Book One: Between Hatred and You

Час ночи. Лофт Бан Чана погрузился в сонную, пьяную тишину, нарушаемую лишь храпом кого-то на диване и тиканьем старых водопроводных труб. Йеджи лежала на спине на матрасе в «комнате тишины», глядя в потолок, усеянный светлячками отсветов уличных фонарей. Рядом, спиной к ней, спала Рюджин. Непривычно тихая, без привычного хриплого дыхания или ворчания сквозь сон. Просто ровное, глубокое, усталое дыхание. Между ними лежала невидимая, но ощутимая полоса пустого пространства — дань их негласному перемирию и одновременно граница, которую ни одна не решалась пересечь. Йеджи не могла уснуть. В ушах все еще гудели слова адвоката Ли Сонхи, произнесенные несколько часов назад по телефону, который ей на пять минут тайком передал Хёнджин. «Ходатайство принято к рассмотрению. Слушание назначено на послезавтра, 10:00. Судья — Ким Тхэсик. Он известен строгостью, но и принципиальностью. Не любит, когда давление оказывают на его процессы. Это наш шанс.» Послезавтра. Сорок восемь часов. Она должна была предстать перед судом. Перед незнакомыми людьми и рассказать… всё. О своем унижении, страхе, принуждении. О том, как отец, словно надоевшую игрушку, запер ее в золотой клетке. Мысль заставила ее содрогнуться. Не от страха разоблачения — он уже прошел. А от холодного, стыдливого осознания: чтобы выиграть, ей придется публично обнажить все язвы своей семьи. Выставить на показ грязное белье клана Хван. Стать тем самым «гласом вопиющей», о котором с таким презрением говорил отец, имея в виду скандальных омег, осмеливающихся судиться с альфа-семьями. Она повернулась на бок, лицом к спине Рюджин. В полумраке угадывались контуры её плеч под тонкой футболкой, острый угол лопатки, беспокойный изгиб позвоночника. От неё пахло теперь не только дымом и имбирём, но и дешёвым мылом из душа лофта и чем-то новым — металлической, острой ноткой стресса. — Ты не спишь, — тихий, неожиданный голос раздался в темноте. Не вопрос. Констатация. Рюджин не шевельнулась. Йеджи вздрогнула. — Да. — Думаешь о суде. — Да. Рюджин перевернулась на спину, уставившись в тот же потолок. Её профиль в слабом свете казался вырезанным из темного камня. — Боишься? Йеджи хотела сказать «нет». Произнести это с привычным высокомерием. Но слова застряли в горле. В этой темноте, после всего, что было, врать стало бесполезно. Да и… не хотелось. — Да, — прошептала она. — Боюсь. Боюсь его взгляда. Боюсь, что всё будет напрасно. Боюсь… что я не смогу говорить. Что слова застрянут. Рюджин молчала. Потом тихо, будто не ей, а потолку, сказала: — Я в суде была один раз. Когда отца сажали. Мне было четырнадцать. Мать пила, Юна ревела у меня на коленях. Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни вины, ни сожаления. Была только злость. На всех. На судью, на адвоката, на мир. И на меня, потому что я была там, видела его унижение. После приговора он, проходя мимо, прошипел: «Вырастешь — будешь такая же шлюха». — Она сделала паузу, её голос не дрогнул, он был плоским, как лезвие. — Я тогда поняла, что некоторые люди… их не испугать. Их не тронуть. Им можно только противостоять. Головой, зубами, когтями. Или сбежать. Третьего не дано. Йеджи слушала, затаив дыхание. Рюджин никогда не говорила о себе. Никогда. — Твой отец… он из таких? — спросила Рюджин, наконец повернув к ней голову. В темноте её глаза казались бездонными черными дырами. Йеджи кивнула, потом, поняв, что в темноте этого не видно, проговорила: — Да. Только у него вместо кулаков — контракты, связи, репутация. И… холод. Он никогда не кричит. Он просто… вычёркивает. — Значит, бой будет нечестным, — констатировала Рюджин. — У него власть и деньги. У тебя… — она запнулась. — У меня что? — в голосе Йеджи прозвучала горечь. — Стыд? Беременность? Сломанную гордость? — У тебя есть я, — резко, почти сердито выпалила Рюджин и тут же замерла, будто ужаснувшись собственным словам. Она отвернулась. — Вернее, мои показания. И этот наш… плод. Юридический козырь. И твой брат, который, кажется, готов ради тебя горло перегрызть даже собственному отцу. И адвокат, которая, судя по всему, любит безнадёжные дела. Это уже что-то. Йеджи чувствовала, как в груди что-то странно сжимается. Не больно. Скорее… тепло. Неловкое, колючее, но тепло. — Зачем ты это делаешь? — снова задала она тот же вопрос, но теперь без вызова. С настоящим недоумением. — Рискуешь работой, возможностью учиться… Зачем? Чтобы помочь мне, которую ты ненавидишь? В темноте Рюджин вздохнула — долгий, усталый звук. — Я не знаю, — призналась она честно. — Может, потому что я тоже устала. Устала от того, что все решают за меня. Отец решал избивать. Мать — пить. Долги — где работать. Деканат — отчислять. А теперь… — она сделала паузу. — Теперь этот ребёнок, наш ребёнок, и твой папаша. Они тоже хотят решать. А я… я, наверное, просто захотела хоть раз решить что-то сама. Даже если это решение — встать на сторону тебя. Даже если это идиотское. Она замолчала. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была иной — не неловкой, а тяжёлой, насыщенной невысказанным. — Я не хочу, чтобы ты была шлюхой, — внезапно, тихо сказала Йеджи. Слова вырвались сами, прежде чем она успела их обдумать. Рюджин резко обернулась. — Что? — То, что сказал твой отец. Это неправда. Ты не шлюха. Ты… — Йеджи искала слова, чувствуя, как горит лицо. — Ты сильная. И упрямая. И… ты здесь. Рюджин смотрела на неё широко раскрытыми глазами. Потом губы её дрогнули, не в усмешке, а в чём-то неуверенном, растерянном. — Боже, Йеджи… Ты либо окончательно тронулась, либо твой токсикоз ударил в мозг. Но в её голосе не было злости. Было что-то другое. Что-то сломанное и уязвимое. — Спи, — резко сказала Рюджин, снова отворачиваясь и натягивая одеяло до подбородка. — Завтра… вернее, уже сегодня, будет адский день. Нужны силы. Йеджи закрыла глаза. Странное спокойствие, смешанное с тревогой, разлилось по её телу. Она не была одна. В этой тёмной комнате, на этом колченогом матрасе, вместе с той, кого считала своим проклятием, она нашла нечто, отдалённо напоминающее союз. Хрупкий, нелепый, построенный на общем враге и общей беде, но союз. Она уснула под утро, и ей не снились кошмары. Снился только запах — дыма, имбиря и чего-то нового, ещё незнакомого, но уже не чужого. --- Следующий день прошёл в лихорадочной подготовке. Ли Сонхи, энергичная бета лет сорока с острым взглядом и вечной чашкой кофе в руке, приехала в лофт сама. Она принесла с собой стопки бумаг и ноутбук. — Забудьте всё, что видели в сериалах, — сказала она, усадив Йеджи и Рюджин за стол. — Будет быстро, сухо и очень формально. Судья Ким не терпит истерик и пространных речей. Только факты. Она разложила перед ними план: 1. Вступительное слово судьи. Формальности. 2. Выступление адвоката истца (Ли Сонхи). Краткое изложение сути: незаконное ограничение свободы, права на общение и медицинскую помощь, давление с целью прерывания беременности или отказа от ребёнка. 3. Допрос Йеджи. Главное — чёткость, спокойствие, факты. Без эмоций. Без оскорблений в сторону отца. 4. Показания Рюджин. Подтверждение фактов, акцент на её праве как альфа-родителя. 5. Возможное выступление представителя ответчика (адвоката отца Йеджи). Ожидаются обвинения в неблагодарности, истерии, недостоверности. Возможна игра на «заботе» и «традиционных ценностях». 6. Решение судьи. — Самый опасный момент — ваш допрос, Йеджи, — сказала Ли Сонхи, глядя на неё поверх очков. — Его адвокат постарается вывести вас из равновесия. Уличить во лжи, в преувеличении. Может задеть вашу… связь с госпожой Шин. Вы должны быть сталью. Вспомните, кто вы. Не запуганная девочка, а Хван Йеджи. Студентка престижного вуза. Умная, собранная. Говорите так, как говорили на защитах своих проектов. Это ваше оружие. Йеджи кивнула, сжимая холодные пальцы. Она так и сделает. Она будет не жертвой, а стороной в споре. Рациональной, убедительной. — А что насчёт… — Рюджин мотнула головой в сторону живота Йеджи. — Его… её… упоминать? — Только в контексте нарушения ваших совместных прав, — сказала адвокат. — И как доказательство того, что изоляция вредна для здоровья омеги и плода. Медицинское заключение у нас есть. Они репетировали вопросы и ответы до позднего вечера. Хёнджин принёс еды, кофе, нервно ходил кругами. Феликс помогал как мог, его ванильный запах пытался смягчить атмосферу всеобщего напряжения. Даже Бан Чан, обычно беззаботный, выглядел серьёзным и принёс успокаивающий травяной чай «для дам». Когда адвокат уехала, а Хёнджин с Феликсом остались ночевать в лофте (официально — чтобы «поддержать атмосферу»), Йеджи вышла на маленький балкончик. Ночь была холодной, звёздной. За ней щёлкнула дверь. Рюджин, без куртки, в одной толстовке, прислонилась к перилам рядом, закуривая электронную сигарету. — Не замерзнешь? — спросила Йеджи, не глядя на неё. — Я не из сахара, — буркнула Рюджин, но дым её выдоха дрожал на морозном воздухе. — Ты готова? — Нет. Но я буду. — И я, — сказала Рюджин. Потом, после паузы: — Завтра, что бы ни случилось… спасибо. За то, что не сбежала. За то, что решилась на это. Йеджи повернула голову. В свете из окна лицо Рюджин казалось усталым, но не сломленным. В её глазах горел тот самый огонь — дикий, упрямый, альфийский. — Мы не проиграли ещё до начала, — тихо сказала Йеджи. — Это уже победа. Рюджин фыркнула, но в уголке её рта дрогнуло что-то вроде улыбки. — Говоришь как мотивационный коуч. Неплохо. Они стояли молча, глядя на спящий город. Два мира, два запаха, две вселенные. Связанные теперь не только ненавистью и случайной ночью, но и этим тихим, хрупким договором стоять плечом к плечу перед лицом общего врага. Завтра их ждал суд. Но сегодня, в этой холодной ночи, они были просто двумя девушками, которые сделали выбор. Не сдаваться. Бороться. Даже если шансы против них. Даже если мир против них. Йеджи глубоко вдохнула морозный воздух. В нём чувствовался запах грядущей зимы, дыма и… чего-то нового. Какого-то странного, тревожного, но живого запаха перемен.