Book One: Between Hatred and You

Игра началась. Как только Йеджи официально подала в деканат запрос об отсрочке поездки в Сингапур по медицинским показаниям, приложив внушительную справку от доктора Ким, в ее жизни наступила странная, зыбкая пауза. Телефон молчал. Отец не звонил. Хёнджин, после их тяжелого разговора, тоже отступил в натянутую, щемящую тишину. Она видела его в университете — он кивал ей издалека, но не подходил. Его лицо было замкнутым, в глазах — недоуменная боль и вопрос, который он, видимо, боялся задать вслух. Эта тишина была хуже любых криков. Она означала, что противник — отец — обдумывает ход. И что ближайший союзник — брат — больше не на ее стороне. Он был в подвешенном состоянии, на нейтральной полосе, и от ее следующих действий зависело, перейдет ли он обратно к ней или окончательно отдалится, обиженный и сбитый с толку. Йеджи пыталась сосредоточиться на учебе, на подготовке к сессии с Рюджин. Их встречи в холодной парковой беседке продолжались, но теперь в них появилась новая, мрачная прагматика. Они обсуждали не только формулы, но и возможные сценарии. — Если отец начнет расследование, первым делом он проверит клинику и доктора Ким, — говорила Йеджи, чертя на обледеневшем столе ногтем непонятные узоры. — Доктор Ким не сломается, — уверенно парировала Рюджин, заворачиваясь в свой потертый шарф. — Она видела всякое. И у нее есть принципы. Но если он надавит через связи в минздраве… тогда да, возможны проблемы. — У нас есть два месяца, максимум три, по этой справке. — Значит, за два месяца ты должна принять окончательное решение и… ну, я не знаю, родить что ли, — с горькой усмешкой бросила Рюджин, но тут же спохватилась, увидев, как Йеджи побледнела. — Ладно, не то. За два месяца мы должны придумать следующий шаг. «Мы». Она все чаще говорила «мы». И Йеджи ловила себя на том, что это неловкое местоимение перестало резать слух. Оно стало фактом, как холодный ветер или надвигающаяся сессия. Но тишина со стороны семьи не могла длиться вечно. Разрушил ее Хёнджин. Он пришел к ней домой без предупреждения, вечером, когда Йеджи как раз пыталась заставить себя поужинать. Он вошел, не постучав, и остановился на пороге гостиной. От него пахло морозом и… тревогой. Непривычной, серьезной тревогой альфы, чью стаю что-то угрожало. — Мы поговорим, — сказал он, и это не было просьбой. — Сейчас. И без лжи. Йеджи медленно отложила вилку. Сердце забилось тревожно. — Я не лгала тебе, Хёнджин. Я просто… не договаривала. — Это одно и то же! — он не кричал, но его голос гремел в тишине просторной комнаты. — Я твой брат! Я всегда был на твоей стороне! А ты отгораживаешься, шепчешься по телефону, встречаешься с этой… с этой Шин где-то в парках, как будто вы шпионы! Отец говорит, что у тебя нервный срыв, что тебя «негативно влияют». Я защищал тебя! Говорил, что ты просто устала! А теперь… — он сделал шаг вперед, и его глаза были полы боли. — Теперь я вижу эту медицинскую справку. Вижу, как ты худеешь, как у тебя трясутся руки. И я чувствую. Чувствую запах в этом доме. Чужой альфа-запах. Он здесь, Йеджи. Он въелся. Это запах Шин Рюджин. Йеджи замерла. Он все учуял. Буквально. И теперь стоял перед ней, требуя ответа, которого она не могла дать. — Хёнджин, ты не понимаешь… — Тогда объясни! — он схватился за спинку стула, его пальцы побелели от напряжения. — Объясни мне, почему моя сестра, которая ненавидела Шин Рюджин всем сердцем, теперь тайно с ней встречается, скрывается от семьи и вдруг «по медицинским показаниям» не может уехать? Что между вами? Она тебя шантажирует? Из-за той вечеринки? У нее есть компромат? Говори! Я разберусь с ней! Я… — Нет! — крикнула Йеджи, вскакивая. — Ничего такого нет! Она меня не шантажирует! — Тогда что?! — его терпение лопнуло. — Любовь? Ты что, влюбилась в эту грубую, нищую альфу? Это бред, Йеджи! Слово «любовь» прозвучало так нелепо и страшно, что Йеджи фыркнула, и этот звук был полон такой горькой истерики, что Хёнджин смолк. — Любовь? — она засмеялась коротко, безрадостно. — Нет, Хёнджин. Не любовь. Нечто гораздо хуже. Она стояла, глядя на его растерянное, испуганное лицо, и понимала, что больше не может. Не может врать ему в глаза. Не может нести это одна. Он был ее братом. Он любил ее. И он смотрел на нее сейчас как на незнакомку, и это было невыносимо. Ее руки сами потянулись к животу, непроизвольный, защитный жест, который она уже не могла контролировать. Хёнджин проследил за этим движением. Его взгляд упал на ее руки, прижатые к еще плоскому, скрытому под свитером животу, потом медленно поднялся к ее лицу. На его собственном лице происходила страшная, мучительная работа. Непонимание. Сопоставление фактов. Запах чужой альфы в доме. Внезапная «болезнь». Странный союз с Рюджин. Ее худоба, бледность, трясущиеся руки. Ее защитный жест. Его глаза расширились. Медленно, невероятно. Как будто перед ним разворачивалась картина ужаса, которую его мозг отчаянно пытался отвергнуть. — Нет… — выдохнул он, отступая на шаг. — Йеджи… нет. Скажи, что это не так. Она не сказала. Она просто смотрела на него, и ее молчание было громче любого признания. Хёнджин схватился за голову. — Боже… Боже правый… Это… это ее? Ребенок… ее? — слова вырывались с трудом, спотыкаясь. — Той ночью… на вечеринке… так все и началось? И с тех пор… все это время… ты… Он не мог договорить. Йеджи видела, как по его лицу пробегают судороги ужаса, гнева, отвращения и, что было хуже всего, страшной, всепоглощающей жалости к ней. — Хёнджин, пожалуйста, — прошептала она, и голос ее сорвался. — Не надо… не смотри на меня так. — Как я должен смотреть?! — его собственный голос дрогнул. — Моя сестра… беременна от той… от той отбросни, которую она презирает! И скрывает это! И врет! И теперь связана с ней навсегда! Йеджи, ты понимаешь, что ты наделала? Отец… отец убьет тебя. В прямом или переносном смысле. Он сожрет тебя заживо, когда узнает! — Он не должен узнать! — выкрикнула Йеджи в отчаянии. — Никто не должен знать! Только ты. И… она. — «Она»! — Хёнджин засмеялся, и это был ужасный, беззвучный смех. — Твой партнер по несчастью. Твой сообщник. И что вы планируете? Родить этого ребенка и жить долго и счастливо? Собраться втроем в маленькой квартирке? Это же бред! — Я не знаю, что мы планируем! — сорвалась Йеджи, и слезы, наконец, хлынули из ее глаз, горячие и неудержимые. — Я ничего не знаю! Я только знаю, что не могу от этого избавиться! И что она… она такая же напуганная, как и я! И у нас нет выбора, Хёнджин! Нет выбора! Она рыдала, стоя посреди гостиной, маленькая и сломленная, вся ее холодная броня рассыпалась в прах перед братом. Хёнджин смотрел на нее, и гнев в его глазах медленно угасал, сменяясь той же леденящей беспомощностью, что пожирала ее саму. Он подошел, неуверенно, и обнял ее. Крепко, по-братски, прижав к себе. — Черт, Йеджи… черт возьми, — бормотал он, его голос дрожал. — Почему ты не сказала мне раньше? Почему не доверилась? — Боялась, — всхлипывала она в его плечо. — Боялась, что ты будешь смотреть на меня так, как смотришь сейчас. Боялась, что предам тебя, втяну в этот кошмар. — Ты уже втянула, глупая, — он выдохнул, и в его голосе появилась знакомая, старшая братская нота, смешанная с невероятной усталостью. — Ты моя сестра. Твой кошмар — теперь и мой кошмар. Хотите вы того или нет. Он отстранился, держа ее за плечи, и посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был серьезным, решительным. — Ладно. Слушай. Отец что-то подозревает, но не знает всего. Эта справка — хороший ход. Она дает время. Но это не решение. Решения у нас нет. — Он провел рукой по лицу. — Но теперь я в курсе. И значит, я на твоей стороне. Но при одном условии. Йеджи смотрела на него, затаив дыхание. — Ты больше не скрываешь от меня ничего. Ни одной встречи. Ни одного разговора с ней. Я должен знать, что происходит. Чтобы защитить тебя. И… — он замялся, — и чтобы понять, что делать дальше. Потому что если этот ребенок… если он родится… он будет и моим племянником. Или племянницей. И я не позволю никому, даже отцу, причинить ему вред. Йеджи кивнула, снова и снова, не в силах вымолвить ни слова. Облегчение, хлынувшее на нее, было таким мощным, что подкосило ноги. Она не была одна. У нее был брат. И пусть он был в шоке, в ярости, в отчаянии, но он был с ней. — Хорошо, — прошептала она. — Я буду рассказывать. Все. — И первое, — сказал Хёнджин, его взгляд снова стал острым, — мы должны понять, что она себе представляет. Эта Рюджин. Какие у нее намерения. Потому что если она решит в один прекрасный день исчезнуть или, наоборот, предъявить права… мы должны быть готовы. Завтра. Ты идешь на ваше… занятие? — Да. — Я поеду с тобой. Я подожду неподалеку. А после… ты познакомишь меня с ней. Официально. Не как с врагом. Как с… — он искал слово, — как с соучастницей. Мы должны поговорить. Втроем. Йеджи почувствовала приступ новой паники. Представить Хёнджина и Рюджин в одной комнате? Это была гремучая смесь. Но он был прав. Если они теперь в одной лодке, все должны знать, кто на каком веселке сидит. — Она не обрадуется, — предупредила Йеджи. — Мне плевать, рада она или нет, — холодно сказал Хёнджин. — У нее нет привилегии выбора. Не после того, что она с тобой сделала. В его голосе снова зазвучала старая злоба, и Йеджи поняла, что путь к принятию будет долгим и тернистым. Для всех них. Но по крайней мере, теперь они шли по нему не врозь, а вместе. Брат и сестра. Против всего мира. И с еще одной, нежеланной, но неотъемлемой частью их общего будущего, которая сейчас росла внутри Йеджи и чье присутствие, наконец, перестало быть тайной для самого близкого человека. Тайна раскрылась. И мир не рухнул. Он стал сложнее, страшнее, но в нем появилась хоть какая-то опора. Теперь им предстояло идти дальше. Уже втроем.