Book One: Between Hatred and You

Пятница наступила с неестественной, назойливой яркостью. Солнце, редкое для декабря, безжалостно освещало каждый уголок её безупречной квартиры, делая контраст с её внутренним состоянием ещё более болезненным. Йеджи стояла перед зеркалом, пока стилист отца поправлял складки на платье цвета слоновой кости. Ткань была мягкой, но на коже она ощущалась как доспехи. Новый парфюм — смесь белых цветов и морозного воздуха — должен был замаскировать её собственный, всё более заметный гормональный фон. Всё утро её мутило. Сильнее, чем обычно. Слабость и головокружение были её постоянными спутниками, но сегодня они ощущались острее. Она списала это на нервы перед встречей с Пак Сихёном. Кафе, выбранное для встречи, было одним из тех мест, куда Йеджи раньше никогда бы не зашла — слишком пафосное. Сихён уже ждал. Красивый, безупречный, с аурами старого виски и пергамента. Его улыбка была безукоризненной. Разговор тек по сценарию. Йеджи отвечала на вопросы об экономике и искусстве, улыбалась, кивала. Внутри всё сжималось. Тошнота накатывала волнами. Она незаметно прижимала ладонь к животу под столом, пытаясь успокоить спазмы. — Отец говорил, вы занимаетесь благотворительными проектами, — заметил Сихён. — Да, но сейчас я сосредоточена на учёбе, — автоматически ответила Йеджи. Голова закружилась сильнее. В ушах зазвенело. Звук его голоса стал отдалённым. Она видела, как его губы движутся, но не слышала слов. В глазах поплыли тёмные пятна. «Не сейчас, — отчаянно думала она. — Только не сейчас». Она попыталась сделать незаметный глубокий вдох, но воздух словно не поступал в лёгкие. Давление в висках нарастало. Внезапно острая, режущая боль скрутила низ живота. Йеджи вскрикнула — коротко, беззвучно — и схватилась за край стола. — Йеджи? — голос Сихёна прозвучал сквозь туман. Его безупречное лицо исказилось недоумением. Она попыталась встать, сказать что-то, но мир накренился. Платье цвета слоновой кости вдруг показалось ей невыносимо тесным. Ещё одна волна боли, на этот раз сопровождаемая леденящим ужасом, — и она почувствовала тёплую, липкую влагу между ног. Нет. Нет, нет, нет. — Мне… плохо, — прошептала она, и её голос был чужим, перекошенным. Она увидела, как Сихён смотрит на её бледное лицо, на её руки, вцепившиеся в живот. Потом его взгляд упал на стул, и его глаза расширились. На светлой обивке стула, где она сидела, проступило небольшое, но отчётливое красное пятно. Всё произошло быстро и как в тумане. Сихён, внезапно собранный, подхватил её, когда её ноги подкосились. Крики, суета, кто-то вызвал скорую. Йеджи почти не помнила дорогу. Она лежала на носилках, глядя в потолок машины скорой помощи, и чувствовала только всепоглощающий, животный страх и эту предательскую, тянущую боль внутри. Рука её судорожно сжимала телефон. Последнее, что она успела сделать перед тем, как сознание поплыло, — набрать единственный номер, который пришёл в голову в этой панике. Не Хёнджина. Не отца. Рюджин. --- Больница Св. Марии. Приёмное отделение. Хаос, крики, запах антисептика. Йеджи пришла в себя на каталке в коридоре. Рядом суетились врачи. Где-то голос отца, резкий и властный, требовал немедленно перевести её в частную клинику. Голос Хёнджина, срывающийся от ужаса. Но сквозь этот шум она услышала другой голос. Хриплый, грубый, перебивающий всех. — Я сказала, я с ней! Пустите! Йеджи слабо повернула голову. В дверях, которую пытался перекрыть охранник, стояла Рюджин. Она была бледной, её волосы растрёпаны, на куртке пятна грязи, будто она бежала сюда сломя голову. Но в её тёмных глазах горел незнакомый Йеджи огонь — не злобы, а какой-то дикой, яростной решимости. — Она моя… родственница! — крикнула Рюджин, и в её голосе была такая сила, что охранник на секунду отступил. Отец обернулся. Его лицо, увидев Рюджин, стало каменным. — Кто это? Уберите её, — холодно приказал он. Но Рюджин уже проскользнула внутрь. Она подошла к каталке и посмотрела вниз на Йеджи. Их взгляды встретились. В глазах Йеджи был чистый, немой ужас. В глазах Рюджин — тот же ужас, смешанный с чем-то ещё. С ответственностью. С долгом. С пониманием, что это их катастрофа. — С ребёнком… — выдохнула Йеджи, и по её щеке скатилась слеза. Рюджин сжала челюсти. Её рука, грубая и сильная, опустилась на поручень каталки рядом с рукой Йеджи, не касаясь её, но создавая барьер между ней и остальным миром. — Держись, — прошипела она так тихо, что слышала только Йеджи. — Просто держись, Хван. Не смей сдаваться. Врачи покатили каталку в сторону процедурной. Отец загородил Рюджин дорогу. — Вы. Убирайтесь. Сию же минуту. Рюджин не отступила. Она подняла на него взгляд, полный того самого дерзкого презрения, которое так бесило его дочь. — Вы её отец? — её голос был низким и опасным. — Тогда вам бы лучше беспокоиться о ней, а не о том, кто здесь стоит. Или вы уже решили, что внук вам не нужен? Чжунсок побледнел от ярости. Хёнджин, шокированный, замер между ними. Дверь в процедурную закрылась перед лицом Рюджин. Её оставили в коридоре одну с разъярённым альфой, потерянным братом и холодными стенами больницы. Она прислонилась к стене, внезапно осознав, что дрожит. Не от страха перед отцом. От страха за то, что происходит за той дверью. От понимания, что эта хрупкая, ненавистная ей жизнь внутри Йеджи — это часть её. Её кровь. Её ответственность. И она чуть не потеряла её из-за своего упрямства, своей гордости, своего неумения попросить о помощи. Она достала телефон. На экране горело последнее сообщение от Йеджи, отправленное час назад, одно слово: «Помоги.» Рюджин сжала аппарат так, что хрустнул пластик. Она посмотрела на закрытую дверь, за которой решалась судьба их общего, нежеланного, но уже единственно реального будущего. Все её принципы, вся её ненависть, все стены — всё это рухнуло в один момент, когда она увидела пятно крови на том дурацком стуле в кафе (охранник, подкупленный ею, проболтался). Йеджи была беременна её ребёнком. И этот ребёнок мог умереть. Прямо сейчас. Рюджин закрыла глаза. Впервые за много лет по её грязной, исцарапанной щеке скатилась одна-единственная, яростная, беспомощная слеза. Она осталась. Она не ушла, несмотря на ледяные взгляды охранников и отца. Она сидела на холодном пластиковом стуле в коридоре, уставившись в пол, и ждала. Ждала весть о том, выжил ли тот крошечный, мигающий огонёк, который она видела на экране УЗИ. Огнёк, который был самым страшным и самым важным доказательством её существования на этой земле. И понимала, что что бы ни случилось дальше — враги они или нет, ненавидят друг друга или нет, — их судьбы теперь переплетены навсегда. Не цепью ненависти, а кровью, страхом и этой немой, отчаянной надеждой, звучавшей в тишине больничного коридора.