Глава 44: Отголоски
6 января 2026 г., 22:12
Тишина, наступившая после того сообщения, была хуже любых криков. Йеджи прожила в ней три дня. Три дня хождения по замкнутому кругу: квартира – университет – обратно. Три дня безупречного исполнения воли отца.
Она отправила Минхо официальный, сухой запрос о приостановке кураторства «в связи с повышенной академической нагрузкой и личными обстоятельствами». Минхо ответил односложным «Принято к сведению», но в его краткости чувствовалась настороженность. Он что-то подозревал.
Она отменила все занятия с Рюджин. Не отвечала на её единственное, последовавшее после её ледяного сообщения, недоуменное «Что?». Потом пришло ещё одно: «Понятно». И всё. Больше ничего.
Йеджи видела её издалека, в университете. Рюджин шла по коридору одна, с опущенной головой, её плечи были ещё более ссутулены, чем обычно. Однажды их взгляды встретились через толпу. Рюджин смотрела на неё не с ненавистью. С холодным, пустым пониманием. Как будто она этого и ожидала. Этот взгляд жёг сильнее любой ярости.
Йеджи подчинилась, но её внутренний мир стал полем боя. Каждое утро начиналось с тошноты, теперь отягощённой гнетущим чувством вины. Она ела безвкусную, предписанную диетологом отца еду, училась, улыбалась Феликсу и Хёнджину, которые с облегчением заметили, что «эта странная история с Шин» закончилась. Она играла роль идеальной дочери, идеальной студентки, идеальной омеги, готовящейся к «перспективному союзу».
А ночами она лежала без сна, глядя в потолок, и её руки сами ложились на живот. Там, под слоями лжи, росло молчаливое напоминание о содеянном. О предательстве. О человеке, который, несмотря ни на что, позвонил фельдшеру, чтобы помочь ей.
На четвёртый день её нашла Юна.
Йеджи выходила из библиотеки, когда та буквально вынырнула из-за угла. Её обычно сияющее лицо было бледным и заплаканным.
— Хван Йеджи, пожалуйста, — начала она, голос дрожал. — Пожалуйста, поговорите с Рюджин.
Йеджи замерла, оглядываясь по сторонам. Никто не должен был видеть этого разговора.
— Я не могу, — тихо, но твёрдо сказала она, пытаясь обойти Юну.
— Но вы должны! — Юна схватила её за рукав, её цитрусовый запах был горьким от отчаяния. — Она… она не спит. Не ест. Она просто работает и работает, как машина. На складе, на этой новой удалённой работе, которую вы ей устроили, она ещё где-то подрабатывает по ночам, я не знаю где! Она снова… она снова как тогда, после папы, только хуже. Она ничего не говорит, но я вижу! И сегодня утром… — голос Юны сорвался. — Она упала. В ванной. Просто потеряла сознание от усталости. Я еле привела её в чувство. Она сказала, что это ничего, что просто встала резко. Но это не ничего! Она убивает себя!
Каждое слово Юны било по Йеджи, как молоток. Образ Рюджин, падающей в грязной, тесной ванной… Он был слишком ясным, слишком реальным.
— Ей нужен врач, а не я, — прошептала Йеджи, пытаясь высвободить рукав. Внутри всё кричало, но она помнила холодные глаза отца, его безжалостные угрозы.
— Она не пойдёт к врачу! У неё нет денег, а та бесплатная страховка не покроет ничего серьёзного! — Юна вцепилась в неё сильнее. — Пожалуйста. Просто… поговорите. Просто узнайте, что с ней. Она вас… она вас послушает.
«Послушает? — с горькой усмешкой подумала Йеджи. — После того как я бросила её, как ненужную вещь?»
— Юна, я не могу, — повторила она, на этот раз с ледяной окончательностью в голосе. — У меня свои проблемы. И ваша сестра… она взрослый человек. Она сама выбрала этот путь.
Она увидела, как в глазах Юны гаснет последняя надежда, сменяясь разочарованием и обидой.
— Я думала… я думала, вы другие, — прошептала девушка, отпуская её рукав. — Но вы все одинаковые. Вам всё равно.
Она развернулась и почти побежала прочь.
Йеджи осталась стоять, чувствуя, как слова Юны впиваются в неё, как ножи. «Вам всё равно». Но это была неправда. Ей было не всё равно. От этого и было так невыносимо больно. Она заботилась настолько, что ради призрачной возможности защитить Рюджин от своего же отца, она вынуждена была причинить ей боль сейчас.
Вечером, сидя за безупречно сервированным ужином в одиночестве (Хёнджин снова задержался на репетиции), она не смогла проглотить ни куска. Тоска по… по чему? По врагу? По союзнице? По тому единственному человеку, который знал правду? — сжимала горло.
Она достала запасной телефон, дешёвый «симпл», купленный когда-то на случай крайней необходимости. Он не был привязан к её имени. Она никогда им не пользовалась.
Дрожащими пальцами она набрала номер Ханёля.
— Алло? — ответил он через два гудка.
— Это… это насчёт вашей пациентки, — тихо сказала Йеджи, искажая голос. — Её сестра беспокоится. Говорит, она теряла сознание. От переутомления. Можете… можете как-то проверить? Анонимно? Я заплачу.
На том конце провода наступила пауза.
— Я понял, — наконец сказал Ханёль. Его голос был серьёзным. — Деньги не нужны. Я схожу. Как друг. Но… вы понимаете, что я мало чем могу помочь, если она сама не захочет? Я могу только констатировать.
— Просто… убедитесь, что она жива, — выдохнула Йеджи и положила трубку.
Она сидела в темноте, сжимая в руке дешёвый пластик. Это был её бунт. Жалкий, крошечный, рискованный. Но это было всё, на что она сейчас могла решиться.
Через час на тот же телефон пришло сообщение от неизвестного номера: «Была у неё. Истощена, анемия, давление на грани. Настоял, чтобы поела и легла спать. Но это паллиатив. Ей нужен отдых и покой, которых у неё нет. И, кажется, ей нужно знать, что не все от неё отвернулись. Но это уже не моя область.»
Йеджи выключила телефон и спрятала его на дно ящика. Она сделала, что могла. Ничего и всё одновременно.
На следующее утро её ждал новый сюрприз. В университетской почте — приглашение на неформальную встречу от семьи Пак. Не ужин через две недели. Встреча «за чашечкой кофе» уже в эту пятницу. Сыном. Только с сыном.
«Оценивание товара без родителей», — с горечью подумала Йеджи. Отец торопился. Он хотел поскорее закрепить её, привязать к «достойному» альфе, раз и навсегда отрезав пути к «недостойным» связям.
Она должна была идти. Она должна была улыбаться, быть очаровательной, пахнуть правильным, дорогим парфюмом, не вызывающим отторжения у альфы из Кембриджа.
И всё это время где-то на окраине города, в убогой квартире, будет засыпать от изнеможения та, чей запах дыма и имбиря теперь навсегда будет ассоциироваться у неё с чувством самого жгучего предательства. Та, которая была её катастрофой, её ошибкой, её позором. И её единственным по-настоящему честным человеческим контактом за последние месяцы.
Йеджи подошла к зеркалу в прихожей. В отражении смотрела безупречная, бледная девушка с пустыми глазами. Маска держалась идеально. Но внутри, под рёбрами, где-то рядом с тем местом, где билось второе, маленькое сердце, образовалась новая пустота. Не от страха. От осознания цены, которую она заплатила за эту иллюзию безопасности. И эта цена, как выяснилось, была куда дороже, чем она могла предположить.
