих. На секунду воцарилась тишина, все переваривали слова. Потом Джисон спрыгнул со стола, подошёл к Бан Чану и обнял его, грубо, по-мужски. — Старый циник. Это самое умное, что я от тебя слышал. За это нужно выпить. ВСЕМ! ЗА НАС! ЗА ТО, ЧТО МЫ, УРОДЫ, ВЫЖИЛИ И НАШЛИ ДРУГ ДРУГА! Грохот поднятых бокалов и мужских пьяных криков был оглушительным. В этот момент Сынмин, сохранявший достоинство и сидевший с бокалом красного, вдруг поднял руку. — Вспомнил. Чанбин. — Он произнёс имя тихо, но музыка вдруг утихла — кто-то убавил звук. Все обернулись. — На той гонке в Сильверстоуне, помните? Дождь был как из ведра. Все на шинах «экстрим уэт». А у него на машине замигал датчик давления. Любой другой заехал бы в боксы. А он… — Сынмин усмехнулся, в его глазах была тёплая грусть. — Он по рации сказал, спокойно так: «Не мешайте. Я все посчитал. Проеду». И проехал. И выиграл. С проколотым передним колесом. Когда он зарулил в парк, эта покрышка держалась на честном слове и молитве. Наступила пауза. Не грустная. Светлая. — Он был гением, — кивнул Хёнджин. — Тихим, но абсолютным. Никогда не суетился. — Помните, как он Джисону тот подшипник подкинул? — оживился Феликс. — Когда Хан орал, что машина ведёт себя как корова на льду, а Бинни просто молча положил ему на инструментальный столик новую деталь и ушёл. Без слов. Джисон потом три дня пытался понять как он догадался. Хан хмыкнул, глядя в пол, потом поднял голову, глаза блестели. — Он всегда знал. Просто знал. Как двигатель дышит, как резина работает. Как будто слышал музыку в шуме мотора. — Он поднял бутылку. — За Бинни. За тихого гения, который был нашей семьёй. Чтобы там, где он сейчас… трассы были бесконечными, а машины — послушными. — ЗА ЧАНБИНА! Выпили. Помолчали. Потом Джеймс не выдержал: — Блядь, ну хватит грустить! Он бы сам нас послал, если бы увидел такие рожи! Он же ненавидел эту показушную драму. Кино, музыка. Кто за пультом? Давайте лайтовый трэп, я хочу танцевать столе, который стоит как мой дом. Музыка грянула с новой силой. И тут Джисон, поймав взгляд Хёнджина, который смотрел на огромный, подсвеченный бассейн за стеклянной стеной, оскалился. — Эй, рыжий! — крикнул он Феликсу. — Держись! И прежде чем кто-либо понял, что происходит, Джисон с разбегу прыгнул в бассейн. В одежде и с бутылкой текилы. Всплеск был мощным. Волна выплеснулась на террасу. — НАКОНЕЦ ТО! — завопил Джеймс. — ДЖИСОН, ТЫ ЛУЧШИЙ! Не долго думая, он разбежался и прыгнул следом. Мартин, как всегда расчётливый, просто вздохнул, снял очки, положил их аккуратно на стол и неожиданно шагнул в воду прямо в одежде. Кихо, хихикая, побежал к краю и сделал сальто. — МОЧИМ ВСЕХ! — вдруг скомандовал Бан Чан, и в его голосе прозвучала неожиданная, мальчишеская нотка. — Никто не уйдет сухим! Он подошёл к Хёнджину. Тот непонимающе поднял бровь. — Ты же понимаешь, что на мне рубашка от… — От Бриони, знаю, — Бан Чан ухмыльнулся и легко, но решительно поднял Хёнджина на руки. — Поставь на место, ты оху… Хёнджин не договорил. Бан Чан швырнул его в бассейн. Вслед за ним полетел Сынмин, который не успел даже вскрикнуть. Феликс, хохоча до слёз, прыгнул сам. Через минуту в огромном бассейне бушевала настоящая битва. Парни плескались, орали, смеялись, пытались утопить друг друга. Дорогая одежда превратилась в тряпки, причёски — в мокрые крысиные хвосты. Джисон, как триумфатор, взобрался на надувного лебедя, и начал орать песню похабного содержания. Хёнджин, выбравшись на бортик, отжимал полы своей убитой рубашки, но улыбка не сходила с его лица. Сынмин, отплыв в угол, пытался привести в порядок очки. Бан Чан устроил заплыв на скорость с Джеймсом и Мартином. Вода, огни, смех, крики — это был хаос. Тот самый, живой, тёплый, бесшабашный хаос, который когда-то ненавидел Ли Минхо. И который теперь, в его отсутствие, праздновал победу жизни над смертью, любви над расчётом, братства над одиночеством. Феликс, задыхаясь от смеха, вылез из воды к Хёнджину. — Ну что, Чан разорил тебя. Эта рубашка… — Стоила как твоя машина, — кивнул Хёнджин, но без тени сожаления. — Но вид того, как ты пытался плыть в носках… был бесценен. Внезапно музыка стихла. Все замерли, оглядываясь. На пороге террасы, в свете, падающем из гостиной, стоял Ли Минхо. В идеальном тёмно-сером костюме, с безупречной причёской. Он осмотрел поле битвы: мокрых, пьяных, счастливых людей в своём бассейне, лужи на полу, следы грязных ног на светлом камне, дым от углей, вьющийся к потолку. Его лицо было каменным. В бассейне воцарилась мёртвая тишина. Все ждали взрыва. Ледяного, уничтожающего гнева. Минхо медленно прошёл к краю бассейна. Остановился. Посмотрел на Джисона, который всё ещё стоял на лебеде, как капитан тонущего корабля. — Ты, — сказал Минхо ровным, негромким голосом, — пролил текилу на паркет из бразильского красного дерева. Он проходил антикварную реставрацию. Джисон, хоть и пьяный, почувствовал знакомый холодок по спине. Но сдаваться не собирался. — А… а что? Хочешь с меня бабки взыскать? Я немного не в состоянии, мистер коллектор. Минхо ничего не ответил. Он наклонился, поднял с пола полную бутылку пива. Всё ещё не сводя с Джисона ледяного взгляда, он потряс её, поднёс к крышке палец… И брызнул струёй пены прямо ему в лицо. Все засмеялись. Потом Минхо, не меняясь в лице, снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, снял часы, положил в карман пиджака. Расстегнул манжеты рубашки, закатал рукава и… шагнул в бассейн. В одежде. В дорогих итальянских туфлях. Тишина взорвалась восторженным рёвом, послышался свист. Джеймс захлёбывался от смеха, Мартин ошарашенно открыл рот, Хёнджин просто с улыбкой покачал головой, а Феликс закатился в истерике, хлопая руками по воде. Джисон, вытирая пену с лица, смотрел на Минхо, который теперь стоял по пояс в воде, его белая рубашка прилипла к телу, волосы растрепались. — Ты… ты мокрый, — констатировал Джисон с дурацкой улыбкой. — Гениальное наблюдение, — отрезал Минхо. — А теперь слезай с этого лебедя, пока я не решил проверить его плавучесть с тобой на борту. Но в его глазах не было гнева. Было странное, почти озорное сияние. Как будто он сбросил тысячелетнюю тяжесть. Как будто он наконец-то позволил себе быть не только Ли Минхо, но и просто человеком, который может позволить себе прыгнуть в бассейн в костюме за пару тысяч евро. Вечеринка после этого достигла нового, эпического накала. Минхо, к всеобщему изумлению, выпил пару стопок виски, не скривившись, и даже снизошёл до того, чтобы сыграть с Кихо в какую-то дурацкую видео-игру на гигантском экране (и, конечно, выиграл). Он не превратился в душу компании — это было бы слишком — но он был среди них. Не над, не в стороне. Среди. И это значило больше, чем любые слова. Под утро, когда первые лучи солнца стали окрашивать небо, на террасе воцарилось разгромленное, но мирное затишье. Кто-то спал на шезлонге, завернувшись в шторы, кто-то — прямо на полу. Минхо и Джисон сидели на ступеньках бассейна, ноги в воде. Мокрые, уставшие, молчаливые. — Муж, — вдруг хрипло пробормотал Джисон, глядя на предрассветную воду. — Завтра я стану твоим мужем. Звучит как приговор. — Пожизненный и без права досрочного освобождения, — кивнул Минхо, глядя в ту же даль. — Смирись. — А ты? — Я уже смирился. Ещё тогда, когда ты, пьяный, пытался починить мою кофемашину молотком. Я понял, что другого выхода нет. Только пожизненное заключение с тобой может хоть как-то компенсировать моральный ущерб. Джисон усмехнулся и плеснул в него водой. — Засранец. — Согласен, — Минхо не стал уворачиваться. Он повернулся к Джисону, его лицо в сером свете зари было усталым, но невероятно мягким. — Спасибо. — За что? За то, что разгромил твой дом? — За то, что оживил его, — поправил Минхо. — Он никогда не был домом. Это была крепость. Ты сделал его домом. Со всем этим шумом, грязью, дурацкими ритуалами и… людьми. Спасибо. Джисон смотрел на него, и ком подкатил к горлу. Он ненавидел эту сентиментальность, но сейчас она была вполне себе уместна. — Ладно, хватит. А то ещё расплачусь, и ты будешь всю жизнь мне это припоминать. — Не сомневайся, — Минхо встал, протянул ему руку. — Пошли. Тебе нужно хоть немного поспать. Завтра важный день. — Ага, — Джисон взял его руку, позволил поднять себя. — Главное — не проспать. — Не позволю, — пообещал Минхо, и в его голосе снова зазвучала та стальная нота, что предвещала новый, прекрасный, совместный день. *** Церемония проходила не в соборе и не в дворце. И даже не на роскошном курорте. Она проходила в ангаре «Нексус». Но не в рабочем гараже, залитом маслом и потом, а в центральном выставочном зале, который обычно использовали для презентаций новых болидов. Сегодня здесь не было машин. Было море цветов — не роз и лилий, а диких полевых, ярких, дерзких, похожих на взрыв красок. Их привезли по личному указанию Джисона. «Хватит этой похоронной белизны, — сказал он. — Хочу, чтобы пахло жизнью, а не смертью». Гости — странная, невероятная смесь миров. С одной стороны — элита: владельцы команд, спонсоры в безупречных костюмах, светские львицы в платьях от кутюр. С другой — команда «Нексус» в своих лучших кожаных куртках и джинсах, уличные друзья Джисона с татуировками и вызывающими взглядами, механики в чистой, но рабочей одежде. Между ними — семья Минхо (те, кто решил прийти, не испугавшись скандала) и несколько человек, похожих на профессоров из лучших университетов — старые наставники Минхо. Музыка — не орган и не струнный квартет. Живая группа играла сложный, эмоциональный пост-рок, где скрипка спорила с бас-гитарой, а ударные отбивали странный, захватывающий ритм. Это был саундтрек их истории — дерзкий, современный, полный контрастов. Когда появился Минхо, зал затих. Он шёл не с отцом — того не было. Он шёл один. В тёмно-синем костюме, цвета ночного неба, с тончайшей серебряной вышивкой, напоминающей трассу. На нём не было галстука. Рубашка — чёрная, с высоким воротником. Просто, но невероятно стильно. И невероятно по-человечески. Он выглядел спокойным, но в его глазах горела тихая, уверенная решимость. Он дошёл до импровизированной арки из стальных труб и цветов, остановился, повернулся к проходу. И заиграло нечто другое. Резкий, узнаваемый рифф электрогитары, переходящий в лихую, бесшабашную мелодию, узнаваемую каждым фанатом рока. Это была музыка выезда Джисона на гонках. Все из его мира заулыбались, зааплодировали, кто то засвистел. Светские гости выглядели озадаченными. И он появился. Джисон шёл не в смокинге. Он был в идеально сидящем чёрном пиджаке, но под ним — не рубашка, а чёрная плотная футболка. Джинсы — новые, тёмные, на ногах — не лакированные туфли, а чёрные высокие кожаные ботинки, в которых он, кажется, и родился. Его волосы были уложены, но одна прядь, как всегда, выбивалась. Он шёл не один. Справа от него — Сынмин, в своём первом (и, вероятно, последнем) строгом костюме, с видом человека, идущего на эшафот. Слева — Бан Чан, внушительный и серьёзный. Но самое главное — на лице Джисона не было привычной наглой ухмылки или хмурой сосредоточенности. Он шёл, глядя прямо на Минхо в конце зала, и его выражение было… беззащитным. И абсолютно счастливым. Он не обращал внимания на сотни глаз, на камеры. Он видел только его. Они встретились под аркой. Встали друг напротив друга, и зал замер. Казалось, вот-вот начнётся перепалка или обмен колкостями. Но Минхо просто протянул руку, а Джисон спокойно взял её. Их пальцы сплелись. Крепко. Как якорь. Церемонию вёл не священник и не регистратор. Её вёл Хёнджин. Он стоял перед ними с планшетом в руках, но смотрел не в него, а на парней, и его обычно сдержанное лицо светилось теплом. — Мы собрались здесь не для того, чтобы освятить союз двух идеальных людей, — начал он, и его голос, чистый и звонкий, пронёсся под сводами ангара. — Идеальных людей не бывает. Мы собрались, чтобы засвидетельствовать нечто более редкое и ценное: добровольное, осознанное решение двух очень несовершенных, сложных и упрямых людей соединить свои несовершенства в одно целое. Решение идти вместе, несмотря на то, что они из разных миров, говорят на разных языках и доводят друг друга до белого каления. Решение любить не вопреки, а из-за. Из-за этих различий. Из-за этой сложности. Он посмотрел на Минхо. — Ли Минхо, ты всегда жил по расчёту. Ты строил мир по чертежам, где каждая деталь должна была быть на своём месте. А потом появился он. — Хёнджин кивнул на Джисона. — И взорвал все твои чертежи. Ты готов принять этот взрыв, этот хаос, эту непредсказуемость как часть своей жизни навсегда? Готов ли ты не просто терпеть его, а видеть в его дикости источник силы, а в его прямолинейности — редкую честность? Минхо не колебался. Его голос прозвучал твёрдо и ясно, разносясь по залу: — Да. Готов. Более того — я этого требую. Без его хаоса мой порядок мёртв. Без его огня мой холод бессмысленен. Захватило дух даже у самых чопорных гостей. Хёнджин улыбнулся и повернулся к Джисону. — Хан Джисон. Ты всегда жил по инстинкту. Ты ломал правила, потому что не видел в них смысла. Ты доверял только тому, что можно потрогать и почувствовать на скорости. А потом появился он. — посмотрел на Минхо. — И показал тебе, что за хаосом может быть порядок, а за холодной логикой — стратегия, которая побеждает. Ты готов принять этот порядок, эту логику, эту, порой невыносимую, рассудительность как часть своей жизни навсегда? Готов ли ты видеть в его контроле не клетку, а карту, которая помогает не сбиться с пути? Джисон сглотнул. Он посмотрел на свои сплетённые с Минхо пальцы, потом поднял глаза. В них стояли слёзы. Он даже не пытался их скрыть. — Да, чёрт возьми, готов, — его голос хрипел, но был твёрдым. — Потому что без его чертежей мой хаос — это просто крушение. Без его стратегии моя скорость ведёт в никуда. Он… он мой штурман в этой ебутой гонке под названием жизнь. Даже если он конченый зануда. Тихий смешок прокатился по залу. Минхо сжал его пальцы сильнее. — Тогда, — сказал Хёнджин, откладывая планшет, — по традиции этого… уникального союза, вы не будете давать стандартные клятвы. Вы дадите свои. Начнёшь ты, Минхо. Минхо повернулся к Джисону, взял его вторую руку и посмотрел прямо в глаза. — Я, Ли Минхо, клянусь раздражать тебя каждый день своей педантичностью, — начал он, и в его голосе впервые зазвучала лёгкая, едва уловимая дрожь. — Клянусь пытаться втиснуть тебя в рамки, зная, что ты из них вывалишься. Клянусь читать тебе лекции о пользе планирования, когда ты захочешь действовать сломя голову. Клянусь быть твоим противником в каждом споре и твоим самым верным союзником в каждой реальной битве. Клянусь помнить, что твоё безумие — это не недостаток, а твой двигатель. И клянусь… никогда не пытаться его починить. Только направлять. Даже если для этого придётся самому научиться летать на одном крыле. В зале кто-то всхлипнул. Джисон сжал его руки так, что костяшки побелели. Теперь его очередь. — Я, Хан Джисон, — начал он, и первый раз в жизни его голос звучал так торжественно, — клянусь сводить тебя с ума своей непредсказуемостью. Клянусь ломать твои планы самыми идиотскими способами. Клянусь приносить в твой безупречный дом грязь, шум и этих, — он кивнул головой в сторону своих друзей, — конченых уродов. Клянусь злиться на тебя, когда ты будешь прав и клянусь слушаться тебя, даже когда буду орать, что не согласен. Клянусь быть твоей грубой силой, когда твоему уму понадобится кулак. И клянусь… напоминать тебе, что ты — человек. А не машина. Даже если для этого придётся самому научиться хоть немного думать головой. Слёзы текли по его щекам, он даже не вытирал их. Минхо смотрел на него, и его собственные глаза заблестели. Он медленно поднял руку, большим пальцем осторожно стёр слезу с щеки Джисона. Жест был настолько нежным, таким несвойственным ему, что у половины зала перехватило дыхание. — Кольца, — тихо сказал Хёнджин. Феликс, исполнявший роль «хранителя колец» (и этим невероятно гордившийся), подошёл с небольшой чёрной бархатной подушечкой. На ней лежали два кольца. Не парные. Каждое — уникальное по своему. Минхо взял одно. Оно было похоже на то, что он уже подарил — чёрное, с молнией внутри. Но тоньше и изящнее. И внутри, на внутренней стороне, была гравировка на корейском: «Мой хаос». — Я надеваю тебе на палец не обруч, а новый вираж, — сказал Минхо, его пальцы чуть дрожали, когда он надевал кольцо на палец Джисона. — Самый сложный и самый важный. Готов? — Всегда, — прошептал Джисон. Теперь Джисон взял второе кольцо. Оно было из светлого, матового титана. И в его центре была вставка — не драгоценный камень, а крошечная, идеально выполненная шестерёнка из чёрного сапфира. Внутри гравировка: «Мой порядок». — Я надеваю тебе на палец не цепь, а ключ зажигания, — сказал Джисон, продевая кольцо на палец Минхо. Его руки были твёрдыми, уверенными. — Заводи и поехали. Их руки снова соединились. Кольца сверкнули в свете софитов. — По законам этого ангара, этой трассы и их собственных безумных сердец, — громко объявил Хёнджин, и голос его дрогнул от эмоций, — я объявляю вас мужьями! Минхо, ты можешь… ну, ты знаешь, что делать. И Минхо, не отпуская его рук, шагнул вперёд. Он не просто наклонился. Он притянул Джисона за шею свободной рукой и их губы встретились. Это был не нежный, целомудренный поцелуй. Это был поцелуй-заявление. Глубокий, властный, полный всей той страсти, борьбы, боли и любви, что копились между ними годами. Джисон ответил с той же яростью, вцепившись пальцами в волосы Минхо, как будто боялся, что тот исчезнет. Зал взорвался. Не аплодисментами. Грохотом. Все вскочили, гости орали, свистели, стучали чем попало. Механики ревели, как медведи, светские дамы плакали в платочки, не обращая внимания на тушь, друзья Джисона вопили что-то неприличное. Это был не просто праздник. Это был триумф. Триумф любви над всеми условностями, над разницей в статусе, над прошлым, над болью. Когда они наконец разъединились, Джисон был пунцово-красным, а Минхо — бледным, но с двумя яркими пятнами на скулах. Они стояли, держась за руки, и смотрели на этот беснующийся зал, на своё странное, пёстрое, прекрасное племя. И тут раздался голос Джеймса, перекрывший весь шум: — НАЧИНАЕМ! Я открываю букмекерскую контору! Главный вопрос : кто кого первым заебёт в браке? Ставки принимаются! Смех стал оглушительным. Мартин тут же достал телефон: — Создаю групповой чат! Делайте ваши ставки, господа! Я ставлю на то, что Минхо уже через неделю начнет строить график семейных обязанностей! — Я ставлю на Джисона! — завопил Кихо. —На то, что через месяц он устроит гонки на газонокосилках на лужайке перед их домом! Феликс залез на стул. — Ставлю на ничью! Они заебут друг друга одновременно! Во время первого совместного выбора обоев! Даже самые чопорные гости не удержались — кто-то из спонсоров с улыбкой сказал что-то своему соседу, тот кивнул, достал блокнот. Бан Чан просто покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. Минхо и Джисон улыбаясь смотрели на эту суматоху, потом переглянулись. И в их глазах было одно и то же: вызов. Своего рода «ну, попробуй». И безмерное счастье. *** Банкет устроили прямо в ангаре. Убрали стулья, поставили длинные столы, накрытые грубыми чёрными и серыми тканями. Еда — не фуа-гра и устрицы, а нечто среднее между стейк-хаусом премиум-класса и лучшей уличной едой Сеула. Стейки толщиной в ладонь соседствовали с острыми куриными крылышками и дымящимися раменами в огромных пиалах. Бары работали в две смены: один — с элитным виски и авторскими коктейлями, второй — с пивом из крафтовых бочек и дешёвой, но любимой текилой Джисона. Это был полный апокалипсис для любого свадебного планировщика. И совершенство для тех, кто здесь собрался. Джисон, уже скинувший пиджак и расстегнувший ворот футболки, с кольцом, сверкающим на его пальце, носился между столами как ураган. Он обнимал механиков, хлопал по плечам спонсоров (те от неожиданности только мило улыбались), орал тосты на ломаном английском и беглом, матерящемся корейском. Он был в своей стихии — центре всеобщего внимания и всеобщего веселья. Минхо же стал другим. Он не превратился в душу компании — это было бы невероятно. Но его ледяная броня растаяла. Он стоял у своего стола, окружённый группой спонсоров и партнёров по бизнесу, но не говорил о слияниях и поглощениях. Он улыбался. Настоящей, не вымученной улыбкой, которая время от времени касалась его глаз. Он кивал, слушая какого-то старого механика, вспоминавшего первые гонки Джисона на картах и даже позволил Феликсу обнять себя за плечи, когда тот, уже сильно навеселе, попытался рассказать анекдот про двух гонщиков. Но взгляд Минхо постоянно находил Джисона. Следил за ним. И каждый раз, когда их взгляды встречались, в глазах Минхо вспыхивало что-то тёплое, приватное, только для них двоих. В какой-то момент Джеймс и Кенхо устроили импровизированные «гонки» на сигвеях, которые использовались для перемещения по огромному ангару. Под одобрительные крики они носились между столами, чуть не опрокидывая декорации. Минхо, увидев это, только вздохнул, но не остановил их. Он поймал взгляд старого, очень важного японского спонсора, который смотрел на это с недоумением и просто слегка пожал плечами, как бы говоря: «Что поделать, такая вот у меня семья». И спонсор, к удивлению, рассмеялся и сказал что-то своему переводчику, явно одобрительное. Когда музыка немного стихла, Сынмин неожиданно поднялся, постучав ножом по бокалу. Все затихли. Сынмин и тосты были вещами несовместимыми. Он стоял, нервно поправляя очки, его лицо было серьёзным. — Я не умею говорить красиво, — начал он, и голос его звучал чуть громче обычного. — Да и не буду. Я скажу как инженер. — он посмотрел на Минхо и Джисона, сидевших рядом за главным столом. — Когда в команду пришёл Джисон, все мои данные, все мои алгоритмы, вся моя логика сказали: это аномалия. Это сбой в системе. Коэффициент риска зашкаливает, вероятность успеха — ниже нуля. Его стиль вождения был… анти-инженерным. Он ломал все принципы. Он вводил переменные, которые нельзя было просчитать. Он сделал паузу, выпил глоток воды. — А потом мы начали выигрывать. Не благодаря его стилю, а из-за него. Он показывал данные, которые не могли показать наши датчики. Он находил пределы, о которых мы не догадывались. Он был живым, дышащим хаосом, который… оптимизировал нашу систему. Заставил её стать гибче, умнее, прочнее. — Сынмин повернулся к Минхо. — А ты, Минхо, был той системой. Которая смогла не сломаться под этим хаосом, а принять его, переработать и сделать своим главным активом. Вы — самое нелогичное, самое рискованное и самое гениальное инженерное решение, которое я когда-либо видел. Не союз противоположностей. Синтез. Создание нового материала, прочнее и лучше обоих исходных. За этот… синтез. За новую формулу победы. Все молчали, поражённые. Потом раздались не аплодисменты, а одобрительный гул — особенно от технического состава. Джисон смотрел на Сынмина широко открытыми глазами, потом рассмеялся и одобрительно показал ему большой палец. Минхо кивнул Сынмину с тем особым, уважительным выражением, которое он хранил для немногих. Енджун усмехнулась и хлопнула в ладоши, впервые показав свое присутствие здесь. Настало время первого танца. Все ждали, что будет — медленный вальс под классическую музыку или…? Но когда она заиграла, ребята засвистели. Звучала пронзительная, меланхоличная, но страстная баллада в стиле альтернативного рока, со скрипкой и хриплым вокалом. Песня о дорогах, скорости и о том, кто ждёт тебя на финише. Минхо поднялся, подошёл к Джисону, протянул ему руку. Тот, на секунду смутился (танцы точно не были его стихией), но всё же встал. Они вышли на небольшую площадку, расчищенную в центре. И они не танцевали вальс. Они просто стояли, обнявшись, слегка покачиваясь в такт музыке. Минхо положил голову на плечо Джисона, а тот прижался щекой к его волосам. Их глаза были закрыты. Они не делали это как обычные пары, не думали о позах. Они просто были. Два человека, нашедшие друг в друге покой посреди вечной гонки. Это был, возможно, самый неловкий и самый прекрасный танец в истории свадеб. Никто не смеялся. Все смотрели, затаив дыхание. Даже Джеймс вытирал глаза, прикрываясь рукавом. Когда песня закончилась, они разъединились не сразу. Потом Минхо отстранился, посмотрел на Джисона, и на его лице появилась та самая, редкая, нежная улыбка, которая могла растопить лёд. Он прикоснулся ладонью к щеке Джисона. — Пошли, — тихо сказал он. — Нас ждут. Но праздник только набирал обороты. Позже, когда большинство гостей разбрелись по залу, а молодые команды «Нексус-Нео» устроили соревнования по армрестлингу на главном столе, Минхо и Джисон оказались в относительном уединении у барной стойки. Джисон, облокотившись на стойку, смотрел на своё кольцо, поворачивая руку так, чтобы молния внутри ловила свет прожекторов. — Никогда не думал, — сказал он задумчиво, — что на моей руке будет что-то красивое. Обычно там кровь, ссадины или грязь. — Теперь будет и это, — Минхо стоял рядом, его плечо касалось плеча Джисона. Он тоже смотрел на своё кольцо. — Ну и грязь тоже. Не сомневайся. — Обещаешь? — Джисон повернулся к нему, его глаза блестели от алкоголя и от счастья. — Это единственное, в чём ты можешь быть уверен, — кивнул Минхо. Он наклонился, его губы почти коснулись уха Джисона, и он прошептал так, чтобы слышал только он: — Я даже сейчас скучаю по тебе. По тому, чтобы быть наедине. Со всей этой… тишиной. Джисон почувствовал как по спине пробежали мурашки. Не от холода. От предвкушения. — Скоро, — прошептал он в ответ. — Скоро все разойдутся. И тогда… — Тогда, — договорил Минхо, отстраняясь, но его взгляд был обещанием, полным огня и нежности, которого раньше в нём не было, — начнётся самая важная часть дня. *** Когда они наконец собирались уезжать с ангара, команда устроила им прощальный салют: все встали с двух сторон, подняв вверх зажжённые факелы из… ветоши, смоченной в моторном масле. Создали длинный, огненный коридор. И рев моторов — десятки болидов, мотоциклов и даже служебных машин одновременно дали по газам. Грохот был оглушительным, славным, абсолютно безумным. Это был их салют. Из огня, металла и свободы. Они ехали не на «Нексусе». На чёрном, ретро-автомобиле — «Ягуар E-Type», который Минхо приберёг для особых случаев. Водителя не было. Минхо сам сидел за рулём. Джисон — на пассажирском сиденье, сняв ботинки и закинув ноги на бардачок. Город проплывал за окном, тихий и сонный. Они молчали. Но это молчание было насыщенным, как густой воздух после грозы. В нём было всё: усталость, облегчение, и то тлеющее, мощное напряжение, что росло между ними с каждой минутой. Они приехали не в виллу и не в отель, а в пентхаус в новом, самом высоком здании Сеула, который Минхо купил и переделал специально для них. Лифт поднимался настолько быстро, что закладывало уши. Двери открылись прямо в гостиной. Панорамные стёкла от пола до потолка открывали вид на спящий город, усыпанный миллионами огней. Джисон вошёл первым, скинул пиджак на пол и прошёл к окну. — Ну, вот и всё, — сказал он, не оборачиваясь. — Поймал тебя. Официально. Обратного пути нет. Он услышал, как Минхо закрыл дверь лифта, как щёлкнул замок. Потом шаги. Твёрдые, уверенные. Минхо подошёл сзади, но не прикоснулся. Он стоял так близко, что Джисон чувствовал его тепло через одежду. — Обратный путь был только один, — тихо сказал Минхо. — И мы его прошли. Вместе. Осталась только дорога вперёд. Джисон обернулся. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Дыхание смешалось. — И какая она? — спросил Джисон шёпотом. — Не знаю, — честно признался Минхо. Его глаза бегали по лицу Джисона, по губам, по шраму на брови. — Но мы проедем её вместе. На максимальной скорости. И до конца. И тогда Минхо закрыл последний сантиметр между ними. Их первый поцелуй как обрученных был не таким как на свадьбе. Тот был показательным, страстным, для чужих глаз. Этот был… иным. Медленным. Исследующим. Полным тихого изумления, что это правда. Минхо водил губами по губам Джисона, словно заново узнавал их вкус — вкус вина, свободы и чего-то неуловимого, что было просто Джисоном. Джисон ответил не сразу, позволив ему вести. Потом его руки поднялись, вцепились в волосы Минхо, притянули его ближе, и поцелуй стал глубже, жарче, требовательнее. Они не рвали с друг друга одежду. Это было бы слишком просто, слишком по-старому. Минхо отстранился, его глаза были тёмными, зрачки расширенными. Он взял Джисона за руку и повёл его не в спальню, а дальше, в гостиную, к огромному дивану перед окнами. Он посадил его на край, сам встал на колени перед ним на толстый ковёр. — Мин… — начал Джисон, но Минхо положил палец ему на губы. — Тихо. Сегодня всё по-новому. Минхо снял с Джисона ботинки, носки, его движения были медленными, почти ритуальными. Потом его руки легли на пояс джинсов, расстегнули пуговицу, молнию. Он стянул их, помогая Джисону приподняться. Теперь Джисон сидел в одной футболке и боксёрах. Он чувствовал себя уязвимым, но не из-за наготы. Из-за этого взгляда. Взгляда, который видел всё и принимал. Минхо не торопясь провёл ладонями по его бёдрам, по шрамам от старых аварий, по напряжённым мышцам. Его прикосновения были тёплыми, уверенными. Он наклонился, прижался губами к внутренней стороне бедра Джисона, чуть ниже шрама. Поцелуй был лёгким, как дуновение, но от него всё тело Джисона содрогнулось, по коже побежали мурашки. — Минхо… — его голос сорвался на хриплый шёпот. Минхо поднял голову, посмотрел на него. — Я люблю твои шрамы, — сказал он просто, констатируя факт. — Каждый. Потому что они — часть тебя. И теперь они часть меня. Он вернул губы к его коже, теперь выше, к паху, вдоль линии боксёров. Его дыхание обжигало через ткань. Джисон закинул голову на спинку дивана, стиснув зубы, чтобы не застонать. Его руки впились в ткань. Минхо медленно, не отрывая взгляда от его лица, стянул боксёры. И наконец прикоснулся губами к его уже твёрдому, напряжённому члену. Не сразу взял в рот. Сначала просто провёл по всей длине снизу вверх, кончиком языка. Потом обхватил губами головку, медленно, позволяя Джисону почувствовать каждое движение, каждое прикосновение. Джисон не выдержал. Глухой стон вырвался из его груди. — Боже… Минхо… Тот ответил низким, одобрительным гулом, который отозвался вибрацией по всему телу. Минхо взял глубже, его руки легли на бёдра Джисона, не давая ему двигаться, полностью контролируя ритм. Он не спешил. Он растягивал каждое мгновение, каждое ощущение, как будто хотел запомнить навсегда каков Джисон на вкус, каков вблизи, каков, когда теряет контроль. Джисон трясся, его дыхание стало прерывистым, рваным. Он смотрел вниз, на темную голову Минхо между своих ног, на его плечи в белой, теперь уже мятой рубашке. Это зрелище было настолько нереальным, настолько не соответствующим всему, что он знал о Ли Минхо, что это сводило с ума. Холодный, расчётливый Минхо, на коленях перед ним, полностью отдающийся этому моменту, этому служению. — Я… я не могу… — простонал Джисон, чувствуя, как волна нарастает где-то в основании позвоночника. Минхо отстранился, оставив его на самой грани. Его губы блестели, глаза горели в полумраке. — Ты можешь, — сказал он хрипло. — Ты всё можешь. Со мной. Он встал, наконец снял свою рубашку, сбросил брюки. Его тело было знакомым — подтянутым, сильным, со своими шрамами. Но сейчас оно казалось другим. Более… доступным. Более его. Минхо наклонился, взял Джисона за подбородок, заставил посмотреть на себя. — Сегодня, — прошептал он, — ты принадлежишь мне. А я — тебе. Не как собственность. Как… территория. И мы исследуем каждую её часть. Согласен? Джисон мог только кивнуть, словно парализованный этим взглядом, этой новой, властной нежностью. Минхо достал откуда-то лубрикант (он, конечно, приготовил всё), выдавил себе на пальцы и снова опустился перед Джисоном, одной рукой отводя его ногу, открывая его. Его взгляд был прикован к лицу Джисона, когда он ввёл первый палец. Медленно, осторожно, наблюдая за каждой реакцией. Джисон вздрогнул, зажмурился, но не от боли. От интенсивности. От этой странной смеси полного контроля Минхо и абсолютной заботы. — Смотри на меня, — мягко приказал Минхо. — Я хочу видеть твои глаза. Джисон открыл их. И утонул в тёмной бездне его взгляда. Минхо двигал пальцем, добавлял второй, его движения были точными, выверенными, но в них не было холодности. Было знание. Знание его тела, как знают любимый инструмент. — Вот здесь, — прошептал Минхо, когда его пальцы нашли ту точку, от которой всё внутри Джисона вспыхнуло белым огнём. — Здесь — твой самый быстрый оборот. Твой личный рекорд. Джисон застонал, длинно и бесконтрольно, выгнувшись дугой. Минхо улыбнулся — крошечной, торжествующей улыбкой. Он продолжал, пока Джисон не задвигался на его пальцах и не начал умолять взглядом, жестом, всем телом. Только тогда Минхо подготовил себя и накрыл Джисона своим телом, встав между его ног. Он приподнялся на руках, снова поймал его взгляд. — Мой, — сказал он, и в этом слове не было собственничества. Было признание. Признание факта, чуда. — Твой, — выдохнул Джисон, обвивая его ногами за спину. — Всегда. Минхо вошёл. Не быстро. Не яростно. Медленно, неумолимо, давая Джисону время, чтобы принять каждый миллиметр, каждое ощущение заполненности. Когда он был полностью внутри, он замер, опустив голову на плечо Джисона. Его дыхание было горячим и неровным. Джисон чувствовал, как он дрожит — этот всегда контролирующий себя человек, дрожал. — Джисон… — его имя на устах Минхо прозвучало как молитва, как признание в самом страшном и самом прекрасном. — Я здесь, — прошептал Джисон, целуя его висок, в шею, чувствуя вкус его кожи. — Я никуда не денусь. Минхо начал двигаться. И это не был просто секс. Это был разговор. Глубокий, древний, на языке тел. Каждый толчок был вопросом и ответом. Каждое движение — клятвой. Минхо держал его, как что-то бесценное, но вкладывал в каждый толчок всю силу, всю страсть, всю ту ярость, которую так долго сдерживал. Он нашёл тот ритм, который сводил Джисона с ума — не слишком быстрый, но невероятно глубокий, точный, бьющий каждый раз в самое ядро его существа. Джисон отвечал ему всем телом, каждым стоном, каждым сжатием мышц. Он тянул его ближе, глубже, пытаясь стереть и без того несуществующую границу между ними. Он царапал ему спину, кусал плечо, не в силах сдержать животные, дикие звуки, вырывавшиеся из его горла. Мир сузился до этого дивана, до этого тела над ним, внутри него, до этих глаз, которые не отрывались от его лица. — Минхо… я не могу… я… — Можешь, — прерывал его Минхо, его голос был сдавленным от наслаждения, но твёрдым. — Держись. Лети со мной. Он ускорился. Его движения стали резче, отчаяннее. Он терял контроль, и в этом была самая большая победа Джисона. Видеть, как Ли Минхо, бог расчёта и порядка, разбивается на куски от наслаждения, которое даёт ему только он. — Я… я люблю тебя, — вырвалось у Джисона сквозь стиснутые зубы. Слова, которые он никогда не произносил. Но сейчас они были единственно возможными. — Чёрт возьми, я люблю тебя, Ли Минхо. В глазах Минхо что-то вспыхнуло. Что-то дикое, неконтролируемое, победоносное. Он наклонился, поймал его губы в поцелуе, глухом, влажном, полном того же признания. И в этом поцелуе, в этом последнем, безумном толчке, они сорвались вместе. Оргазм накрыл Джисона не волной, а взрывом. Белым, беззвучным, абсолютным. Он кричал в губы Минхо, его тело выгнулось, затряслось в конвульсиях наслаждения, такого сильного, что граничило с болью. И он чувствовал, как внутри него пульсирует и изливается Минхо, с тихим, сдавленным стоном, который был похож на рыдание облегчения. Они рухнули вместе. Минхо, не выходя, перевернул их на бок, не отпуская, не разрывая соединения. Они лежали, тяжело дыша, в лунном свете, падающем сквозь панорамные окна. Их сердца стучали в унисон, бешено, как после самой быстрой гонки. Джисон чувствовал, как по его щеке течёт что-то влажное. Он не сразу понял, что это слёзы. Слёзы абсолютного, немыслимого счастья. И когда он поднял глаза, он увидел, что по лицу Минхо тоже текут слёзы. Тихие, беззвучные. Минхо не смутился. Он просто притянул Джисона к себе, прижал его голову к своей груди, где сердце билось так же часто. — Не смейся, — прошептал он в его волосы, и в его голосе была та самая уязвимость, которую он никогда и никому не показывал. — Я и не собираюсь, — Джисон обнял его крепче, вжимаясь в его тело, чувствуя, как их кожа слипается от пота. — Просто… не ожидал. — Я тоже, — признался Минхо. Он откинулся, чтобы посмотреть на его лицо. Его пальцы осторожно вытерли слёзы с щёк Джисона. — Никогда не думал, что смогу так… чувствовать. Что захочу так чувствовать. Они лежали молча, постепенно возвращаясь в реальность. Минхо наконец вышел из него, неловко, и тут же притянул его обратно, как будто не мог вынести и секунды разлуки. Он поднял с пола свою скомканную рубашку, нежно вытер ею Джисона, потом себя. — Пойдём в душ, — сказал он, но не двигался. — Через минуту, — пробормотал Джисон, уже засыпая у него на груди, в тепле его тела, под мерный стук его сердца. Минхо не настаивал. Он просто лежал, гладя волосы Джисона, глядя на огни города за окном. Он думал о гонках, о скорости, о том адском, прекрасном моменте, когда ты выходишь на прямую и тахометр упирается в красную зону, а мир превращается в размытую полосу. Он думал о том, что с Джисоном он прожил не одну такую прямую. И падал не раз. И поднимался. И теперь… теперь была тишина. Не пустая. Полная. Тишина после финиша. Когда ты знаешь, что выиграл не просто гонку. Выиграл всё. Он посмотрел на Джисона, который уже спал, его лицо было спокойным, без привычной агрессии или боли. Таким Минхо видел его редко. И таким хотел видеть всегда. Он наклонился, коснулся губами его лба и чуть слышно прошептал: — Спи, мой хаос. Я здесь. Я никуда не денусь. И в эту ночь, под безразличными огнями чужого города, в своей новой, общей крепости, Ли Минхо, наконец, позволил себе просто быть. Не стратегом, не гением, не наследником империи. Мужем. Человеком, который любит и любим. Это было страшнее любой гонки. И прекраснее любой победы. Потому что настоящая победа — это не когда ты первый пересекаешь черту. А когда ты понимаешь, что самый важный человек в твоей жизни ждёт тебя за ней. И будет ждать всегда. *** Джисон проснулся от того, что в глаза бил яркий солнечный свет. Он лежал на боку, прижатый спиной к тёплой, твёрдой груди. Рука Минхо была тяжёлой и тёплой на его животе. Их ноги переплелись. Он медленно повернул голову. Минхо спал. Его лицо в свете утра было молодым, беззащитным. Длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. Он храпел. Совсем чуть-чуть. Джисон никогда этого не слышал. Он лежал и смотрел. Смотрел на этого человека, который был его противником, его тюремщиком, его спасителем, его партнёром, его мужем. И чувствовал в груди нечто огромное, бесформенное и тихое. Это была не страсть. И не ярость. Это было… принятие. Как будто все детали сложного механизма наконец встали на свои места, и весь мир затих, работая идеально, без скрежета. Минхо пошевелился, его рука на животе Джисона сжалась. Он открыл глаза. Сначала сонные, незащищённые. Потом осознание вернулось в них, и они стали тёплыми, узнающими. — Утро, — хрипло сказал он. — Утро, муж, — усмехнулся Джисон. Минхо не ответил. Он притянул Джисона ещё ближе, прижался лицом к его шее, вдохнул. — Пахнешь мной, — констатировал он. — А ты — мной. Мы теперь воняем друг другом. — Придётся смириться. Они полежали ещё, пока солнце не поднялось выше и не стало припекать. Потом Минхо осторожно высвободился, встал. Он был голым, и утренний свет освещал его тело, подчёркивая мышцы, шрамы. Джисон смотрел, не скрывая восхищения. — Идём, — сказал Минхо, протягивая ему руку. — Позавтракаем. У меня сегодня планы на нас. Джисон взял его руку, позволил поднять себя. — Какие ещё планы? Медовый месяц? Бали? Мальдивы? Минхо улыбнулся, ведя его в ванную. — План первый: душ. Вместе. Чтобы сэкономить воду. План второй: завтрак. Я приготовлю. План третий: вернуться в постель и нарушить все планы на оставшийся день. — О, — Джисон оскалился. — Мне нравится третий пункт. Особенно часть про нарушение планов. Под струями горячей воды они снова стали просто двумя телами — мылили друг другу спины, целовались под водой и неуклюже смеялись. Было просто. По-человечески просто. За завтраком (Минхо действительно приготовил его сам — простые тосты с авокадо и яйцо-пашот, что было для него кулинарным подвигом) Джисон спросил: — И что дальше? После сегодняшнего нарушения планов. Минхо отпил кофе, посмотрел на него через стол. — Дальше — жизнь, Джисон. С её гонками, ссорами, победами, поражениями. С «Нексусом», с нашей академией, с этими идиотами, которых мы называем друзьями. С тобой, вечно портящим мне настроение. Со мной, вечно пытающимся тебя контролировать. — он поставил чашку. — Дальше — всё. Просто теперь… вместе. Джисон смотрел на него, на этого невероятного человека в свете утреннего солнца, с каплей кофе на губе и серьёзным выражением лица. И он понял, что Минхо прав. Не было никакого «долго и счастливо». Будет долго и сложно. Будет больно, страшно, яростно. Но будет вместе. И в этом «вместе» будет больше счастья, чем во всех сказках мира. Он протянул руку через стол, накрыл своей ладонью руку Минхо. Кольца столкнулись с тихим звоном. — Тогда поехали, — сказал Хан Джисон. — Вместе. До конца. И за окном, над просыпающимся городом, наступал новый день. Первый день их вечной гонки. Где противником была сама жизнь, а призом — каждое мгновение, прожитое рядом. Пока кровь стынет на тахометре, пока моторы остывают, а сердца продолжают биться в унисон. Пока не закончится дорога. А она, кажется, только началась.