Book One: Between Hatred and You

Деньги жгли карман. Не физически, но Рюджин чувствовала их, как клеймо, как доказательство собственной слабости. Пачка купюр, переданная ей рукой Йеджи, лежала на дне рюкзака, обернутая в старый рекламный проспект, будто заразная. Она отдала долг тому грубому альфе в тот же вечер, сунув деньги ему в руку без единого слова. Тот ухмыльнулся, сунул купюры в карман и удалился, оставив после себя тяжелое чувство унижения. Она избавилась от угрозы, но приобрела другую — чувство неоплатного долга перед той, кого ненавидела больше всех на свете. И ненависть эта странным образом изменилась. Она не исчезла. Она закипела, стала гуще и токсичнее, потому что теперь была замешана на стыде. Как можно ненавидеть того, кто только что спас тебя от потенциальной потасовки, а может, и чего похуже? Как можно плеваться ядом на того, чья рука, уверенная и холодная, протянула тебе выход? Ответ был простой: очень даже можно. Потому что этот «выход» был еще и унизительным напоминанием о пропасти между ними. Йеджи даже не задумалась, отсчитывая купюры. Для нее это была «инвестиция», «устранение фактора риска». Для Рюджин — публичная демонстрация ее нищеты и беспомощности. Это было хуже, чем если бы Йеджи просто прошла мимо. Именно в таком состоянии — кипящей, направленной внутрь себя ярости — Рюджин пришла на следующую учебную сессию. Она ввалилась в читальный зал, швырнула сумку на стул и уставилась на Йеджи, сидевшую с идеально разложенными материалами. — Ну что, меценат? — ее голос прозвучал тихо, но каждый слог был отточен, как лезвие. — Какие сегодня благотворительные подвиги запланированы? Может, купишь мне еще пару жизней в рассрочку? Йеджи медленно подняла на нее взгляд. Ее лицо было бесстрастным, но в глазах мелькнула усталая искра. — Если ты пришла сюда выяснять отношения, мы можем не тратить время. У меня его не так много. — О, простите, ваше высочество, отвлекаю от важных дел, — Рюджин грубо опустилась на стул. — Просто хотела убедиться, что ты записала свой благородный поступок в налоговую декларацию. А то вдруг не зачтут. Йеджи закрыла глаза на секунду, словно собираясь с силами. — Я уже сказала. Это был расчетливый шаг. Ты была источником риска. Я риск устранила. Все. — Расчетливый шаг, — передразнила ее Рюджин. — Как все у тебя, да? Все по полочкам. Даже помощь — холодный расчет. Тебе когда-нибудь что-то просто… чувствовалось? Или ты все пропускаешь через свой чертов процессор? Вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Йеджи замерла. Она привыкла к грубости Рюджин, к ее взрывам. Но этот вопрос бил в другое место. В ту самую стену, за которой она прятала все, что было не «расчетливым». — Мои чувства не имеют отношения к нашему соглашению, — холодно ответила она. — Именно! — Рюджин ударила ладонью по столу, заставив бумаги взметнуться. — Ничего не имеет отношения! Только сделки! Только логика! Ты даже ребенка нашего называешь «общей проблемой» или «проектом»! Ты вообще понимаешь, что там внутри живой человек растет? Или для тебя это просто еще один неудачный актив в портфеле? Йеджи побледнела. Эти слова ударили прямо в цель, в ту самую рану, которую она сама себе наносила каждую ночь, лежа без сна. — Не смей, — прошептала она, и в ее голосе впервые зазвучала настоящая, неконтролируемая дрожь. — Не смей говорить так. Ты не имеешь права. — А кто имеет? — Рюджин не отступала, ее глаза горели. — Твой папа? Брат? Минхо? Они знают? Нет. Знаю только я. И я вижу, как ты сжимаешься в комок каждый раз, когда кто-то говорит о будущем. Как ты ненавидишь каждую секунду этого. И знаешь что? Я тоже ненавижу. Но я хотя бы признаюсь в этом! Я не прячусь за своими «инвестициями» и «стратегиями»! Это была атака. Отчаянная, грязная, но точная. Рюджин выплескивала наружу всю свою ярость, стыд и страх, и цель ей была не важна. Важно было ранить. Заставить Йеджи почувствовать хоть толику той боли, что пожирала ее саму. Йеджи встала. Медленно, как в замедленной съемке. Ее движения были скованными, будто каждое давалось с огромным усилием. — Хочешь знать, что я чувствую? — ее голос был тихим, ледяным, но в нем дрожала такая мощная, сдерживаемая буря, что даже Рюджин на секунду отпрянула. — Я чувствую страх. Каждую секунду. Страх того, что меня раскроют. Страх того, что скажет отец. Страх перед будущим, которого я не выбирала. Я чувствую отвращение к себе за ту ночь. За свою слабость. За то, что позволила этому случиться. Я чувствую усталость, которая съедает меня изнутри. И да, — ее голос сорвался, — я чувствую что-то к этому ребенку. Что-то огромное и ужасное, чего я не понимаю и боюсь. И это… это сводит меня с ума. Потому что это не должно было случиться. Не так. Не с тобой. Она замолчала, тяжело дыша, глядя на Рюджин широко раскрытыми глазами, полными непролитых слез и сырой, неприкрытой правды. Она сказала это. Впервые проговорила вслух хоть часть того, что носил в себе. В читальном зале воцарилась гробовая тишина. Даже воздух, казалось, замер. Рюджин сидела, застывшая, ее собственная ярость угасла, сменившись шоком. Она вынудила это признание. Вытащила его, как клыком. И теперь не знала, что с ним делать. — И я, — хрипло начала она, отводя взгляд, — я чувствую то же самое. Кроме, может быть, страха перед твоим отцом. Мне нечего терять перед ним. А все остальное… да. Отвращение. Усталость. И этот… этот чертов ужас. Перед тем, что растет. Перед тем, что мы натворили. Она тоже призналась. Не в любви к ребенку. В ужасе. В общем ужасе. Они стояли друг напротив друга, разделенные столом, но впервые не разделенные ложью. Две враждующие крепости, стены которых дали трещину, и сквозь эти трещины был виден одинаковый, беспорядочный хаос внутри. Йеджи медленно села, опустив голову на руки. Ее плечи слегка вздрагивали. Рюджин смотрела на нее, и в ее груди клокотало что-то невыносимое — не злоба, не жалость. Что-то вроде… признания родства. Родства по несчастью. По катастрофе. — Ладно, — наконец проскрежетала Рюджин, нарушая тишину. — Хватит. Мы обе в дерьме. Драться сейчас — все равно что тонущие сцепились в воде. Топим друг друга. Йеджи не ответила. Она просто сидела, пытаясь восстановить контроль над дыханием, над лицом, над бушующим внутри морем эмоций, которые она только что выпустила на волю. Рюджин вздохнула, потянулась к папке с материалами, которую Йеджи приготовила. — Что там по финансам? Давай глянем. А то я, как «источник риска», должен быть максимально эффективным активом. В ее голосе все еще звучала горечь, но налет яда исчез. Осталась только усталая, обожженная правда. Йеджи медленно подняла голову. Ее глаза были красными, но сухими. Она кивнула, не в силах говорить, и открыла нужную страницу. Они проработали час. Молча, сосредоточенно. Но тишина между ними была уже иной. Не враждебной. Не неловкой. Она была тяжелой, насыщенной только что высказанными словами, как воздух после грозы. Они не смотрели друг другу в глаза, но каждый чувствовал присутствие другого с новой, почти болезненной остротой. Перед уходом Рюджин, уже собрав вещи, задержалась у двери. — Йеджи. Та подняла на нее взгляд. — Те деньги… я отдам. Не знаю когда, но отдам. Йеджи хотела сказать «не надо», но вместо этого кивнула. Потому что для Рюджин это было важно. Это был вопрос чести. Последний оплот в рушащемся мире. — Хорошо, — просто сказала она. Рюджин кивнула и вышла. Йеджи осталась одна. Она чувствовала себя опустошенной, как после тяжелой болезни. Она призналась. Врагу. Самому опасному человеку в ее жизни. И не случилось ничего. Мир не рухнул. Наоборот, в нем стало чуть меньше лжи. Чуть больше невыносимой, уродливой правды. Она положила руку на живот. «Ты растешь, — подумала она, обращаясь к тому крошечному существу. — А мы тут тонем. Но, кажется, начали хотя бы не драться, а пытаться выплыть. Каждый по-своему. Вместе ли? Пока не знаю». Признание стало ядом, который они ввели друг другу. Но, возможно, именно этот яд был единственным противоядием от полного саморазрушения. Они увидели друг в друге не карикатурных врагов, а таких же напуганных, сломленных людей. И это знание было страшнее любой ненависти. Потому что ненавидеть того, кто так же потерян, как и ты, — уже не получалось. Осталось только одно: идти дальше. Сквозь стыд, страх и эту новую, неловкую осведомленность друг о друге. Шаг за шагом. Как сообщники. Как сообщники по преступлению под названием «жизнь», которое оказалось куда сложнее, чем они думали.