Book One: Between Hatred and You

Возвращение в особняк было похоже на въезд в крепость после неудачной вылазки. Стены казались выше, тишина — гуще, а воздух — ледяным, несмотря на работу отопления. Госпожа Ко, обычно невыразительная, провожала Йеджи до самой двери ее комнаты, и в ее молчании висело тяжелое, невысказанное осуждение. Она знала. Не все, но достаточно. И доложит. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Йеджи осталась одна. Сначала она просто стояла посреди комнаты, дрожа от холода и пост-адреналиновой дрожи. Потом ее ноги подкосились, и она опустилась на ковер, обхватив колени руками. Она сделала это. Реально сделала. Сломала стекло, выбежала, встретилась, приняла решение. Теперь в ее руке, спрятанный в кулаке, был не просто листок. Это был их общий смертный приговор или манифест свободы. Она разжала пальцы. Бумага была мятая, влажная от пота. Развернув ее, она увидела не инструкции, а карту. Схематичный набросок районов города, несколько адресов, написанных печатными буквами, и два номера телефонов — один зачеркнут, другой обведен кружком. И короткая фраза внизу: «Запасной аэродром. Звони только если все рухнет. Уничтожь после прочтения.» «Уничтожь». Йеджи подошла к камину, где тлели угли от утреннего огня. Она протянула руку с листком, но пальцы не слушались. Это была последняя ниточка. Последнее доказательство, что Рюджин — не мираж, не порождение ее страха, а реальный человек с планом, пусть и безумным. Она не могла. Вместо этого она подошла к одной из книг в шкафу — старому, тяжелому тому по истории искусства, который никогда не открывала. Аккуратно, пинцетом, который она утащила из коробки для рукоделия, она отогнула форзац и вклеила туда листок, прижав его плоским пресс-папье. Потом вернула книгу на полку, в самый дальний, пыльный угол. Теперь оставалось ждать. Ждать реакции отца. Ждать действий Рюджин. Ждать, когда мир, который она знала, окончательно треснет по швам. Реакция пришла раньше, чем она ожидала. Уже через час в дверь постучали не госпожа Ко, а другой слуга — молодой, суровый альфа, которого Йеджи раньше видела только среди охраны. «Господин Хван просит вас в кабинет», — сказал он без эмоций. Кабинет отца был его святая святых. Здесь он вел дела, принимал важных гостей, вершил судьбы своей семьи. Йеджи вошла, чувствуя, как сердце пытается вырваться из груди. Воздух пахло старыми книгами, дорогой кожей и абсолютной, безраздельной властью. Отец стоял у огромного окна, спиной к ней, глядя на темнеющий лес. Он не оборачивался, когда она вошла. «Сядь, Йеджи», — сказал он спокойно. Слишком спокойно. Она села на жесткий стул перед массивным дубовым столом. Ждала. «Госпожа Ко доложила о твоем… неадекватном поведении сегодня, — начал он, наконец поворачиваясь. Его лицо было непроницаемой маской, но глаза, холодные и острые, сверлили ее насквозь. — Разбитое стекло. Паника. Побег в сад. Объясни». «Мне стало плохо. Душно», — сказала Йеджи, повторяя свою версию. Голос не дрогнул, к ее собственному удивлению. «Душно, — повторил он, и в его голосе прозвучала тонкая, опасная насмешка. — Интересно. Анализ камер наблюдения клиники — внешних — показал, что примерно в это же время периметр в районе зимнего сада покинула неопознанная особа женского пола. В темной одежде. Очень проворная. Случайное совпадение?» Йеджи молчала. Лгать напрямую, когда он уже знал половину правды, было бесполезно и опасно. «Я принимаю твое молчание как признание, — тихо сказал отец. Он медленно прошелся по кабинету, его шаги были бесшумными на толстом ковре. — Ты нарушила условия. Ты вступила в контакт с тем… человеком. После моих четких указаний. Это демонстрирует не только непослушание, но и полное отсутствие здравого смысла. Ты ставишь под угрозу не только себя, но и репутацию семьи в критический момент.» Он остановился перед ней, его тень накрыла ее. «Поэтому условия меняются. Никаких больше поездок в город. Никаких врачей извне. Доктор будет приезжать сюда. Твои прогулки — только в пределах внутреннего двора, под наблюдением двух охранников. Твоя связь с внешним миром будет ограничена звонками под моим контролем. До родов. Это не наказание, Йеджи. Это необходимая мера для твоей же безопасности и безопасности… плода.» Его слова падали, как камни, замуровывая ее в еще более тесную клетку. Но странным образом, вместо паники, Йеджи почувствовала ледяную ярость. Он говорил о безопасности, но его глаза говорили только об одном — контроле. Полном, тотальном. «А после родов?» — спросила она, и ее голос прозвучал чужим, ровным. Отец на секунду замер, удивленный ее тоном. «После родов ситуация прояснится, — сказал он уклончиво. — Ребенок получит необходимый уход и положение в обществе, соответствующее его происхождению по материнской линии. А ты… ты пройдешь курс реабилитации и вернешься к своим обязанностям.» «К обязанностям выйти замуж за Пак Сихёна?» — спросила она, глядя ему прямо в глаза. В кабинете повисла гробовая тишина. Отец смотрел на нее, и в его взгляде впервые за много лет мелькнуло нечто, кроме холодного расчета. Что-то вроде… настороженного удивления. «Это будет обсуждено, когда ты придешь в себя, — сказал он, уже с легкой угрозой в голосе. — Сейчас же тебе нужно сосредоточиться на своем здоровье и не совершать еще более опрометчивых поступков.» Он отвернулся, явно считая разговор оконченным. Но Йеджи не встала. Она сидела, сжимая подлокотники кресла, и чувствовала, как внутри нее закипает что-то новое — не страх, а холодная, бескомпромиссная решимость. «А если второй родитель предъявит права?» — тихо спросила она. Отец замер у окна, его спина напряглась. Он медленно обернулся. «Что ты сказала?» «Второй родитель, — повторила Йеджи, и каждое слово давалось ей с усилием, но она говорила. — Альфа-родитель. По закону он имеет право…» «Я знаю, что говорит закон! — его голос, впервые за долгие годы, сорвался на низкий, опасный рык. Он сделал шаг к ней. — И этот… субъект не посмеет даже пикнуть. У него нет ни средств, ни влияния, ни права голоса в этом мире. Он — ничто. И он останется ничем. Поняла?» Он стоял над ней, и его альфа-аура, обычно сдержанная, давила теперь всей своей мощью, пытаясь сломить, подчинить. Йеджи почувствовала знакомый, животный страх в глубине души, но поверх него — упрямый, стальной стержень, который держал ее спину прямо. «Возможно, вы ошибаетесь, — сказала она, поднимаясь. Ее ноги дрожали, но она стояла. — Возможно, у нее есть больше, чем вы думаете.» Она использовала «ее». Сознательно. Вызов был брошен открыто. Лицо отца исказилось гримасой такого чистого, беспримесного гнева, что Йеджи инстинктивно отступила на шаг. «Вон, — прошипел он, указывая на дверь. — И чтобы я больше не слышал от тебя этих безумных речей. Твой бунт окончен. Запомни это.» Йеджи вышла. Ее колени подкашивались, но она дошла до своей комнаты, заперлась и прислонилась к двери. Дыхание срывалось, в глазах стояли слезы ярости и ужаса. Но где-то глубоко внутри, под всеми этими эмоциями, теплилась маленькая, злая искра удовлетворения. Она сказала ему. Прямо. В глаза. Она подошла к окну, за которым уже спустилась ночь. Где-то там, в городе, Рюджин, наверное, уже готовила свои документы. А здесь, в этой каменной крепости, начиналась ее часть битвы. Биться предстояло не силой, не деньгами — их у нее не было. Предстояло биться волей. Упрямством. И этой новой, хрупкой, но неразрывной связью с той, кого он презирал больше всего на свете. Она положила руку на живот. «Держись, — мысленно прошептала она. — Нам предстоит долгая война. Но мы больше не будем молчать.» Обратный отсчет до полного взрыва начался. И теперь остановить его могли только они сами. Или уничтожить друг друга в попытке.