Book One: Between Hatred and You

Библиотека в понедельник утром была почти пуста. Тишину нарушало лишь мерное жужжание компьютеров и редкие шаги библиотекаря. Йеджи пришла сюда за тишиной и за учебниками по макроэкономике, которые нельзя было взять в электронном виде. Еще она надеялась, что упорядоченные ряды стеллажей и запах старой бумаги помогут упорядочить хаос в ее голове. Она стояла в проходе между высокими полками с экономической литературой, на цыпочках пытаясь достать с верхней полки потрепанный том. В этот момент кто-то резко толкнул сзади тяжелую тележку с книгами. Йеджи едва успела отпрыгнуть, прижавшись к стеллажу, а тележка с грохотом врезалась в полку прямо на том месте, где только что стояла ее нога. — Эй, осторожнее! — вырвалось у нее, сердце бешено заколотилось от испуга. Из-за тележки появилась фигура в темной униформе работника хозяйственной службы, с шапкой, низко надвинутой на лоб. Но Йеджи узнала ее мгновенно — по резким движениям, по запаху дыма, въевшемуся в ткань, и по тому, как та замерла, увидев ее. Рюджин. Она была здесь на подработке. На мгновение они просто смотрели друг на друга, словно два оленя, застигнутые в свете фар. Натянутое спокойствие последних дней треснуло, как тонкий лед. — Проходи, не загораживай проход, — первой нарушила молчание Рюджин, ее голос был низким и хриплым от усталости. Под глазами у нее были густые, синеватые тени. Она отвернулась и начала грубо сгружать книги с тележки на нижнюю полку. Йеджи, все еще прижатая к стеллажу, почувствовала прилив раздражения. — Ты чуть не переехала мне ногу. «Прости» обычно говорят в таких случаях. — Прости, — безжизненно бросила Рюджин, даже не глядя на нее. — Довольна? Теперь проваливай. Мешаешь работать. Ее равнодушие обожгло Йеджи сильнее, чем привычная злоба. В нем было что-то от того утра после вечеринки — опустошенное, безразличное. Йеджи вдруг с острой ясностью осознала, что Рюджин не просто ненавидит ее. Рюджин измотана. Измотана этой ситуацией, работой, жизнью. И ее присутствие было лишь еще одним камнем в и без того тяжелой ноше. Йеджи сделала шаг вперед. — Почему ты здесь работаешь? В такое время? Рюджин резко обернулась. — О, извини, ваше высочество, не знала, что мне нужно отчитываться перед тобой за свой график. Университет платит. Мне нужны деньги. Все просто. — Но сессия скоро, — не сдавалась Йеджи, сама не понимая, зачем лезет. — Как ты собираешься учиться? Глаза Рюджин вспыхнули знакомым, ядовитым огнем. — А тебя это волнует? Серьезно? Ты что, моя социальная работница? — Она презрительно фыркнула. — Не переживай за мою учебу. Я как-нибудь выкручусь. Как всегда. Йеджи сжала пальцы на корешках книг, которые держала на груди. Она видела, как дрожат руки Рюджин, когда та таскает тяжелые фолианты. Видела, как она украдкой потерла поясницу. Это был не героизм. Это было отчаянное выживание. — Послушай, — начала Йеджи, голос стал тише. — Я не хочу ссориться. Просто… я не знала, что все настолько плохо. Рюджин замерла с книгой в руках. Потом медленно повернулась к ней. В ее взгляде не было ни злобы, ни насмешки. Была лишь усталая, беспощадная правда. — Угадай что, Хван? У тебя есть проблемы: беременность от того, кого ненавидишь, строгий папа, страх будущего. У меня есть все это же, плюс долги отца, пьяная мать в другом городе, сестра, которую нужно кормить и одевать, аренда, которую нечем платить, и эта работа, на которую я встаю в пять утра, чтобы успеть на первую пару. Так что да, Йеджи. Все «настолько плохо». И твое внезапное просветление сейчас — последнее, что мне нужно. Она швырнула последнюю книгу на полку с таким грохотом, что где-то вдалеке библиотекарь цыкнул: «Тише!» Йеджи стояла, словно парализованная. Слова Рюджин падали на нее, как удары. Она думала только о своем стыде, своем страхе, своем неудобном положении. Она не позволила себе подумать, что для Рюджин эта катастрофа ложится на уже существующую, куда более тяжелую. — Я… я не знала, — глупо проговорила она. — Конечно, не знала, — Рюджин схватила ручку пустой тележки. — Потому что твой мир вращается вокруг тебя. Можешь вернуться в его центр. Дело сделано. Она толкнула тележку и пошла прочь, но вдруг остановилась, не оборачиваясь. — И да. Насчет твоего вопроса. Чтобы успеть на работу, учебу и еще на подработку вечером в баре, я почти не сплю. Так что если наш… плод, будет недополучать чего-то из-за моего стресса и усталости, можешь добавить это в свой список претензий ко мне. Она ушла, оставив Йеджи одну в проходе между стеллажами. Грохот колес тележки затих вдалеке. Йеджи медленно опустилась на ближайший стул у стола для чтения. Книги выпали у нее из рук на стол с глухим стуком. Она чувствовала себя ужасно. Унизительно. Маленькой и эгоистичной. Рюджин была права. Весь ее внутренний диалог был о ней: ее страхи, ее будущее, ее комфорт. Даже когда она писала о токсикозе, она ждала поддержки. Она не спросила ни разу: «А как ты?» Но Рюджин не просила жалости. Ее монолог был не криком о помощи, а очередной стеной, возведенной между ними. Стеной из усталости, горечи и презрения к самой себе. «Посмотри, какая я нищая и несчастная, и отстань» — вот что она на самом деле сказала. Йеджи закрыла глаза. Внутри все переворачивалось, но теперь это была не тошнота. Это было стыд и какое-то новое, щемящее чувство. Не симпатия. Не сожаление. Что-то вроде… признания. Признания того, что ее соперница, источник всех ее бед, была не просто грубой альфой. Она была выживающей. И выживала с отчаянной, свирепой силой, которой Йеджи у себя не знала. Она подняла взгляд и увидела забытую Рюджин перчатку для работы, валявшуюся на полу рядом со стеллажом. Дешевая, потертая, с дыркой на указательном пальце. Йеджи колебалась секунду. Потом резко встала, подняла перчатку и сунула ее в карман. Она не отнесет ее. Нет. Это было бы жестом, который Рюджин истолковала бы неправильно. Но и выбросить ее сейчас она тоже не могла. Она собрала свои книги и медленно пошла к выходу. План учиться рассеялся. В голове гудели слова Рюджин. «Плод». Она сказала «наш плод». Не «твой ребенок». Не «это». «Наш плод». И в своем гневном оправдании она сказала «если наш плод будет недополучать». Йеджи остановилась у больших стеклянных дверей библиотеки, глядя на серый университетский двор. Впервые за все время она с предельной ясностью поняла одну вещь: они не просто две девушки, связанные нежелательной беременностью. Они были двумя полюсами одного кризиса. И если один полюс рухнет под давлением, рухнет все. Ей нужно было что-то делать. Не для Рюджин. Не из жалости. А потому что их катастрофа, их «плод», их невыносимая ситуация требовала, чтобы они обе стояли на ногах. Хотя бы пока. Она вышла на холод, плотнее закутавшись в шарф. В кармане ее пальто лежала шершавая, чуждая перчатка, напоминание о другом мире, который теперь навсегда стал частью ее собственного. Мире, где не до сантиментов, где выживают, а не живут. И ей предстояло найти в себе силы существовать в обоих мирах одновременно.