Book One: Between Hatred and You

Новые правила вступили в силу мгновенно и безжалостно. Два охранника, безликие и молчаливые, как гуманоиды, теперь дежурили у дверей ее крыла. Прогулки свелись к двадцати минутам кружения по заснеженному внутреннему двору под их неотступным взглядом и наблюдением госпожи Ко из окна. Книги, которые привозил Хёнджин, теперь просматривались прежде, чем попасть к ней. Окна в ее комнатах, всегда запертые, теперь были оборудованы датчиками. Йеджи жила в полном информационном вакууме. Отец, казалось, решил не просто изолировать ее, но и стереть все следы внешнего мира, который мог бы дать ей надежду или идеи. Даже Хёнджин, приезжая, говорил с ней осторожно, оглядываясь, явно получив строгие инструкции. Он привозил только нейтральные новости: о погоде, о ремонте в городской квартире, о новых приобретениях отца в искусстве. Но самым тяжелым было отсутствие вестей от Рюджин. Телефон, спрятанный в книге, молчал. Йеджи проверяла его каждый день, тайком, сжавшись в уголке гардероба под грудами одежды, но экран оставался черным и немым. Что, если ее поймали? Что, если отец уже нашел ее и обезвредил? Что, если она просто… передумала? Эти мысли грызли Йеджи изнутра сильнее любого токсикоза. Она пыталась сосредоточиться на ребенке, на своих ощущениях, но даже это теперь казалось частью тюремного ритуала. Ее мир сузился до размеров ее тела и четырех стен, и в этом мире царила тишина, прерываемая только шагами охранников и тихими вопросами госпожи Ко. Так прошло несколько дней. Потом неделя. Йеджи начала терять счет времени. Она просыпалась, ела, смотрела в окно, ложилась спать. Жизнь стала монотонным, серым кошмаром. Даже ярость, которая горела в ней после разговора с отцом, начала тускнеть, превращаясь в унылое, беспомощное отчаяние. Может, отец прав? Может, сопротивление бессмысленно? Именно в этот момент, когда она почти смирилась, тишина была нарушена. Но не так, как она ожидала. Однажды вечером, после ужина, который она едва прикоснулась, в ее комнату вошел не слуга, а Хёнджин. Лицо его было странным — не тревожным, а озадаченным, почти растерянным. «Йеджи, — сказал он тихо, закрывая за собой дверь. Охранники остались снаружи. — Мне… мне передали кое-что. Через Феликса. Но не для тебя. Для отца.» Йеджи насторожилась, медленно поднимая на него взгляд. «Что?» «Конверт. Без обратного адреса. Феликс нашел его в своем почтовом ящике в общежитии. На нем было написано: «Передать Хван Чжунсоку лично в руки. Касается его дочери и дела № 3478-О»». Дело № 3478-О. Йеджи ничего не говорил этот номер, но холодный ужас сковал ее. Это звучало как судебный номер. Как номер того самого дела об опеке. «Он… он его открыл?» — спросила она, едва шевеля губами. «Открыл. При мне. — Хёнджин сел на край ее кровати, понизив голос до шепота. — Там было два документа. Первый — заверенная копия искового заявления в суд по делам семьи. От Шин Рюджин. Об установлении отцовства и оспаривании опеки Хван Чжунсока над не рожденным еще ребенком Хван Йеджи.» Воздух вырвался из легких Йеджи. Она сделала это. Рюджин действительно подала. Война была объявлена официально. «И второй?» — хрипло выдохнула она. Хёнджин помрачнел. «Второй… это было письмо. Написанное от руки. Не на официальном бланке. Очень… резкое.» — Что в нем? — Он не дал мне прочитать до конца, вырвал из рук. Но я успел увидеть первые строки. Там было написано примерно так: «Господин Хван. Вы считаете, что можете все купить и всех сломать. Но есть вещи, которые не покупаются. Как, например, готовность биться до конца. Вы получили копию иска. Оригинал уже в суде. Любая попытка заблокировать дело, оказать давление на суд или на меня будет расценена как препятствование правосудию и приведет к немедленной утечке всей информации в СМИ, включая детали ваших махинаций с тендерами в районе реки Хан. Вы можете попытаться раздавить меня. Но грязь, которая взлетит в воздух, запачкает вас навсегда. Я не прошу. Я информирую. Ш.Р.» Йеджи слушала, и по ее спине бежали мурашки. Это была чистейшая, беспримесная дерзость. Рюджин не просила и не угрожала пустотой. Она ставила ультиматум, подкрепленный конкретными уликами. Отец должен был быть в ярости. В бешенстве. «Что он сказал?» — спросила она. «Ничего, — покачал головой Хёнджин. — Он прочитал, побледнел. Не так, как злится обычно. Он… он выглядел шокированным. Потом приказал мне выйти. Я слышал, как он звонил адвокатам. Голос у него был… сдавленный. Злой, но сдержанный. Он не кричал.» Это было хуже, чем крик. Это означало, что удар попал в цель. Что Рюджин нашла его слабое место — не страх за дочь, а страх за репутацию и бизнес. И использовала это с хирургической точностью. «И что теперь?» — прошептала Йеджи. «Не знаю, — честно признался Хёнджин. — Но, Йеджи… — он посмотрел на нее, и в его глазах впервые за долгое время появилась не жалость, а что-то вроде гордости и страха одновременно. — Она… она действительно не шутит. Отец теперь втянут в судебный процесс. Публичный, в суде омегаверса. Это уже нельзя будет замять тихо. Даже если он выиграет… шум будет.» Шум. Публичность. То, чего отец боялся больше всего. Рюджин превратила их частный позор в потенциальный публичный скандал, в котором он был бы одной из сторон. И она поставила на кон свое ничтожество против его всемогущества. Это был акт отчаянного мужества или чистого безумия. После ухода Хёнджина Йеджи осталась одна. Но тишина в комнате теперь была иной. Она была наполнена гулом далекой битвы, доносившимся сквозь стены. Ее отец был атакован. И атакован не на его территории денег и влияния, а на территории законов, которые он сам же уважал (или делал вид), и публичного позора. Йеджи подошла к гардеробу, достала спрятанный телефон. Экран по-прежнему был черным. Но теперь она понимала — молчание не означало бездействие. Оно означало, что Рюджин действовала. Действовала так, как умела — жестко, прямо, без оглядки. Она включила телефон. Батарея была почти на нуле. Она набрала короткое сообщение, последнее, что могла позволить себе: «Знаю. Держись.» Отправила. И почти сразу экран погас окончательно. Теперь она была отрезана по-настоящему. Но странным образом, это не вызывало паники. Она знала, что битва идет. Что у нее есть союзник, который бьется за них обеих. Что она не одна в этой тюрьме. Она вернулась к окну, положила руки на холодное стекло. Где-то там, в темноте зимней ночи, шла война. И она, запертая в башне, была не просто призом. Она была причиной. И, возможно, впервые, она чувствовала не стыд за эту причину, а странную, извращенную гордость. Гордость за ту, кто осмелился бросить вызов дракону в его логове. Гордость за их общее, уродливое, но живое дело. Узы тишины, опутавшие ее, больше не душили. Они стали тихим полем боя, где каждое ее дыхание, каждый стук сердца был актом сопротивления. Она ждала. Но теперь она ждала не с отчаянием, а с холодной, выстраданной решимостью. Ход был сделан. Теперь очередь была за отцом. И каким бы ни был его ответ, она знала — обратного пути нет. Они прошли точку невозврата. Вместе.