Book One: Between Hatred and You

Три дня в частной клинике прошли в странном, зыбком затишье, напоминавшем не покой, а затишье перед новым штурмом. Йеджи лежала в своей стерильной палате, слушая равномерный гул приборов и тихие шаги медсестер за дверью. Физически ей становилось лучше: слабость отступала, призрачная боль утихла. Но внутри оставалась пустота, более глубокая, чем раньше. Отец не появлялся снова. Его молчание было красноречивее любых угроз. Он дал отсрочку, как и обещал, но атмосфера была насыщена невысказанным ультиматумом: пользуйся своим временем, потому что потом оно закончится. Хёнджин навещал ее каждый день, принося фрукты, книги и тревожные новости из внешнего мира. Минхо прислал официальное письмо о «временном академическом отпуске по медицинским показаниям», сухое и безличное. Все шло по плану, по тому самому, который она теперь ненавидела всеми фибрами души. Но больше всего ее мучила не эта предсказуемость, а то, что ее нарушило. Образ Рюджин, стоящей в дверях и бросающей вызов ее отцу, не давал покоя. Это был не тот образ грубой, взрывной альфы, который она годами носила в голове. Это была расчетливая, холодная версия Рюджин, которая говорила на языке законов и угроз, который был понятен ее отцу. Которая защищала. Не ее, может быть. Их общую тайну. Их ребенка. Но защищала. Она не слышала о ней ничего. Запрет отца на контакты работал безотказно. Ни звонков, ни сообщений. Полная тишина. И эта тишина злила и пугала Йеджи больше, чем любая язвительная смс. Где она? Что делает? Планирует ли что-то? Или уже смирилась с этой отсрочкой и просто ждет? На четвертый день к ней пришел не Хёнджин. В дверь постучали, и вошел Феликс. Он выглядел потрясенным и очень осторожным, как будто боялся разбудить или разозлить ее. — Йеджи… — он подошел к кровати, держа в руках маленький бумажный пакет. — Как ты? — Живая, — ответила она с легкой, усталой улыбкой. Это стало ее стандартным ответом. Он кивнул, сел на стул и покрутил в руках пакет. — Мне… мне передали кое-что. Для тебя. Йеджи насторожилась. «От кого?» — вопрос повис в воздухе. Феликс помялся. — Я не должен был. Хёнджин сказал ни с кем не контактировать. Но… она нашла меня у библиотеки. Выглядела ужасно. Сказала: «Передай ей. Без слов». И ушла. Он протянул пакет. Йеджи взяла его дрожащими пальцами. Он был легким. Внутри лежало две вещи. Первая — дешевый чай в прозрачном пакетике, с надписью «Имбирный. Успокаивающий». На этикетке была смазанная печать какого-то неизвестного магазина. Вторая — сложенный в несколько раз листок из обычной тетради в клетку. Йеджи развернула его. На листе, неровным, угловатым почерком, было написано всего три строчки: «Не сдавайся. Я всё ещё здесь. Мы посчитаем всё потом.» Ни подписи. Ни имени. Но почерк был узнаваем. Таким же Рюджин писала пометки на полях конспектов, которые Йеджи ей давала. Она сжала листок в руке, чувствуя, как комок подступает к горлу. Это не было проявлением чувств. Это была констатация факта. Сделка не расторгнута. Долг не списан. Они все еще связаны. И Рюджин напоминала ей об этом самым своим, грубым и практичным способом: через чай от токсикоза и обещание расчета. — Что это? — тихо спросил Феликс, глядя на ее лицо. — Напоминание, — хрипло ответила Йеджи, суя листок и чай под подушку. — О том, что у некоторых долгов нет срока давности. Феликс не стал расспрашивать. Он просто сидел с ней, рассказывал о своих делах с Хёнджином, о том, как Карина и Винтер вдруг объединились для какого-то проекта, о новом пафосном заявлении декана. Обычная жизнь, которая шла своим чередом, пока ее собственная застыла в больничной паузе. После его ухода Йеджи достала листок и перечитала его еще раз. «Мы посчитаем всё потом.» Что это значило? Деньги? Или что-то большее? Ответственность? Вместе? Она заварила пакетик чая, который принес Феликс. Аромат имбиря заполнил палату, резкий, пряный, не похожий на изысканные травяные смеси, которые ей приносили здесь. Он был грубым, навязчивым, живым. Он напоминал о другом мире. О мире, где не до сантиментов, где выживают, но и держат слово. Этот простой жест — дешевый чай и три строчки — сделал то, чего не сделали ни слова врачей, ни забота брата, ни грозное молчание отца. Он вернул ей ощущение связи. Хрупкой, опасной, нежеланной, но связи. Она была не просто пациенткой в дорогой клинике, объектом семейного скандала или инкубатором для «проблемы». Она была стороной в договоре. В странном, уродливом, но договоре. Вечером того же дня к ней пришел лечащий врач, пожилой, серьезный альфа с безупречными манерами. — Мисс Хван, ваше состояние стабилизировалось. Через пару дней мы сможем вас выписать, — сообщил он. — Но рекомендации остаются категоричными: полный покой, минимум стресса, регулярное наблюдение. Любое перенапряжение… — Он сделал многозначительную паузу. — Ваш отец настаивает на переезде в загородный дом, под постоянный присмотр. Йеджи кивнула, не выражая эмоций. Это был ожидаемый ход. Изолировать ее окончательно. Убрать с глаз долой, подальше от университета, от любопытных взглядов, от… возможных контактов. — Я понимаю, — тихо сказала она. Когда врач ушел, она подошла к окну. За стеклом раскинулся ночной город, сверкающий огнями. Где-то там, в его трущобах или на заброшенных складах, была Рюджин. Та самая, которая послала ей имбирный чай и напоминание. Которая, возможно, так же, как и она, смотрела на эти огни и думала о том, что отсрочка когда-нибудь закончится. И тогда им придется считать. Не только деньги. Все. Йеджи положила руку на живот. Ребенок пошевелился — впервые за эти дни, слабое, едва уловимое движение, похожее на трепет крыла бабочки. Она замерла, затаив дыхание. Это было не больно. Это было… живо. Вот он. Самый главный и самый немой свидетель их катастрофы. Их общий счет, который уже нельзя было игнорировать. Она вернулась к кровати, взяла тот самый листок в клетку и аккуратно, очень аккуратно положила его в свою косметичку, где лежали самые личные, самые дорогие безделушки. Рядом с ним не было места ни для чего из ее старой жизни. Это был артефакт новой. Жестокой, сложной, полной боли и страха, но в которой, как оказалось, были не только враги, но и сообщники. И, возможно, даже слабый, уродливый шанс на что-то, что нельзя было назвать ни любовью, ни дружбой. На что-то вроде… перемирия, скрепленного кровью, ненавистью и этим крошечным, трепещущим жизнью существом внутри нее. Тишина после бури была обманчива. Она не несла покоя. Она несла ожидание. И в этом ожидании, среди белых стен и давящей опеки, у Йеджи впервые за долгое время появилась не просто воля к сопротивлению, а что-то похожее на хрупкий, но настоящий план. План не сдаваться. Потому что за нее боролись. Пусть и такими странными, нелепыми способами. И потому что она теперь боролась не только за себя. Она боролась за то самое «потом», в котором предстояло все посчитать. И она была готова к этому счету. Впервые — по-настоящему готова.