Book One: Between Hatred and You

Восемь часов вечера. Йеджи стояла перед невзрачной дверью в старом кирпичном доме на окраине студенческого района, том самом, который ее отец в шутку называл «заповедником безнадежности». Номер, который она искала, был выцарапан на табличке с названием какой-то давно закрывшейся слесарной мастерской. Воздух пах влажным бетоном, жареными пельменями из соседней забегаловки и… лекарствами. Слабый, но узнаваемый запах антисептика и трав. Она сжала в кармане пальто телефон, на экране которого все еще светилось последнее сообщение от Рюджин, отправленное три часа назад: «Ханёль. 20:00. Не опаздывай. Он ненавидит ждать. Скажешь, что от меня.» Ни «удачи», ни «не волнуйся». Даже обычного «по делу» не было. Только сухой набор фактов. И все же Йеджи ловила себя на мысли, что эта грубая забота (если это можно так назвать) действует на нее успокаивающе. Рюджин не стала бы отправлять ее в откровенную ловушку. Это было не в ее интересах. Прагматика, как всегда. Но теперь эта прагматика была… обнадеживающей. Йеджи глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный воздух щиплет легкие, и постучала. Дверь открылась почти сразу, будто за ней ждали. На пороге стоял молодой человек, лет двадцати пяти, в простой темной толстовке и медицинских штанах. У него было усталое, но внимательное лицо, короткие черные волосы и острый взгляд, который мгновенно оценил Йеджи с ног до головы. — Хван Йеджи? — спросил он тихим, низким голосом. — Заходи. Я Ханёль. Он шагнул назад, пропуская ее внутрь. Квартира-студия оказалась неожиданно чистой и функциональной. Половину пространства занимала импровизированная медицинская зона: кушетка, застеленная чистой простыней, шкаф с препаратами, передвижная лампа, стерилизатор. Пахло не просто антисептиком, а конкретными лекарствами — эвкалиптом, спиртом, чем-то горьковатым. Запах был профессиональным и не вызывающим отвращения. — Рюджин сказала, что у тебя… деликатная ситуация, нужна консультация и, возможно, поддерживающая терапия, — сказал Ханёль, указывая на кушетку. Его движения были экономичными и точными. — Я не задаю лишних вопросов. Мне нужна базовая информация: срок, основные симптомы, что беспокоит, были ли у врача вообще. И твоё информированное согласие на осмотр. Йеджи молча кивнула. Его прямота была пугающей, но честной. Она села на край кушетки, чувствуя, как дрожь в руках понемногу утихает. Здесь не было пафосных дипломов на стенах и слащавых улыбок. Здесь была работа. Она коротко, без лишних деталей, изложила суть: срок около девяти недель, токсикоз, усталость, один визит к частному терапевту, УЗИ в «Оазисе». Не назвала имя Рюджин, но Ханёль, кажется, и не ждал этого. Он кивал, делая пометки в планшете. — Доктор Ким в «Оазисе» — хороший специалист, — наконец сказал он, откладывая планшет. — Её рекомендации я в целом поддерживаю. Но раз ты здесь, значит, есть опасения по поводу дискретности или нужен постоянный, более гибкий контроль. Я могу быть на связи. Могу приехать, если что-то срочное. У меня есть портативный УЗИ-сканер, могу делать базовые анализы крови здесь. Но за сложные процедуры или если что-то пойдет не по плану — только в клинику. Я — промежуточное звено, не волшебник. Договорились? Йеджи снова кивнула. Это было больше, чем она могла надеяться. Человек, который не осуждает, не лезет с вопросами о семье, а просто предлагает решение. — Спасибо, — выдохнула она. — Не благодари пока, — он улыбнулся впервые, и улыбка сделала его моложе. — Сначала обследование. Раз уж пришла. Ложись, пожалуйста. Осмотр был быстрым и профессиональным. Ханёль измерял давление, прослушивал сердце, задавал четкие вопросы о характере тошноты, болях, выделениях. Потом достал тот самый портативный УЗИ-сканер. — Хочешь посмотреть? — спросил он, нанося гель. Йеджи кивнула. На маленьком экране снова появилось то самое пятнышко, но теперь оно было чуть больше, четче. И этот крошечный мигающий огонек — сердцебиение — билось ровно и упрямо. — Все в пределах нормы, — констатировал Ханёль, вытирая гель. — Но ты истощена, Хван. Не только физически. Нервная система на пределе. Это вредно и для тебя, и для ребенка. Тебе нужен не просто врач. Тебе нужен режим и… ну, я бы сказал, эмоциональный покой. Что, как я понимаю, в твоей ситуации является роскошью. Он выписал ей легкие, безопасные седативные на основе трав, добавил к списку витаминов и дал несколько практических советов по питанию. — И ещё, — сказал он, когда Йеджи уже собиралась уходить. — Рюджин. Она… грубая, как наждак, и упрямая, как осел. Но она позвонила мне лично. Не через Юну, не через кого-то. Лично. И сказала: «Помоги ей. Сделай, что можешь». Для нее это… много значит. Имей в виду. Йеджи замерла у двери. Эти слова ударили в самое сердце, смутив ее больше, чем весь осмотр. Рюджин, которая требовала забыть, как страшный сон, которая рычала от ярости при одной мысли об их связи, лично просила о помощи. Для неё. — Я… имей, — прошептала она в ответ, не зная, что еще сказать. На улице снова пахло зимой и жареным тестом. Йеджи шла к метро, сжимая в руке пакет с лекарствами и распечаткой новых рекомендаций. В голове гудели слова Ханёля. И за всем этим — призрачный образ Рюджин, набирающей номер и хрипло бросающей в трубку приказ-просьбу. Она достала телефон. Набрала сообщение: «Всё нормально. Спасибо. За номер.» Ответ пришел почти мгновенно, как будто Рюджин держала телефон в руке: «Ну и хорошо. Не раскисай.» Йеджи неожиданно для себя улыбнулась. Уголки губ дрогнули сами по себе. Это был не смех. Это было что-то другое. Облегчение? Признание странного, извращенного паритета? Она посмотрела на темное небо, на редкие звезды, пробивающиеся сквозь городскую засветку. Вокруг кипела жизнь — студенты шли на вечеринки, пары ссорились у метро, кто-то спешил домой. А она стояла здесь, с тайной внутри и с новой, шаткой, но реальной опорой снаружи. Опора выглядела как взлохмаченная, вечно злая альфа с душой наждачной бумаги и поступком… поступком, в котором было больше человечности, чем она готова была признать. «Не раскисай», — повторила она про себя слова Рюджин. И, странное дело, эти грубые слова придали ей больше сил, чем все увещевания Хёнджина и заботливые взгляды Феликса. Потому что они были честными. Потому что они знали общую глубину их падения. И потому что теперь, кажется, они начали не просто падать вместе, а искать, за что можно ухватиться. Пусть даже этим якорем будет шершавая, неудобная рука заклятого врага.