Book One: Between Hatred and You

Напряжение после их взаимных признаний не испарилось, но кристаллизовалось во что-то новое. Оно висело между ними, как тяжелая штора, разделяя их даже за общим столом в читальном зале №3. Они занимались, говорили о коэффициентах и формулах, но каждый взгляд, каждый жест теперь несли подтекст. Я вижу твой страх. Я чувствую твой стыд. Мы в одной лодке. Йеджи пыталась вернуться к привычной рациональности. Она составила для Рюджин подробный план подготовки к предстоящим зачетам, расписав его по дням и часам, как стратегическую операцию. Но даже этот план теперь казался ей бутафорским — попыткой навести порядок в мире, где главным фактором стал полный хаос чувств. Рюджин, со своей стороны, стала замкнутой, почти молчаливой. Она выполняла задания, задавала вопросы по делу, но ее обычные колкости и сарказм исчезли, будто выжженные изнутри тем эмоциональным взрывом. Иногда, когда Йеджи что-то объясняла, Рюджин просто смотрела на нее темным, непроницаемым взглядом, и Йеджи чувствовала, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от странного, почти физического ощущения, что ее видят насквозь. Видят ту трещину в броне, которую она сама же и обнажила. Именно в этом состоянии шаткого, молчаливого перемирия их и застала новая проблема. На сей раз — бюрократическая. Ли Минхо прислал Йеджи официальное письмо на университетскую почту. Сухое, в духе всех его сообщений. «Уважаемая Хван Йеджи. В связи с вашим официальным заявлением о взятии на кураторство студентки Шин Рюджин и согласно пункту 7.3 регламента студенческого совета, вам надлежит предоставить подтверждение наличия адекватных условий для проведения регулярных занятий (не менее 6 часов в неделю) вне аудиторного фонда. Просьба в течение трех дней представить справку из библиотеки о бронировании помещения или иные доказательства наличия учебного пространства. В противном случае кураторство может быть аннулировано, а дело Шин передано в деканат для рассмотрения в общем порядке.» Йеджи прочитала письмо трижды. Это был ультиматум, завернутый в безупречные формулировки. Минхо давил. Он не доверял этой внезапной благотворительности и создавал административные барьеры. Библиотека не даст справку о постоянном бронировании зала на их незарегистрированные «репетиторства». Значит, нужен был «иной вариант». Квартира? Невозможно. Весь смысл их встреч был в их нейтральности, в публичности, которая служила защитой от… от всего. От сплетен, от собственных эмоций, от возможности повторения той роковой ночи. Она показала письмо Рюджин в тот же вечер, прямо в читальном зале. Та прочла, и ее лицо исказилось гримасой глухой злобы. — Значит, игра в добрых самаритян закончена? — прошипела она, швыряя распечатку на стол. — Бета-надзиратель решил, что мы слишком долго водим его за нос. — Он проверяет, — холодно сказала Йеджи, подбирая листок. — И у него есть на то основания. Нам нужно решение. И быстро. — Какое решение? — Рюджин развела руками. — Снять дворец для наших тайных встреч? У меня денег на хлеб не всегда хватает, а ты… — Я знаю, — резко перебила ее Йеджи. Она уже думала об этом. И единственное решение, которое приходило в голову, было столь же рискованным, сколь и неизбежным. — Моя квартира. В зале повисло гробовое молчание. Рюджин уставилась на нее, будто та только что предложила полететь на луну. — Ты… ты в своем уме? Твоя квартира? Твоя священная, стерильная крепость? Туда, где живет твой брат, куда может вломиться твой отец или кто угодно из твоего золотого круга? — Хёнджин почти никогда не бывает дома днем, он на репетициях, — быстро, почти машинально начала объяснять Йеджи, как будто убеждая в первую очередь себя. — Уборщица приходит по расписанию, в среду и пятницу утром. Мы можем заниматься во второй половине дня. Вход через отдельный лифт, ведущий прямо в прихожую. Никто не увидит. — А запах? — хрипло спросила Рюджин, и в этом вопросе была не колкость, а суровая практичность . — Я — альфа. Ты — омега. В закрытом пространстве… даже если ничего не будет, запахи останутся. Следы. Любой альфа, который придет после, учует. Твой брат. Твой отец, не дай бог. Ты готова к таким вопросам? Йеджи сжала кулаки под столом. Она не была готова. Мысль о том, что грубый, дикий запах имбиря и дыма въестся в ее идеальные обои, в мягкую мебель, наполняла ее паникой. Это было вторжение. Настоящее, физическое. Но альтернатива — потерять этот хрупкий контроль над ситуацией, дать Минхо повод разорвать их договор и обречь Рюджин на отчисление — была еще страшнее. — Я… я куплю нейтрализаторы воздуха. Сильные. И будет проветривание, — сказала она, но голос звучал неуверенно. — Это безумие, — просто констатировала Рюджин. Она откинулась на спинку стула, смотря в потолок. — Абсолютное безумие. Но, кажется, у нас нет выбора. Так? — Так, — тихо подтвердила Йеджи. Они договорились о первом «сеансе» на следующий день. Йеджи весь вечер провела в лихорадочной подготовке. Она спрятала все личные вещи, которые могли вызвать вопросы, заперла двери в свою спальню и кабинет. В гостиной, где они должны были заниматься, она протерла все поверхности, выставила мощный очиститель воздуха и открыла окно, несмотря на зимний холод. Комната стала стерильной и безликой, как номер в отеле. И все равно она чувствовала себя так, будто готовила место для проведения опасного эксперимента. Рюджин пришла ровно в назначенное время. Йеджи впустила ее, и та замерла на пороге, окидывая взглядом просторную, светлую гостиную с панорамными окнами и видом на город. На ее лице не было ни восхищения, ни зависти. Была лишь настороженность, как у зверя, загнанного в слишком чистую, слишком открытую клетку. — Ну, вот мы и здесь, — хрипло бросила она, снимая потрепанные кеды и оставляя их аккуратно у двери — жест такой неожиданно вежливый, что Йеджи удивилась. Они сели за большой стеклянный стол. Йеджи разложила материалы. Начали заниматься. И почти сразу стало ясно, что все пошло не так. В закрытом пространстве запах Рюджин был не просто заметен — он был всепоглощающим. Теплый, землистый, с острыми нотами имбиря и дыма, он заполнял собой комнату, проникал сквозь запах очистителя, смешивался с холодным ароматом пихты от Йеджи, создавая тот самый гремучий, узнаваемый коктейль, который ассоциировался у Йеджи только с одной ночью и с последующими неделями паники. Йеджи чувствовала, как по коже бегут мурашки. Ее инстинкты, доселе приглушенные публичностью библиотеки, взбунтовались. Это была не вражда. Это было что-то более примитивное — осознание альфы в своем пространстве. В своем гнезде. И это осознание будило в памяти обрывки той ночи: грубые прикосновения, жар, боль, смешанную с невыносимым удовольствием. Она поймала себя на том, что украдкой смотрит на сильные, жилистые руки Рюджин, на изгиб ее шеи, когда та наклонялась над учебником, и тут же яростно отводила взгляд, чувствуя, как горит лицо. Рюджин, казалось, чувствовала то же самое. Она была скованной, неестественно прямой. Ее движения стали резкими, она избегала смотреть по сторонам, уставившись в книгу, но Йеджи видела, как вздрагивают ее плечи, когда их локти случайно соприкасались на столе. Ее собственный альфа-инстинкт, должно быть, кричал об опасности и возможности одновременно. Она была на территории омеги. Омеги, которая вынашивала ее ребенка. И эта территория была идеально чистой, богатой и абсолютно чужой. Занятия шли ни шатко ни валко. Они не могли сосредоточиться. Воздух между ними сгустился до состояния желе, каждый вздох давался с трудом. — Черт, — наконец вырвалось у Рюджин, и она отшвырнула ручку. — Это не работает. Я ничего не соображаю. Здесь… здесь пахнет тобой. Всеми твоими духами и чистотой. И мной. И этим… всем. Это отвлекает. — Я знаю, — прошептала Йеджи. Она тоже ничего не могла усвоить. Ее мысли путались, сердце билось слишком часто. — Ладно, хватит на сегодня, — Рюджин стала быстро сгребать вещи в сумку. — Завтра… завтра вернемся в библиотеку. Скажем Минхо, что нашли свободный кабинет. Соврем. А иначе… Она не закончила, но смысл был ясен. Иначе они не выдержат. Это вторжение в личное пространство оказалось куда более интимным и разрушительным, чем они предполагали. Оно обнажило не просто социальные различия, а самую суть их биологической природы, их травму и ту связь, которая с каждым днем становилась все более физической и неотвратимой. Рюджин уже была у двери, когда обернулась. — И Йеджи… — она замялась, смотря куда-то мимо нее. — Спасибо. За попытку. И она ушла, оставив после себя в идеально чистой гостиной стойкий, невыносимый запах имбиря и дыма, который, казалось, навсегда впитался в ткань дивана и в сознание Йеджи. Йеджи стояла посреди комнаты, вдыхая этот запах. Он был повсюду. Он был в ее доме. В ее убежище. И как ни странно, теперь, когда первый шок прошел, этот запах не вызывал только отвращения. В нем была капля чего-то знакомого. Что-то от той животной, шокирующей реальности, которая теперь была частью ее жизни. Реальности по имени Рюджин. Она подошла к окну и распахнула его настежь, впуская ледяной воздух. Но знала, что это не поможет. Границы были нарушены. Территории смешались. И отступать было уже некуда. Они зашли слишком далеко — в ненависти, в страхе, и теперь в этом неловком, невыносимом сосуществовании. Теперь им предстояло найти способ жить с этим. Или разорвать все к черту, обрекая себя и тот крошечный, мигающий огонек на еще большие катастрофы. Выбор, как всегда, был неочевиден, а путь — неизведан.