Book One: Between Hatred and You

Гулкая тишина зала после ухода Йеджи казалась Рюджин громче любой музыки. Она стояла, вцепившись в банку с энергетиком так, что алюминий поддался с тихим хрустом, и сладковатая жидкость потекла по ее пальцам. Она этого не чувствовала. «Я беременна. Это твое». Слова отдавались в ее черепе, как удары молота. Каждое — четкое, неумолимое. Она пыталась найти ложь в глазах Йеджи, в ее голосе. Но нашла только леденящий, чистый ужас, прикрытый тонким слоем показного спокойствия. Йеджи не шутила. Она ненавидела Рюджин слишком сильно, чтобы придумать такую жестокую и нелепую ложь. Ребенок. Мой ребенок. Внутри нее. Мысль была настолько чужеродной, настолько невозможной, что Рюджин почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она никогда не думала о детях. Ее собственная жизнь была предупреждающим знаком: не рожай, если не можешь дать ничего, кроме боли. Она была грубой, злой, испорченной. Она едва справлялась с собой и с Юной. А теперь… ребенок? Паника, острая и кислая, поднялась в горле. Она хотела убежать. Вырваться отсюда, напиться до потери пульса и забыть, как страшный сон. Но ноги не слушались. Потому что там, где паника, уже пробивалось что-то другое. Что-то древнее и неоспоримое. Тихий, настойчивый голос альфы в самой глубине ее существа, который рычал: Мое. Мое семя. Мое продолжение. Защитить. Она ненавидела этот голос. Ненавидела себя за то, что он вообще существует. Но заглушить его было невозможно. — Рюджин? С тобой все нормально? Ты выглядишь так, будто виде́ла призрака. Юна подошла к ней, ее сияющее лицо стало озабоченным. За ней, на почтительной дистанции, стояла Лия, заламывая пальцы. — Отвали, — прошипела Рюджин, отстраняясь от сестры. Ей нужно было воздуху. Нужно было думать. — Просто… плохо. Ухожу. — Подожди, я с тобой… —Я сказала, одна! — ее голос сорвался на крик, заставив пару ближайших танцоров обернуться. Она видела, как взгляд Юны наполнился болью и обидой, но не могла остановиться. Ее мир трещал по швам, и она не хотела никого рядом. Особенно не хотела, чтобы Юна что-то заподозрила. Она выбежала из спортзала на холодную парковку. Морозный воздух обжег легкие, но не прочистил сознание. Она шла, не разбирая дороги, куда-то в сторону промзоны, где было темно, тихо и где она могла наконец остаться наедине со своим крахом. Что делать? Что, черт возьми, делать? Варианты, которые она так легко отбросила в лицо Йеджи — «сотри это» — теперь казались не такими простыми. Мысль о том, что где-то внутри этой надменной омеги что-то растет, что-то, несущее в себе ее черты, ее гены… это вызывало не только ужас, но и странное, извращенное любопытство. А потом — приступ ярости. На себя. На Йеджи. На весь мир. Она вспомнила взгляд Йеджи. В нем не было торжества. Только страх и вызов. «Нам нужно решить». Как будто они могли что-то решить вместе. Как будто они были партнерами, а не врагами, случайно создавшими катастрофу. Ее телефон завибрировал. Сообщение от Юны: «Прости. Волнуюсь за тебя. Где ты?» Рюджин выключила телефон. Потом еще одно сообщение, уже от Жизели: «Чанбин видел, как ты кричала на Юну. Все ок?» Она зарычала от бессилия. Ей не нужна была их забота. Ей нужны были деньги. Квартира. Стабильность. Вещи, которых у нее никогда не было и не будет. А теперь ей нужно было все это вдвойне? Для… ребенка? Она остановилась под фонарем на пустынной улице, глядя на свое отражение в луже — бледное, искаженное гримасой ярости и страха. Она была никем. Нищей альфой с разбитой жизнью. И теперь она должна была нести ответственность за еще одну жизнь? С Хван Йеджи, из всех людей на свете? Это была шутка. Злая, божественная шутка. --- Йеджи молча сидела в машине, пока Хёнджин вез ее домой. Феликс, сидевший сзади, пытался вести светскую беседу, но вскоре замолчал, уловив напряжение. Йеджи смотрела в окно, но видела не огни города, а лицо Рюджин в момент, когда та осознала. Этот чистый, неприкрытый шок. Этот страх, зеркальный ее собственному. В каком-то извращенном смысле, это было облегчением. Она не одна в этом кошмаре. — Йеджи, — тихо сказал Хёнджин, уже подъезжая к их дому. — Что случилось там, в углу, с Шин? Йеджи вздрогнула. Она знала, что брат видел. И знала, что не сможет солгать ему в глаза. Не полностью. —Мы поговорили, — ответила она, выбирая слова с осторожностью сапера. — О последствиях той вечеринки у Бан Чана. Хёнджин резко повернул голову, его альфа-аура на мгновение стала острее. —Она что, угрожала тебе? Если она посмела… —Нет, — быстро пресекла Йеджи. — Не угрожала. Все наоборот. Я… я сообщила ей новость. Которая касается нас обеих. Она видела, как его пальцы сжали руль. —Какую новость? — его голос стал опасным, низким. Йеджи закрыла глаза. Она не могла сказать все. Но не сказать ничего — тоже было невозможно. Хёнджин был ее братом, ее защитником. Он почует правду рано или поздно. —Я беременна, — прошептала она так тихо, что почти не было слышно. В машине повисла мертвая тишина. Даже Феликс на заднем сиденье перестал дышать. Хёнджин медленно, очень медленно припарковался у подъезда и выключил двигатель. Он не оборачивался. —Повтори, — попросил он, и в его голосе не было ни злости, ни укора. Была ледяная, сковывающая пустота. — Я беременна, — повторила Йеджи громче, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Она ненавидела себя за эту слабость. Хёнджин ударил ладонью по рулю. Резкий, громкий звук заставил всех вздрогнуть. —Черт! Черт, Йеджи! Как?.. Кто?.. — он обернулся, и его лицо было искажено болью и гневом. — Это она? Эта… эта Шин? Йеджи молча кивнула, глядя в пол. Хёнджин зарычал, настоящим, животным рыком альфы, чью семью задели. Он рванул дверь, выскочил из машины и начал метаться по тротуару, сжимая и разжимая кулаки. —Я убью ее. Я найду эту мразь и разорву на куски. Она посмела… посмела коснуться тебя, запачкать тебя, и теперь… черт! — Хёнджин, остановись! — крикнула Йеджи, выходя из машины. Ее собственный голос дрожал, но в нем прозвучала та самая сталь, которая делала ее Хван Йеджи. — Это не только ее вина. Я была там. Я не сопротивлялась. Это была… ошибка. Ошибка на двоих. — Ты не могла… ты бы не… — он подошел к ней, его глаза бешено блестели. — Она тебя напоила? Подмешала что-то? Скажи, что она тебя заставила, и я… — Нет, — перебила Йеджи. Она вспомнила свое собственное желание в ту ночи, смутное, пьяное, но свое. — Не заставляла. Мы оба были не в себе. И теперь мы оба в дерьме. Феликс осторожно вышел из машины, его лицо было бледным от шока. —Йеджи… я… я не знал. Ты в порядке? Она фальшиво улыбнулась ему. —Нет, Феликс. Я не в порядке. И, боюсь, мне придется отменить наши планы на совместное обучение. На неопределенный срок. Хёнджин схватился за голову. —Отец… он узнает. Он убьет не ее, а тебя, Йеджи. Он вычеркнет тебя из завещания, из семьи… Он… — Знаю, — тихо сказала Йеджи. Это был ее самый большой страх. Потерять все, ради чего она старалась. Быть изгнанной. — Поэтому никто не должен знать. Пока. Кроме вас двоих. И… нее. — Что ты собираешься делать? — спросил Хёнджин, наконец немного остыв. Его гнев сменился глубокой, леденящей тревогой. — Я не знаю, — призналась Йеджи, и в этих словах была вся ее беспомощность. — Мы договорились встретиться завтра. Обсудить… варианты. — Варианты? — Хёнджин фыркнул. — Какой вариант может быть с такой, как она? Она тебя бросит, Йеджи. Оставит одну со всеми проблемами. «Ничего не решай без меня. Поняла? Ничего». Слова Рюджин, грубые, но четкие, прозвучали в памяти. —Не знаю, — повторила Йеджи. — Но завтра я узнаю. Они поднялись в квартиру. Феликс, все еще шокированный, пообещал хранить тайну и ушел, бросив на Йеджи полный сочувствия взгляд. Хёнджин ходил по гостиной, как раненый зверь. Йеджи ушла в свою комнату, закрылась и прислонилась к двери. Ее руки снова легли на живот. Теперь об этом знали еще двое людей. Тайна переставала быть только ее. Это было страшно, но и как-то легче. Она подошла к столу, достала блокнот и начала писать. Не план. Просто мысли. «Варианты». Слово выглядело таким беспомощным на бумаге. 1. Оставить. (Инстинкт говорит «да». Разум кричит «нет».) 2. Аборт. (Хёнджин за. Рюджин, кажется, тоже. Почему же мне так страшно об этом думать?) 3. Отдать после родов. (Кому? Не семье. Приют?) Каждый пункт казался невозможным. Невыполнимым. Она отложила ручку и посмотрела на телефон. Завтра она напишет Рюджин. Нейтральное место. Кафе? Нет, слишком публично. Парк? Слишком холодно и безлюдно, это может спровоцировать конфликт. Она вдруг осознала, что думает об этом, как о деловой встрече. Как будто они будут обсуждать не ребенка, а слияние двух компаний, которое ни одна из сторон не желает. Горькая усмешка сорвалась с ее губ. Возможно, так оно и было. Слияние двух враждующих кланов, двух непримиримых миров. Результатом которого стало это маленькое, нежеланное, но уже существующее «нечто». Она легла в кровать, но сон не приходил. Она думала о Рюджин. Где она сейчас? Что делает? Пьет, чтобы забыть? Плачет? Злится? Йеджи не хотела ее жалеть. Она хотела ненавидеть ее так же чисто и яростно, как раньше. Но теперь ненависть была испачкана. Связана страхом, ответственностью и этой чудовищной, биологической связью. Завтра. Все решится завтра. А пока она лежала в темноте, прислушиваясь к тишине внутри себя, пытаясь уловить хоть какой-то знак, хоть какое-то чувство, кроме всепоглощающего страха. И где-то на другом конце города, Рюджин, сидя на холодных ступенях заброшенного цеха, смотрела на свои потрескавшиеся от грязи и нервов руки и думала ровно о том же.