Book One: Between Hatred and You

Тишина в аудитории после ухода Рюджин была густой и звонкой. Йеджи стояла у окна, пока не убедилась, что её колени больше не дрожат. Слова, брошенные Минхо, отчёт Карины, яростная защита Рюджин — всё это кружилось в голове, смешиваясь в густой, тревожный коктейль. Она выиграла эту битву. На время. Но цена оказалась высокой. Теперь Минхо будет следить за ними в оба. Апелляционная комиссия, пусть и анонимная, — это ещё один риск. И самое главное — теперь Карина знала. Знала, что между ней и Рюджин есть какая-то связь, выходящая за рамки простой благотворительности. Карина не была сплетницей, но она была умна и проницательна. И то, что она вмешалась, встала на её сторону… это был долг, который рано или поздно придётся отдавать. С мрачными мыслями Йеджи вышла из корпуса и направилась к парковке. Холодный воздух немного прочистил голову. Она достала телефон, собираясь написать Хёнджину, что задерживается, но на экране уже горело уведомление о пропущенном вызове. От отца. Лёд пробежал по спине. Отец звонил редко и всегда по делу. Или когда что-то подозревал. Она перезвонила, чувствуя, как ладони становятся влажными. — Отец, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты звонил? — Йеджи, — его бархатный бас, всегда спокойный, сегодня звучал чуть более отстранённо. — Да. Я получил отчёт из деканата о твоей успеваемости. Йеджи замерла, сжимая телефон. — Всё в порядке, — быстро сказала она. — Сессия идёт по плану. — По плану? — он мягко перебил её. — Там упоминается некая… внеучебная активность. «Кураторство над студентом из группы риска». Это что за новое увлечение, дочь? Благотворительность? Или, может быть, что-то менее… альтруистичное? Каждый его вопрос был как удар тонким лезвием. Он знал. Не всё, но достаточно, чтобы начать копать. — Это… проект студенческого совета, — солгала Йеджи, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Под патронажем Ли Минхо. Мы помогаем студентам с академической задолженностью адаптироваться. Это выглядит хорошо в портфолио. Особенно перед… возможными переговорами с семьёй Пак. Она вплела в ложь крупицу правды, надеясь, что это сработает. Молчание на другом конце провода длилось так долго, что Йеджи начала думать, что связь прервалась. — Очень дальновидно, — наконец сказал отец, и в его голосе было невозможно прочитать, похвала это или насмешка. — Забота о репутации — это правильно. Но помни, Йеджи: любая благотворительность должна быть выверенной и не нести рисков. Эта студентка… Шин Рюджин. Её досье оставляет желать лучшего. Связь с таким элементом может быть истолкована превратно. Ты уверена, что контролируешь ситуацию? «Контролирую ли я?» — мысленно усмехнулась Йеджи. Она не контролировала даже собственную тошноту по утрам. — Всё под контролем, отец, — выдохнула она. — Это строго деловые, документированные отношения. — Хорошо, — сказал он, и в его тоне прозвучала лёгкая усталость. — Я доверяю твоему суждению. Но на следующей неделе у нас запланирован ужин. Я хочу видеть тебя. Лично. Чтобы убедиться, что нагрузки… не сказываются на твоём здоровье. Ты выглядела неважно на последнем созвоне. — Я буду, — прошептала Йеджи, чувствуя, как комок страха снова сдавливает горло. Личная встреча. За одним столом. Под его пристальным, ничего не пропускающим взглядом. Они закончили разговор. Йеджи прислонилась к холодной стене здания, закрыв глаза. Ужин с отцом. Возможно, встреча с сыном Пака. Притворство, которое должно быть безупречным. И всё это на фоне висящего над ней дамоклова меча академического расследования и растущей внутри неё тайны. Внезапно её вывел из оцепенения знакомый сладковато-горький запах — ваниль и тревога. Она открыла глаза. Рядом стоял Феликс, его лицо было бледным, а глаза — огромными от беспокойства. — Йеджи… я слышал, — начал он, запинаясь. — Про то, что было в аудитории с Минхо и… и с ней. Карина что-то кому-то говорила… Это правда? Ты действительно так… так её защищала? Йеджи вздохнула. Слухи расползались быстрее, чем она думала. — Это было необходимо, Феликс. Её несправедливо обвинили. — Но… зачем тебе это? — в его голосе прозвучала неподдельная боль и растерянность. — Почему ты так погрузилась в её проблемы? Это же не твоё дело! Ты… ты меняешься, Йеджи. Ты отдаляешься. От меня, от Хёнджина. Ты всегда где-то мыслями, ты бледная, ты… — Он не решался сказать дальше, но его взгляд упал на её живот, скрытый под свободным свитером. Йеджи почувствовала прилив вины. Феликс был её другом. Искренним, добрым. И он ничего не понимал. Он видел только, как его подруга тонет в какой-то непонятной, опасной связи с человеком, которого все презирают. — У меня нет выбора, Феликс, — тихо сказала она. Это была чистая правда. — Иногда обстоятельства связывают тебя с людьми, которых ты не выбрал бы. И ты должен с этим как-то жить. — Но она же… она же тебе угрожала! Она ненавидит тебя! — вырвалось у Феликса. Йеджи посмотрела в сторону, где полчаса назад стояла Рюджин, полная ярости и обречённого достоинства. — Ненависть — это не так просто, Феликс, — прошептала она. — Иногда она единственное, что остаётся, когда всё остальное рушится. И иногда… иногда даже её недостаточно, чтобы разорвать некоторые связи. Она посмотрела на него. — Я не могу всё объяснить. Поверь мне. И… пожалуйста, не спрашивай пока. Феликс смотрел на неё, и в его глазах боролись обида, беспокойство и преданность. Наконец он кивнул, сдаваясь. — Хорошо. Но… если тебе будет нужна помощь… если она тебе хоть что-то сделает… — Она не сделает, — с внезапной уверенностью сказала Йеджи. Это было странное прозрение, но оно пришло в тот момент в аудитории. Рюджин могла наорать, могла исчезнуть, могла сломаться. Но причинить ей прямой вред теперь… нет. Слишком многое их связывало. Слишком многое было поставлено на карту. — Она не сделает. Она попрощалась с всё ещё встревоженным Феликсом и поехала домой. Квартира встретила её гулкой, стерильной тишиной. Но сегодня эта тишина была не убежищем, а клеткой. Она почувствовала запах. Тот самый, смешанный — пихты и имбиря. Он почти выветрился, но её обострённое обоняние улавливало следы. Он был в воздухе. На том стуле, где она сидела. Это напоминание было одновременно невыносимым и… знакомым. Ей позвонил Ханёль. — Йеджи, привет. Как самочувствие? — его голос был деловым, но не безразличным. — Напряжённое, — честно призналась она. — Спасибо, что спросил. — Слушай, у меня к тебе дело. Не медицинское. Рюджин. Она… — он замялся. — Она позвонила мне сегодня утром. Сказала, что у неё проблемы с деньгами. Опять. Не такими, как в прошлый раз, с тем альфой. С деньгами на жизнь. Аренда, еда. Она ничего не просила. Просто… я услышал в её голосе. Она на пределе. Физически и морально. И она сейчас как раз наиболее уязвима для… неверных решений. Я подумал… ты должна знать. Йеджи села на диван, чувствуя, как усталость накрывает её с головой. Новый пласт проблем. Финансовый крах Рюджин означал не только её голод. Это означало стресс, который ударит по Йеджи через их связь. Это означало, что Рюджин может сорваться, бросить учёбу, сделать что-то отчаянное. Или, что хуже, прийти к ней за помощью. Снова. — Спасибо, что сказал, — механически ответила она. — Я не говорю, что ты должна что-то делать, — быстро добавил Ханёль, как бы читая её мысли. — Просто… информация к размышлению. Береги себя. Он положил трубку. Йеджи осталась сидеть в темноте наступающего вечера. Давление нарастало со всех сторон: отец, Минхо, Феликс, финансовый кризис Рюджин, её собственное тело, требующее покоя, и растущая внутри жизнь, о которой никто не должен был узнать. И посреди этого хаоса был только один человек, который понимал всю глубину этого падения. Который нёс тот же груз. Который сейчас, наверное, так же сидела в своей убогой квартире, глядя в стену и не зная, как выжить завтра. Она не чувствовали к Рюджин ни симпатии, ни жалости. Но она чувствовала странную, неумолимую солидарность обречённых. Они были прикованы друг к другу цепью из ненависти, случайности и одного крошечного, бьющегося сердца. И теперь, когда внешний мир начинал давить всё сильнее, эта цепь, против её воли, стала казаться не каторжными кандалами, а… единственной опорой. Уродливой, неудобной, болезненной, но единственной. Йеджи подошла к окну, глядя на зажигающиеся в городе огни. Где-то там была Рюджин. Где-то там решалась её судьба на апелляционной комиссии. Где-то там отец строил планы её будущего. А она стояла здесь, на перекрёстке всех этих сил, и единственное, что ей было понятно — это что завтра будет хуже. Но, кажется, теперь она будет встречать это «хуже» не одна. С поправкой на то, что её «не одна» означало «вместе с тем, кого она презирает больше всех на свете». Ирония судьбы была настолько чудовищной, что хотелось либо плакать, либо смеяться. Йеджи не сделала ни того, ни другого. Она просто положила руку на живот и прошептала в тишину: «Держись. Нам обеим. Кажется, это только начало».