Book One: Between Hatred and You

Четверг выдался серым и моросящим, точно сама погода сочувствовала внутреннему состоянию Йеджи. Тошнота, отступившая на несколько дней, вернулась с удвоенной силой, будто тело реагировало не только на гормоны, но и на гнетущее ожидание вечера пятницы. Каждый раз, когда она думала о ресторане «Серафина», о белоснежных скатертях и оценивающем взгляде незнакомого альфы, желудок предательски сжимался. Она провела день в лихорадочной подготовке, которая свелась к бессмысленному перекладыванию вещей из шкафа. Какое платье? Что-то скромное, закрытое, но не старомодное. Никаких глубоких вырезов, никаких намеков. Ее обычная броня из безупречного стиля теперь должна была служить маскировкой. Она остановилась на простом платье-футляре темно-синего цвета из тяжелого шелка, с длинными рукавами и высоким воротником. Оно идеально скрывало фигуру и не оставляло места для фантазий. «Одежда для похорон», — мелькнула в голове мысль, и Йеджи содрогнулась. Вечером, как и было условлено, раздался тихий стук в дверь. Не звонок домофона — стук в саму дверь квартиры. Йеджи, сердце колотясь, приоткрыла ее. На пороге стояла Юна, завернутая в потрепанное ветровое пальто, с капюшоном, натянутым на мокрые от дождя волосы. В ее руках был небольшой бумажный пакетик. — Йеджи… — девушка выглядела нервной, ее цитрусовый запах отдавал тревогой. Она быстро сунула пакет в руки Йеджи. — Держи. И… будь осторожна. Йеджи взяла пакет. Он был легким. — Спасибо, Юна. Ты… не заходишь? Юна покачала головой, оглядываясь по пустому коридору. — Нельзя. Она… она сказала, чтобы никто не видел. — Она замялась, глядя на Йеджи своими большими, слишком взрослыми для ее возраста глазами. — Йеджи… это правда? То, о чем я думаю? Ледяная рука сжала сердце Йеджи. — О чем ты думаешь, Юна? — Что ты… что вы… — Юна покраснела, смущенно опустив взгляд. — Что между вами что-то есть. И это что-то… серьезное. Она так злится, но… она никогда раньше так ни о ком не заботилась. Даже сквозь злость. И ты… ты выглядишь нехорошо. Усталой. И пахнешь… по-другому. Йеджи замерла. Юна была наблюдательнее, чем можно было предположить. И добрее. В ее словах не было осуждения, только беспокойство и смутное понимание. — Это… очень сложно, Юна, — тихо сказала Йеджи, чувствуя, как предательская слабость подкатывает к горлу. — И да, это серьезно. Но это должен быть секрет. Большой секрет. Ради нее. И ради… меня. Юна кивнула, серьезная, как взрослая. — Я никому не скажу. Я обещаю. Я просто… я рада, что она не одна. Даже если это ты. — Она неуверенно улыбнулась. — Потому что ты сильная. И, кажется, честная. В своем роде. С этими словами она развернулась и почти побежала к лестнице, не дожидаясь лифта. Йеджи закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и развернула пакет. Внутри лежал маленький пузырек из темного стекла без этикетки. Она открыла его — и резкий, удушающий аромат ударил ей в нос. Черный тмин, острый и горький, смешанный с едкой смолистостью можжевельника и чем-то еще, диким и землистым, что она не могла опознать. Пахло аптекой, сгоревшим лесом и тоской. Пахло именно так, как сказала Рюджин: болезнью и чужим поражением. Йеджи чуть не вырвало прямо на месте. Она отшатнулась от пузырька, зажав нос. Как она сможет нанести это на себя? Как сможет выдержать этот запах целый вечер? Но альтернатива была ясна. Она подошла к зеркалу в прихожей, поставила пузырек на тумбочку и начала готовиться. Сначала — длительный, почти ошпаривающий душ. Она терла кожу мочалкой, пока та не покраснела, пытаясь смыть не только грязь, но и собственный, и чужой следы. Потом — нейтральный лосьон для тела без запаха. Потом — одевание. Платье село на нее как влитое, подчеркивая строгость и скрывая все лишнее. Она собрала волосы в тугой, безупречный низкий пучок. Макияж — минимальный, только чтобы скрыть синеву под глазами и смертельную бледность. И вот настал момент. Она взяла пузырек. Рука дрожала. Она капнула одну каплю на запястье. Запах был настолько интенсивным, что у нее потемнело в глазах. Это был не просто аромат. Это было заявление. Оружие. Йеджи закрыла глаза и нанесла масло на точки пульса: второе запястье, за ушами, в яремную ямку. Каждое прикосновение было похоже на клеймо. Грубый, чужеродный запах окутал ее, въелся в кожу, смешался с запахом мыла и шелка. Он перебивал все. Даже ее собственный, холодный аромат пихты и ягод почти не чувствовался, задавленный этой горькой мощью. Она стояла перед зеркалом, и в отражении на нее смотрела незнакомка. Суровая, закрытая, отталкивающе пахнущая женщина. Ничего от Хван Йеджи, желанной омеги, наследницы состояния. Это была тень. Проблема. Именно то, что и требовалось. На столе зазвонил телефон. Отец. «Машина подана. Будь внизу через десять минут. Не опаздывай.» Йеджи вздохнула, взяла маленькую сумочку (внутри только телефон, пудра и та самая капля надежды в виде пузырька на крайний случай) и накинула простое черное пальто. Она бросила последний взгляд на квартиру — свою прежнюю, идеальную, невыносимо одинокую крепость — и вышла. Лифт спускался молча. В зеркальной стене она видела свое отражение — бледное, с плотно сжатыми губами. Запах в замкнутом пространстве становился невыносимым. Она чувствовала, как начинает болеть голова. Ровно в восемь она вышла из лифта в подземный паркинг, где ее ждал семейный черный седан. Шофер, пожилой бета, который знал ее с детства, открыл дверь. Его вежливая, нейтральная улыбка на мгновение сползла, когда волна запаха из машины накрыла его. Он лишь покашлял в кулак и кивнул: «Добрый вечер, мисс Йеджи». Она села в салон. Запах черного тмина заполнил его мгновенно. Даже дорогие ароматизаторы не могли с ним справиться. Йеджи смотрела в темное окно, чувствуя, как ее тошнит уже не от страха, а от этого физического, грубого средства защиты. Оно работало. Оно отталкивало даже нейтрального бету. Что будет с изысканным альфой из Кембриджа? Машина тронулась, везя ее навстречу битве, где ее главным оружием была не красота, не ум, не происхождение, а этот удушливый, отчаянный запагх поражения, который она сама на себя нанесла. По иронии судьбы, это оружие предоставила та, кого все считали ее поражением — Шин Рюджин. И в этом был горький, нелепый смысл. Чтобы отбиться от мира отцов и «достойных партий», ей пришлось надеть на себя маску мира Рюджин — мира горечи, борьбы и отталкивающей, животной правды. Она положила руку на живот под складками платья. «Прости, — мысленно прошептала она тому крошечному, невидимому еще существу. — Но это чтобы защитить тебя. Чтобы защитить нас». А где-то в это время, в своей крохотной комнате, Рюджин лежала на полу, уставившись в потолок, и кусала кулак, чтобы не закричать. Запах того масла, которое она добыла с большим трудом (и не без унижения) у старого знакомого-травника, стоял у нее в ноздрях. Она представляла, как Йеджи наносит его на свою идеальную кожу. Как этот грубый, нищенский запах смешивается с ее аурой принцессы. Ее тошнило от ярости и от чего-то еще, очень похожего на стыд. Она заставила ее это сделать. Она превратила ее в вонючее, отталкивающее предупреждение. И это было правильно. Это было необходимо. Но почему тогда ей хотелось встать, выбежать на улицу и смыть с Йеджи это пойло своими руками? Почему мысль о том, что другой альфа будет морщиться от ее запаха, вызывала в Рюджин не торжество, а жгучую, дикую ярость, как будто это была личная обида? Она вскочила, схватилась за бутылку дешевого виски, стоявшую на полу, но не стала ее открывать. Вместо этого она швырнула ее в стену. Стекло разбилось с глухим звуком, оставив на грязных обоях темное влажное пятно. — Черт, — прошептала она в пустоту, падая обратно на пол. — Черт, черт, черт. Две девушки, разделенные километрами и целыми мирами, в эту минуту испытывали одно и то же чувство: острое, невыносимое отвращение к обстоятельствам, которые свели их вместе, и к той причудливой, болезненной связи, которая не позволяла им просто разойтись и забыть. Они были сообщниками в отчаянной лжи. И эта ложь пахла горьким тмином и болью.