Book One: Between Hatred and You

Неделя после визита в клинику «Оазис» пролетела в странном, размытом состоянии. Распечатка УЗИ лежала в самом потаенном отделении сумки Йеджи, но она чувствовала ее присутствие постоянно, как тайную, жгучую эмблему. Этот крошечный, нечеткий силуэт с мигающей точкой сердца стал фактом, который уже нельзя было отодвинуть в сторону как абстрактную «проблему». И этот факт начал менять все, как кислота, медленно разъедающая привычные границы. Йеджи ловила себя на том, что во время лекций ее рука непроизвольно ложится на живот. Не в приступе тошноты, а просто так, как бы проверяя, напоминая себе. Она начала замечать вещи, на которые раньше не обращала внимания: острый запах химии из лаборатории в другом крыле стал невыносимым, заставляя ее искать обходные пути. Громкие, внезапные звуки заставляли вздрагивать и инстинктивно съеживаться, будто пытаясь защитить что-то внутри. Но самое странное было то, как изменилось ее восприятие Рюджин. Вернее, не изменилось, а приобрело новые, мучительные грани. Они продолжали занятия. Договор оставался в силе. Но теперь, когда Рюджин, хмурясь, вникала в формулы или просила объяснить термин еще раз, Йеджи видела не просто дерзкую, неотесанную альфу. Она видела того, чьи гены были вплетены в тот самый мигающий огонек на распечатке. Эта мысль была настолько абсурдной и подавляющей, что временами у Йеджи перехватывало дыхание. Однажды, когда Рюджин, уставшая, потерла переносицу, оставив на коже чернильное пятно от ручки, Йеджи вдруг с острой ясностью подумала: А у него будут такие же густые брови? Такая же привычка хмуриться, когда сосредоточена? Она тут же отогнала мысль, чувствуя прилив стыда и раздражения на саму себя. Но она возвращалась. Ненавязчиво, как назойливая мелодия. Рюджин, со своей стороны, тоже вела себя иначе. Она стала менее взрывной. Ее колкости, хоть и не исчезли полностью, потеряли былую ядовитую остроту, стали больше похожи на ритуальное бормотание. Иногда, когда Йеджи особенно бледнела или надолго замолкала, Рюджин исподлобья бросала на нее быстрый, оценивающий взгляд, но ничего не говорила. Молчание между ними стало не просто отсутствием слов, а новым языком, полным невысказанных вопросов и общих, пугающих знаний. Перелом случился в пятницу. Йеджи должна была встретиться с Феликсом и Хёнджином в кампусе, чтобы обсудить проект. Она вышла из корпуса и направилась к скамейкам у пруда, как вдруг ее нагнала Юна. — Хван Йеджи! Подождите, пожалуйста! Йеджи обернулась. Юна была взволнована, ее глаза блестели. — Простите, что беспокою, но… вы не видели Рюджин сегодня? Она не вышла на связь с утра, не ответила на звонки. Она сказала, у нее смена на складе, но я… я волнуюсь. Она в последнее время так уставала… В голосе Юны слышалась настоящая паника. И Йеджи вдруг с абсолютной ясностью поняла, что не может просто отмахнуться. Потому что она тоже знала, как выглядела Рюджин вчера вечером — измотанная до предела, с трясущимися руками. И потому что теперь между ней и этой тревогой стояло что-то большее, чем просто формальная договоренность. — Я… не видела, — сказала Йеджи, но ее собственный голос прозвучал неуверенно. — Когда у нее была смена? — В шесть утра! Она должна была закончить к двум и написать. Сейчас уже четыре! Йеджи ощутила холодный комок в животе. Склад. Тяжелая работа. Истощение. Возможность несчастного случая. Мысли пронеслись лавиной. Она посмотрела на телефон. Никаких сообщений от неизвестного номера. Без колебаний, движимая инстинктом, который был сильнее гордости, она набрала номер Рюджин. Трубку взяли не сразу. На пятом гудке раздался хриплый, сонный голос, полный раздражения. — Чего? Я сплю. Йеджи выдохнула с таким облегчением, что у нее потемнело в глазах. — Твоя сестра ищет тебя. Ты не вышла на связь. — Черт, — на другом конце проворачивался рычащий звук. — Батарея села. Проспала. Смена была ночная, адская. Скажи Юне, что жива. — Скажи сама, — резко сказала Йеджи, но передала телефон Юне. Та, бормоча взволнованные слова, отошла в сторону. Йеджи стояла, глядя на воду в пруду, и чувствовала, как дрожь отступает. Она только что испытала настоящий страх за Рюджин. Не абстрактное беспокойство о «партнере по несчастью», а острый, животный страх, что с ней что-то случилось. И этот страх был таким же реальным, как и тот, что она испытывала за Хёнджина или Феликса. Это открытие потрясло ее до глубины души. Юна вернула ей телефон, сияя от облегчения. — Спасибо! Огромное спасибо! Я так испугалась… Она сказала, что сейчас приедет домой. — Она должна отдыхать, — сказала Йеджи, и слова вышли у нее почти приказными. — Скажи ей… скажи, что учебу на сегодня отменяем. Юна удивленно посмотрела на нее, потом кивнула. — Я передам. Спасибо вам, правда. Вы… вы не такая, как о вас говорят. Йеджи не знала, что ответить. Она поспешила прочь, к своим друзьям, но мысли ее были далеко. Вечером, когда она уже собиралась лечь спать, на телефон пришло сообщение. От Рюджин. «Юна сказала, что ты звонила. И отменила занятие. Зачем?» Йеджи смотрела на экран. Прямота вопроса не оставляла пространства для маневров. Она не могла ответить «потому что это логично» — это была бы ложь. «Потому что если ты рухнешь, это создаст больше проблем. И потому что Юна была напугана,» — отправила она, пытаясь сохранить деловой тон. Ответ пришел почти сразу. «Юна всегда пугается. А ты? Ты испугалась?» Йеджи замерла. Граница, которую они так старательно не пересекали, была нарушена. Рюджин спрашивала о ее чувствах. Пусть и в грубой, провокационной форме. Она долго не отвечала. Потом набрала: «Да.» На этом конце провода воцарилась тишина. Долгая. Йеджи уже думала, что разговор окончен, когда пришло новое сообщение. «Я тоже. На складе… сегодня чуть не случилось. Подумала в тот момент… не о долгах. И не об учебе.» Йеджи не спросила, о чем она подумала. Она знала. Она сжала телефон в руке, сердце бешено колотясь. Они стояли на краю пропасти, глядя в нее вместе. И это зрелище было страшнее, чем любая ссора. «Отдыхай,» — отправила она наконец, потому что больше не было слов. «Ты тоже,» — пришел ответ. И после паузы: «Завтра снова. Учеба. Не отлынивай, куратор.» Уголки губ Йеджи дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Грубость вернулась, но теперь в ней чувствовался странный, неуклюжий оттенок… заботы? Или просто соблюдение правил их странного ритуала. Она положила телефон и подошла к окну. Город сверкал огнями. Где-то там, в маленькой, бедной квартире, спала Рюджин. В ее теле, уставшем и избитом жизнью, билось сердце, которое частично принадлежало Йеджи. А в теле Йеджи, в ее упорядоченном, защищенном мире, росло существо, которое наполовину было Рюджин. Ненависть никуда не делась. Она была тут, густая и горькая, как старая желчь. Но теперь она была переплетена с другими нитями — ответственностью, странной зависимостью, общим страхом и этим шокирующим, немым знанием, которое они разделили перед экраном УЗИ. Они не стали друзьями. Они не стали семьей. Но они стали чем-то другим — двумя берегами одной реки, по которой теперь плыло хрупкое, безымянное суденышко. И от того, насколько крепко они будут стоять, зависело, утонет оно или доплывет. Йеджи прижала ладонь к животу. Внутри было тихо, но теперь эта тишина была наполнена новым смыслом. В ней билось второе сердце. И оно связывало ее с тем, кого она презирала, невидимыми, неразрывными нитями. И как бы она ни пыталась их порвать, они только становились крепче.