Book One: Between Hatred and You

Тишина в гостиной стала густой, тягучей, как мед. Каждое движение, каждый шорох бумаги отдавался в ней неестественно громко. Воздух был перенасыщен ими — их запахами, которые теперь не просто сталкивались, а сплетались в единую, душную ауру. Очиститель гудел настойчиво, но бессильно, как пчела, пытающаяся пробить стекло. Йеджи чувствовала, как учащенно бьется ее сердце. Не от страха. Не от злости. От чего-то иного — тревожного, живого, что пульсировало в самой глубине ее существа, откликаясь на близость этой конкретной альфы. Она пыталась сосредоточиться на цифрах в учебнике по корпоративным финансам, но строки расплывались перед глазами. Все ее внимание было приковано к точке на своей коже, где секунду назад случайно коснулся локоть Рюджин. Это место все еще горело, будто тлеющий уголек. Рюджин сидела, сгорбившись над своим конспектом, но Йеджи видела, что она тоже не читает. Ее взгляд застыл на одной точке, пальцы сжимали ручку так, что ногти впились в ладонь. Ее дыхание было чуть более прерывистым, чем обычно. Альфа-аура, обычно такая дерзкая и агрессивная, сейчас вибрировала от сдерживаемого напряжения. Она была на чужой, идеально выстроенной территории, и каждый инстинкт кричал ей об опасности и… возможностях. Возможностях, о которых даже думать было предательством по отношению к их хрупкому перемирию. — Формула WACC, — наконец выдохнула Йеджи, нарушая тишину. Ее голос прозвучал хрипло, непривычно для ее собственных ушей. — Ты поняла принцип взвешивания? Рюджин медленно подняла на нее взгляд. В ее темных глазах не было привычной насмешки. Была усталая, обреченная ясность. — Взвешиваешь стоимость долга и стоимость капитала по их доле, — монотонно ответила она. — Как и все в жизни. Все имеет свой вес. И свою цену. В ее словах слышался горький подтекст. Цена их соглашения, цена этого урока, цена ее присутствия здесь. — Да, — просто сказала Йеджи, отводя взгляд к окну, где медленно сгущались зимние сумерки. — И иногда цена… меняется в процессе. Она не планировала этого говорить. Слова вырвались сами. Рюджин замерла. — К лучшему или к худшему? — спросила она после паузы, и в ее голосе прозвучала не привычная колкость, а настоящее любопытство. Йеджи не знала, что ответить. К лучшему ли, что теперь запах Рюджин будет преследовать ее даже в ее собственном убежище? К лучшему ли, что она не может перестать ощущать ее присутствие каждой клеткой своего тела? К лучшему ли, что ненависть превратилась в эту невыносимую, сложную путаницу чувств, которую она даже назвать не могла? — Просто… изменилась, — тихо сказала она, снова глядя на учебник, но уже ничего не видя. Рюджин что-то пробормотала себе под нос, похожее на «расскажи мне». Она потянулась за стаканом воды, который Йеджи поставила для нее ранее. Их пальцы снова не столкнулись, но Йеджи почувствовала движение воздуха, тепло, исходящее от ее руки. И в этот момент раздался резкий, пронзительный звук домофона. Оба вздрогнули, как на преступлении. Йеджи резко встала, сердце уходя в пятки. На панели домофона горел знакомый номер — служба доставки из любимого отцом ресторана. Он иногда присылал ей ужины, «чтобы дочь не забывала правильно питаться». Обычно это было приятно. Сейчас это было похоже на объявление воздушной тревоги. — Это… доставка, — выдохнула она, глядя на Рюджин с широко раскрытыми глазами. — Мне нужно… — Спрятаться? — закончила за нее Рюджин, и на ее губах мелькнула кривая, безрадостная усмешка. Она уже поднималась, ее тело напряглось, готовое к бегству или бою. — Где? В шкаф? Или, может, на балконе переждать? В ее тоне звучала горечь, но и понимание. Она была незваным гостем в этом мире, и любое вторжение извне было для нее угрозой. — Нет, — быстро сказала Йеджи, принимая решение. Оно было импульсивным, безрассудным, но альтернатива — паника, метания — казалась хуже. — Сиди. Не двигайся. Просто… не шуми. Она подошла к домофону, нажала кнопку, разрешив доступ в лифт. Потом обернулась к Рюджин. Та стояла посреди гостиной, похожая на темную, неуместную статую. Ее взгляд был прикован к полу. — Запах, — хрипло напомнила она. Йеджи кивнула, схватила со стола пульт и включила очиститель воздуха на максимальную мощность. Гул стал оглушительным. Она распахнула дверь на балкон, и в комнату ворвалась струя ледяного воздуха. Раздался тихий стук в дверь. Йеджи бросила последний взгляд на Рюджин — та неподвижно стояла у книжной полки, отвернувшись к окну, — и открыла. Курьер, молодой бета, с улыбкой протянул ей большую сумку-термос. — Добрый вечер, мисс Хван. От шеф-повара. Йеджи кивнула, взяла сумку, сунула ему в рук щедрые чаевые. — Спасибо. Всего доброго. Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и закрыла глаза. В ушах стучало. Она прислушалась. Из гостиной доносился только вой очистителя и шелест занавесок на балконе. Ни звука. Она зашла обратно. Рюджин стояла на том же месте. На ее плечи и темные волосы успела лечь легкая пыль снега, залетевшего с балкона. Она смотрела на город, и ее профиль в сумеречном свете казался неожиданно хрупким. — Ушел, — сказала Йеджи, негромко, будто боясь спугнуть что-то. Рюджин кивнула, не оборачиваясь. — Я знаю. Слышала лифт. Она повернулась. На ее ресницах тоже блестели крошечные капли талого снега. — У тебя каждый день такие проверки на прочность? — Не каждый, — ответила Йеджи, чувствуя странную усталость. Она поставила сумку с едой на кухонную стойку. Запах изысканной пищи, обычно манящий, сейчас вызвал у нее легкую тошноту. — Иногда. Рюджин медленно прошлась по комнате, ее взгляд скользнул по безупречным поверхностям, по дорогой технике, по виду на огни города. — И как? — спросила она наконец. — Жить в этой… красивой клетке? Где каждый звонок может быть проверкой, а каждая посылка — напоминанием о том, что за тобой наблюдают? Йеджи вздрогнула. Рюджин описала ее жизнь с пугающей точностью. — Это не клетка, — слабо попыталась она возразить. — Нет? — Рюджин обернулась к ней. Ее глаза в полутьме казались совсем черными. — А что тогда? Свобода? Ты свободна выйти замуж за сына из Кембриджа. Свободна есть ужин из ресторана, который выбрал за тебя отец. Свободна помогать своей заклятой врагине, только притворяясь, что это стратегия. Где тут свобода, Йеджи? Слова жгли, потому что были правдой. Правдой, которую Йеджи сама себе не решалась признать. — А твоя свобода лучше? — выпалила она, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы гнева и боли. — Свобода вкалывать на трех работах? Свобода бояться каждого, кто стучит в дверь? Свобода жить в долгах и страхе, что завтра тебя вышвырнут на улицу? Это та свобода, которой ты гордишься? Рюджин замерла. Ее лицо стало каменным. — Я не горжусь, — тихо сказала она. — Я выживаю. А выживание — это не свобода. Это необходимость. И между необходимостью выжить и необходимостью соответствовать… — она сделала паузу, — я, пожалуй, не знаю, что хуже. Они стояли в центре роскошной, холодной гостиной, разделенные метрами паркета и целыми вселенными опыта, и впервые видели не карикатурные образы врага, а отражение собственной ловушки в глазах друг у друга. Ловушки, в которую они попали по рождению, по обстоятельствам, по своей природе. Йеджи первая опустила взгляд. Она подошла к балконной двери и закрыла ее, отсекая поток холода. Гул очистителя стал чуть тише. — Ладно, — выдохнула она. — Хватит на сегодня. У тебя завтра зачет. Рюджин молча кивнула. Она стала собирать свои вещи, движения ее были медленными, усталыми. Она надела куртку, подошла к двери, где стояли ее кеды. И тут Йеджи, движимая импульсом, который она потом не могла объяснить, сказала: — Останься. Рюджин замерла, рука на замке. Она медленно обернулась. — Что? — Останься, — повторила Йеджи, и ее голос звучал чуть увереннее. Она не смотрела на Рюджин, глядя на сумку с едой. — Там… слишком много. Я не съем. А выбросить… Он узнает, если весы для мусора покажут лишний вес. У него везде датчики. — Это была полуправда. Но причина была не в датчиках. Рюджин долго молчала. Потом тихо спросила: — Это еще одна инвестиция? Чтобы я не упала в голодный обморок за завтра? — Нет, — честно ответила Йеджи. — Это… это потому что сейчас семь вечера, ты с шести утра на ногах, и у тебя в кармане, наверное, только жвачка. И потому что… потому что я устала есть в одиночестве. Последнюю фразу она прошептала так тихо, что сама услышала с трудом. Но Рюджин услышала. Она видела, как сжались ее челюсти, как проглотила она этот странный, неловкий жест. — Ладно, — наконец сказала Рюджин, отпуская ручку двери. — Но только быстро. И без разговоров. Они ели на кухне, на высоких барных стульях, глядя не друг на друга, а в темное окно. Еда была изысканной, но безвкусной для Йеджи. Рюджин ела молча, сосредоточенно, не комментируя, но Йеджи видела, как ее плечи понемногу расслабляются, как уходит дикое, голодное напряжение из ее позы. И в этой тишине, над полупустыми тарелками, в воздухе, наполненном смешанными запахами дорогой еды, имбиря, пихты и снега, что-то снова сдвинулось. Не громко. Не заметно. Как тиканье часов в соседней комнате, которое слышно только в полной тишине. Они не стали ближе. Но они перестали быть по разные стороны баррикады в эту конкретную минуту. Они были просто двумя уставшими девушками, которые ели чужой ужин в слишком тихой, слишком большой квартире, связанные цепью обстоятельств, которая с каждым днем становилась все крепче и все невыносимее. И, возможно, именно в такие минуты и строились мосты. Не из громких слов или героических поступков. А из молчаливого жеста, из общей усталости, из тарелки супа, разделенной между врагами, которые начали смутно догадываться, что враг — это иногда просто тот, кто так же одинок и напуган, как ты сам.