Book One: Between Hatred and You

Усталость накатывала на Йеджи волнами, густыми и непрозрачными, как нефть. Даже простейшие действия — подняться по лестнице, законспектировать лекцию — требовали невероятных усилий. Тошнота отступила, сменившись постоянной, фоновой слабостью. Организм работал на невидимую, новую задачу, и платил за это всю энергию, которую у него были. Но больше всего истощало постоянное напряжение. Необходимость лгать. Каждое утро она накладывала макияж чуть тщательнее, чтобы скрыть синеву под глазами. Каждый разговор с отцом по телефону превращался в актерское испытание. Даже с Хёнджином и Феликсом она чувствовала растущую дистанцию — не по их вине, а потому что ее реальность теперь была отгорожена от них высокой, невидимой стеной. И за этой стеной, по другую сторону, была только Рюджин. Их странные учебные вечера стали не просто необходимостью, а… чем-то вроде отдушины. Потому что с Рюджин можно было не притворяться. Можно было быть раздраженной, уставшей, молчаливой. Можно было, сидя над конспектами, вдруг положить голову на стол на минуту, не боясь, что это вызовет поток тревожных вопросов. Рюджин в такие моменты просто ждала, уставившись в окно или что-то черкая в своей тетради, не комментируя. Однажды, в одну из таких пауз, Йеджи, не поднимая головы, спросила: — Ты когда-нибудь мечтала просто… уснуть и не просыпаться месяц? Со стула напротив раздался короткий, хриплый звук, похожий на смешок. — Каждый день с двенадцати лет. Но жизнь, сука, не дает. — Да, — прошептала Йеджи. — Не дает. Этот короткий обмен не сделал их ближе. Но он снял еще один слой фальши. Они оба были в аду, просто в разных его кругах. И знание этого не приносило утешения, но приносило странное, мрачное понимание. Именно поэтому, когда в их замкнутую, хрупкую экосистему ворвалось новое давление, оно ударило по обеим. Йеджи сидела в кафе с Феликсом, пытаясь заставить себя съесть хотя бы половину салата. Он говорил что-то о предстоящем проекте с Хёнджином, но ее мысли были далеко. Вдруг он замолчал, его взгляд стал тревожным. — Йеджи, смотри. Он кивнул в сторону окна. На улице, у входа в дешевый фастфуд напротив, стояла Рюджин. Но не одна. Перед ней, слишком близко, вторгаясь в ее личное пространство, стоял крупный, мрачного вида альфа в потрепанной куртке байкера. Он что-то говорил, тыча пальцем ей в грудь. Рюджин, скрестив руки, отвечала, ее лицо было искажено злобой, но в позе читалась напряженная готовность к отступлению. Это не была ссора равных. Это было давление. — Это… кто это? — спросил Феликс. — Не знаю, — автоматически ответила Йеджи, но внутри все похолодело. Это было что-то из того мира Рюджин, о котором она знала лишь по обрывкам: долги, опасные связи, грубая сила. Альфа схватил Рюджин за руку выше локтя. Та резко дернулась, но не вырвалась. Люди обходили их стороной. Йеджи вскочила. Не думая. Ее тело отреагировало раньше сознания. — Йеджи, куда ты? — испуганно позвал Феликс, но она уже выбегала из кафе. Она пересекла улицу, не глядя на светофор. Сердце колотилось где-то в горле. — Эй! — ее голос, резкий и ледяной, прозвучал громче, чем она ожидала. Альфа и Рюджин обернулись. На лице Рюджин мелькнуло шокированное непонимание, затем ярость. «Уходи!» — словно кричало ее выражение лица. — Отстань от нее, — сказала Йеджи, останавливаясь в паре шагов. Она смотрела не на альфу, а прямо в глаза Рюджин, пытаясь передать что-то: Играй. Сыграй со мной. Альфа фыркнул, окидывая Йеджи презрительным взглядом с ног до головы. — А это что за пай-девочка? Твоя новенькая, Шин? Или просто дура, которая лезет не в свое дело? — Она мое дело, — сквозь зубы процедила Рюджин, и ее голос был низким, опасным рыком. Она выдернула руку из его захвата. — Убирайся. Деньги будут. Как договорились. — До завтра, — прошипел альфа, бросая на Йеджи еще один грязный взгляд. — И лучше без свидетелей. Он развернулся и зашагал прочь, растворившись в толпе. Наступила тяжелая, звонкая тишина. Рюджин дышала часто, ее кулаки были сжаты. — Ты… ты совсем идиотка? — выдохнула она, обрушивая на Йеджи всю свою ярость и страх. — Ты могла вляпаться по уши! Это не твой мир, Хван! Здесь не помогут твои папины деньги или высокомерный взгляд! — А что, он помог бы тебе? — парировала Йеджи, не отступая. Ее тоже трясло от адреналина. — Если бы я не подошла, чем бы это кончилось? Рюджин зажмурилась, провела рукой по лицу. — Кончилось бы так же. Я бы как-нибудь… — она не закончила. Они обе знали, что «как-нибудь» могло кончиться плохо. — Кто он? — Никто. Старый долг. Не твоя забота. — Все, что угрожает тебе, теперь моя забота, — сказала Йеджи, и это прозвучало так же холодно и логично, как отчет для Минхо. — Потому что угрожает и мне. Опять же, из чистого эгоизма. Рюджин смотрела на нее, и в ее глазах бушевала настоящая буря. Злость, стыд, унижение и… что-то еще. Что-то вроде растерянного признания. — Сколько? — спросила Йеджи тише. — Что? — Сколько ты должна? Рюджин резко отвернулась. — Тебе не нужно это знать. — Сколько, Рюджин? Долгая пауза. Потом, почти неслышно: «Пятьсот. До завтра». Йеджи не моргнув глазом достала из сумки кошелек. У нее были наличные — отец всегда настаивал, чтобы у нее при себе была «небольшая сумма на непредвиденные расходы». Она отсчитала купюры, не глядя на их номинал, и сунула пачку Рюджин в руку. — Вот. Отдай. И покончи с этим. Рюджин смотрела на деньги в своей руке, как на живую змею. Ее лицо исказилось гримасой такой глубокой, животной ненависти — но не к Йеджи, а к самой себе, к ситуации, — что Йеджи стало физически плохо. — Я не просила, — проскрежетала Рюджин. — Я знаю. Это не подарок. Это инвестиция, — повторила Йеджи свой старый аргумент, но на этот раз он звучал пусто. — Чтобы убрать фактор риска. Чтобы ты могла сосредоточиться на учебе, а не на выбивании долгов. Ради нашего… общего дела. Она подчеркнула последние слова. Это был язык, который Рюджин, возможно, примет. Рюджин сжала купюры так, что костяшки пальцев побелели. Она глубоко, с усилием вдохнула, будто пытаясь проглотить собственную гордость, которая стояла у нее в горле колом. — Я отдам, — сказала она наконец, хрипло и безжизненно. — Каждую копейку. Как только… — Не важно когда, — перебила Йеджи. — Просто сделай так, чтобы этот тип больше не появлялся. Любыми способами. Она повернулась, чтобы уйти, чувствуя, как подкашиваются ноги. За спиной раздался голос, тихий и сломанный: — Йеджи. Та обернулась. Рюджин не смотрела на нее. Она смотрела на асфальт. — Спасибо. Это было сказано не как благодарность, а как признание поражения. Как капитуляция. И от этого было в тысячу раз тяжелее. Йеджи кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и пошла обратно в кафе, где ее ждал бледный от испуга Феликс. Она чувствовала, как внутри что-то рвется. Та стена, которую она так тщательно выстраивала между своим миром и миром Рюджин, дала первую, глубокую трещину. И сквозь эту трещину хлынуло что-то темное, опасное и настоящее. Не просто общая проблема. А грязь, долги, насилие и отчаянная, унизительная необходимость. Теперь это была не только ее тайна. Это была ее ответственность. И она боялась, что эта ответственность может оказаться ей не по силам. Что она утянет ее на дно вместе с Рюджин, не оставив шанса ни ей, ни тому крошечному, мигающему огоньку, который они породили в ненависти, но теперь должны были защищать любой ценой.