Book One: Between Hatred and You

Тишина в отдельной палате частной клиники была оглушающей. Она была куплена деньгами и властью Чжунсока в считанные минуты после того, как врачи «Св. Марии» стабилизировали состояние Йеджи. Здесь пахло не хлоркой и отчаянием, а дорогими ароматизаторами и стерильным воздухом. Но для Йеджи это не имело значения. Она лежала, прикованная к капельнице, и смотрела в потолок. Острая боль утихла, сменившись глубокой, высасывающей силы слабостью и гулкой пустотой в самом центре её существа. Врачи сказали: «Угроза миновала. Плод сохранили. Но необходим абсолютный покой. Любой стресс, любое перенапряжение — и следующего раза может не быть». Плод сохранили. Эти слова должны были принести облегчение. Но они висели в воздухе тяжёлым, неотвязным эхом. «Сохранили». Как вещь. Как проблему, которую временно отложили. Дверь открылась без стука. Вошёл отец. Он выглядел… не гневным. Он выглядел ледяным. Его взгляд был острым, как скальпель, и бесстрастным, как у хирурга перед операцией. — Он знает, — сказал он без предисловий, остановившись у изголовья кровати. — Пак Сихён. Он видел. Он не дурак. «Семейное дело» не объяснит кровь на стуле и последующий переполох. Ты уничтожила любую возможность этого союза. Ты публично опозорила себя и нашу семью. Йеджи не отвечала. Она продолжала смотреть в потолок. Что ей было до Сихёна, до союзов, до позора? — И теперь, — голос отца стал тише, опаснее, — объясни мне. Кто второй родитель? Йеджи закрыла глаза. Вот он. Главный вопрос. Тот, которого она боялась больше всего. — Это не имеет значения, — прошептала она. — Имеет! — в его голосе впервые прорвался сдержанный гнев. — Это имеет значение для генетики, для наследства, для репутации, для всего! Кто эта… грязь, которую ты подцепила? Один из твоих сокурсников? Кто-то из этого жалкого богемного круга твоего брата? Назови имя, Йеджи. В дверном проёме возникла фигура Хёнджина. Он стоял, бледный и решительный. — Отец, её только что стабилизировали. Не сейчас. — Ты закрывал на это глаза? — Чжунсок резко повернулся к сыну. — Ты знал? — Я знал, — тихо сказал Хёнджин, вставая между отцом и кроватью сестры. — И я поддержал её решение оставить ребёнка. Это её выбор. — Её выбор?! — отец зашёлся коротким, беззвучным смехом. — У неё нет выбора! Она — омега из семьи Хван. Её тело, её будущее, её дети принадлежат семье! Они должны укреплять наше положение, а не тянуть его в грязь с каким-то неизвестным альфа-подонком! — Она не подонок! — крик вырвался у Йеджи прежде, чем она успела подумать. Она поднялась на локте, игла капельницы дернулась. — Она… она… Она замялась. Как её описать? Грубую, нищую, злую, упрямую. И в то же время — единственную, кто примчался, когда ей было страшно. Единственную, кто знала правду и не смотрела на неё с жалостью или осуждением. Единственную, чей ребёнок бился сейчас у неё внутри. — Это Шин Рюджин, — хрипло договорил за неё Хёнджин, встречая шокированный взгляд отца. В палате повисла тишина, настолько плотная, что её можно было потрогать. Лицо Чжунсока стало совершенно нечитаемым. Потом на нём медленно, как ледник, поползло выражение холодного, бездонного презрения. — Шин… — он произнёс фамилию, словно пробуя на вкус нечто отвратительное. — Та самая… Я запретил тебе видеться с ней. Ты ослушалась. И не просто ослушалась. Ты опустилась до… этого. С альфой. С девушкой. Из грязи. — Каждое слово было как плевок. — Это… это извращение и катастрофа вдвойне. — Это моя жизнь! — снова крикнула Йеджи, и слёзы наконец хлынули из её глаз, смывая тушь и бессилие. — Моя катастрофа! И мой ребёнок! — Этот «ребёнок» будет изъят, как только позволит твоё здоровье, — холодно заявил отец. — А ты отправишься подальше, пока не забудешь об этой… ошибке природы. — Нет, — прозвучало тихо, но твёрдо из дверного проёма. Все трое обернулись. В дверях, прислонившись к косяку, стояла Рюджин. Как она прошла через кордоны охранников — было загадкой. Возможно, помог Хёнджин. Возможно, она просто просочилась, как всегда. Она выглядела ужасно — бледная, в грязной куртке, но её поза была вызывающей, а глаза горели знакомым, ядовитым огнём, смешанным теперь с чем-то новым — с безоговорочной, животной решимостью. — Вы не тронете её, — сказала она, глядя прямо на Чжунсока. — И не тронете ребёнка. Чжунсок медленно повернулся к ней, будто рассматривая неожиданно обнаруженное насекомое. — Ты. У тебя хватает наглости появляться здесь? После того что ты натворила? — Я не творила ничего, чего бы она сама не хотела, — парировала Рюджин. Её голос был хриплым, но ровным. — Это был взаимный выбор. Идиотский, пьяный, но взаимный. А теперь это наша общая проблема. Вернее, наш ребёнок. И у меня есть на него права. Альфа-родительские права. Она сделала шаг вперёд, и её запах — дым, имбирь, пот, грязь — ворвался в стерильную палату, как вызов. — По закону , — продолжала она, ни на секунду не отводя взгляда от Чжунсока, — при спорном родительстве альфа-родитель имеет право голоса в вопросах, касающихся потомства, до установления факта отцовства или материнства через суд. Особенно если есть угроза жизни или здоровью потомка. И вы только что эту угрозу создали. — Я? — брови Чжунсока поползли вверх. — Вы. Своим давлением. Своими угрозами. Своей «заботой», которая довела её до больничной койки. Если я подам заявление в суд по делам омегаверса, указав, что семья омеги создаёт среду, опасную для вынашивания моего ребёнка, они наложат ограничения. Проведут проверки. Огласка будет. Вы этого хотите? Чтобы все узнали, что дочь Хван Чжунсока беременна от уличной альфы, и что вы пытаетесь это скрыть силой? И что эта альфа — девушка? Двойной скандал. Рюджин говорила это с ледяной, расчётливой жестокостью. Она изучила законы. Она подготовилась. Эта мысль поразила Йеджи сильнее всего. Рюджин, которая всегда жила по понятиям улицы, полезла в юридические дебри. Ради чего? Ради защиты? Ради… ребёнка? Чжунсок смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря. Ярость, унижение, но и… расчёт. Он видел в ней не просто грязь. Он видел угрозу. Упрямую, дерзкую, неудобную угрозу, которая била по его самому больному — по репутации, причём теперь с двумя скандальными аспектами: социальным и… моральным, в его понимании. — Ты думаешь, тебя кто-то послушает? — мягко спросил он. — Нищую, необразованную девчонку с досье, полным нарушений? — Возможно, нет, — согласилась Рюджин. — Но шум я подниму. И привлеку внимание. К ней, — она кивнула на Йеджи. — К её состоянию. И тогда ваши драгоценные «союзы» рухнут окончательно. Никто не захочет связываться с семьёй, где держат омегу-дочь под замком и доводят до выкидыша. Это дурной тон даже для вас. Особенно если всплывут детали. Она сыграла ва-банк. Играла на его же поле — поле репутации и общественного мнения. И, судя по мертвенной бледности, скрывшейся под загаром его лица, она попала в цель. Хёнджин молча наблюдал, его взгляд перебегал с отца на Рюджин, на сестру. В его глазах читалась сложная гамма: шок, уважение к дерзости Рюджин, страх перед отцом и новая, растущая решимость. — Что ты хочешь? — наконец выдавил из себя Чжунсок. — Я хочу, чтобы её оставили в покое, — сказала Рюджин просто. — Чтобы она могла выносить и родить этого ребёнка в безопасности. Без вашего давления. Без ваших «ужинов». Без угроз. А потом… потом мы решим, что делать дальше. Взрослые люди. Она. И я. — И ты получишь доступ к ребёнку? К моему внуку? — в голосе Чжунсока прозвучало ледяное неверие. — Если она захочет, — твёрдо сказала Рюджин, и впервые за весь разговор её взгляд обратился к Йеджи. В нём не было требований. Было что-то вроде… вопроса. И предложения союза. Настоящего союза, против общего врага. — Это её решение. Но никто не будет его принимать за неё. Ни вы. Ни я. Силой. Йеджи смотрела на неё, на эту грязную, дерзкую, невероятную девушку, которая стояла против её всемогущего отца и вела переговоры, как равная. Сердце билось бешено, но уже не только от страха. От чего-то другого. От проблеска… надежды? От чувства, что она не одна в этой клетке. Чжунсок молчал долго. Он оценивал риски. Потерю лица сейчас — против потенциального, большего скандала в будущем. Потерю контроля над дочерью — против полной потери контроля над ситуацией, если Рюджин исполнит свою угрозу. — Хорошо, — наконец сказал он, и это слово прозвучало как приговор. — У тебя есть время. До родов. Она останется здесь, под наблюдением. Никаких встреч с тобой. Никаких контактов. Ты исчезаешь из её жизни. А после родов… мы вернёмся к этому разговору. И если к тому времени ты не исчезнешь сама по-хорошему, я найду способ заставить тебя. Легальный или нет. Поняла? Это была не победа. Это была отсрочка. Но для Йеджи, лежащей на больничной кровати, это было больше, чем она могла надеяться час назад. Рюджин кивнула, коротко и резко. Она бросила последний взгляд на Йеджи — быстрый, пронзительный, полный немого вопроса и чего-то, что походило на обещание. Потом развернулась и вышла, не прощаясь. Чжунсок, не глядя больше ни на кого, вышел следом. В палате остались Йеджи и Хёнджин. — Чёрт возьми, — тихо выдохнул Хёнджин, опускаясь на стул у кровати. — Она… она действительно это сделала. Йеджи не ответила. Она смотрела на дверь, где только что стояла Рюджин, и чувствовала, как внутри что-то сдвинулось. Старая ненависть, страх, отвращение — всё это было ещё там. Но поверх этого, как первый тонкий лёд на бурной реке, лёг новый слой. Не любви. Не дружбы. Признания. Признания того, что её заклятый враг, против всех ожиданий, оказался единственным, кто встал на её защиту. Не из благородства. Из того же упрямства, злости и чувства собственности, что двигало ею всегда. Но это работало. Она медленно опустила руку на живот. Под тонкой больничной тканью ничего не изменилось. Но она знала, что там, внутри, бьётся жизнь. Жизнь, которая только что обрела неожиданного, свирепого и абсолютно непредсказуемого защитника. Битва была не выиграна. Она только началась по-настоящему. Но теперь, впервые, у Йеджи появился союзник. Странный, уродливый, опасный союзник. Но союзник. И это меняло всё.