Book One: Between Hatred and You

Зал суда №7 окружного суда по семейным делам оказался меньше и безличее, чем представляла себе Йеджи. Ни дубовых панелей, ни высоких потолков, ни внушительной символики. Просто светло-серые стены, линолеум на полу, ряды скучных пластиковых кресел и возвышение для судьи, больше похожее на учительский стол. Воздух пах пылью, дезинфекцией и застоявшимся напряжением. Йеджи сидела за столом рядом с Ли Сонхи, с прямой спиной, в том самом строгом темно-синем платье. Руки лежали на коленях, сжатые в ледяные кулаки. Она чувствовала каждый взгляд, прилипший к ней: журналистов на задних скамьях (отец, видимо, не смог полностью заблокировать утечку), нескольких любопытствующих клерков, своих друзей — Хёнджина, Феликса, Минхо, притихших в первом ряду. И, конечно, его. Хван Чжунсок сидел через проход, за столом защиты, рядом с собственным адвокатом — дорогим, седовласым, с лицом, высеченным из гранита безразличия. Отец не смотрел на Йеджи. Он изучал какую-то бумагу перед собой, его поза была расслабленной, почти скучающей. От него исходила волна холодного, неоспоримого контроля. Его запах — старый дуб, коньяк, власть — заполнял её ноздри, вызывая глухую, животную тошноту. Не токсикоз. Инстинктивный страх детёныша перед хищником. Рюджин сидела чуть позади, в ряду для свидетелей, рядом с Юной, которая выглядела испуганной, но держалась. На Рюджин была единственная приличная тёмная рубашка, наверное, взятая напрокат или купленная по случаю. Волосы были убраны в строгий хвост, лицо — каменная маска. Но Йеджи видела, как напряжены её плечи, как сжаты челюсти. Она чувствовала её запах — имбирь, дым, стресс, — и он, странным образом, был якорем в этом море отцовского холодного давления. Чужой, но знакомый. Враждебный, но свой в этой войне. Судья Ким Тхэсик вошёл без помпы. Невзрачный мужчина лет пятидесяти в чёрной мантии, с усталыми глазами за очками. Он уселся, бегло окинул зал взглядом. — Слушание по делу о временных ограничительных мерах в отношении Хван Йеджи, — произнёс он монотонно. — Представители сторон представлены. Приступаем. Госпожа Ли, ваше вступительное слово. Кратко. Ли Сонхи встала. Её голос прозвучал чётко и без пафоса. — Ваша честь, мы просим суд признать незаконным принудительное содержание нашей доверительницы, омеги Хван Йеджи, в условиях изоляции под предлогом «заботы» и «подготовки к материнству». Мы представим доказательства того, что её свобода передвижения, право на общение, на образование и на самостоятельное принятие медицинских решений грубо нарушаются. Также мы настаиваем на том, что давление оказывается и на альфа-родителя, Шин Рюджин, чьи права на участие в судьбе будущего ребёнка игнорируются. Мы просим временного постановления о снятии ограничений и предоставления госпоже Хван права самостоятельно определять место жительства и круг общения до разрешения основного спора об опеке. Отец даже не пошевелился. Его адвокат, господин Пак, поднялся медленно, как тяжёлый корабль. — Ваша честь, всё это — плод подросткового бунта и манипуляций. Госпожа Хван находится под заботой семьи после глубокого эмоционального потрясения, связанного с нежелательной беременностью от… неблагонадёжного лица. Её изоляция — мера предосторожности, рекомендованная семейным психологом. Цель — защитить хрупкую психику омеги и будущего ребёнка от вредных влияний и стресса. Мы представим заключения экспертов. Прошение истицы — попытка вовлечь несовершеннолетнего ребёнка в скандал и избежать необходимой терапии. Йеджи почувствовала, как по спине пробежали мурашки. «Несовершеннолетнего ребёнка». «Неблагонадёжное лицо». Так, значит, будут играть. — Госпожа Хван Йеджи, — голос судьи заставил её вздрогнуть. — Подойдите к трибуне для дачи показаний. Её ноги казались ватными. Она встала, сделала несколько шагов к маленькой деревянной трибуне. Лицо отца оказалось прямо в её поле зрения. Он поднял на неё взгляд. Впервые за всё время. Его глаза были пусты, как два куска тёмного стекла. В них не было ни гнева, ни угрозы. Было… ничего. Как будто она была не его дочерью, а случайным пятном на безупречном костюме. Это было хуже крика. Хуже ярости. Это был взгляд, стирающий её из реальности. — Ваша честь, — голос Ли Сонхи вернул её к действительности. — Пожалуйста, опишите суду обстоятельства вашего нынешнего положения. Йеджи вдохнула. Представила себя не здесь, а на защите диплома. Перед безликой комиссией. Она начала говорить. Голос сначала дрожал, потом выровнялся. Она говорила о «гостевом доме», о госпоже Пак, о расписании, о проверке писем, об отказе в общении с друзьями. Факты. Только факты. Без эмоций. Как и учила адвокат. Когда она упомянула отказ в посещении врача по своему выбору, адвокат отца поднялся. — Ваша честь, вопрос к свидетельнице. Не считаете ли вы, что забота семьи, обеспечивающей вам круглосуточный медицинский уход, лучше ваших самостоятельных, возможно, необдуманных решений? — Я считаю, что я совершеннолетняя и вменяемая, — ответила Йеджи, глядя прямо на адвоката. — И имею право на собственного врача. Особенно в моём положении. — Ваше положение, — мягко вставил адвокат, — результат, как я понимаю, одной необдуманной, пьяной ночи. Не так ли? Не могла ли эта травма повлиять на ваше восприятие заботы семьи как «тирании»? Йеджи почувствовала, как кровь ударила в лицо. Она видела, как Хёнджин вскочил с места и его грубо усадил Минхо. Видела, как Рюджин вцепилась пальцами в спинку переднего кресла, её костяшки побелели. — Вопрос о причинах беременности не относится к делу о незаконном ограничении свободы, — парировала Ли Сонхи, но судья поднял руку. — Свидетельница, ответьте. Это имеет значение для оценки вашего эмоционального состояния. Йеджи закрыла глаза на секунду. Она чувствовала на себе взгляд отца. Всегда оценивающий. Всегда разочарованный. «Не сдавайся, — прошептала она про себя. — Будь сталью.» — Та ночь была ошибкой, — сказала она чётко, открыв глаза. — Но мой ребёнок — не ошибка. А моя семья, вместо того чтобы поддержать меня в сложной ситуации, решила запереть меня, как постыдный секрет. И это не забота. Это — контроль. В зале пронёсся шёпот. Отец, наконец, оторвался от бумаг. Его взгляд стал острее, холоднее. В нём впервые промелькнуло что-то живое — не гнев, а… интерес. Как к неожиданно ожившему шахматному противнику. Допрос продолжался. Адвокат отца пытался вывести её на эмоции, играл на стереотипах об «истеричных омегах», намекал на её «неадекватность». Йеджи держалась. Отвечала коротко, фактологически. Внутри всё горело от унижения и ярости, но снаружи она была ледяной статуей. — Последний вопрос, — сказал адвокат, сделав паузу для драматического эффекта. — Не является ли ваша нынешняя позиция, ваше… сотрудничество с госпожой Шин, — он с презрением кивнул в сторону Рюджин, — попыткой мести вашему отцу? Попыткой нарочито шокировать его, используя в качестве оружия свою связь с лицом из социально неблагополучной среды? Это был удар ниже пояса. Грязный, циничный и смертельно точный. Йеджи увидела, как Рюджин вздрогнула, словно от удара током. Юна схватила её за руку. Йеджи замерла. Весь зал затаил дыхание. Она видела лицо отца. На его губах играла едва заметная, леденящая усмешка. Он знал. Он знал, что это больно. И ему было всё равно. И тут в груди Йеджи что-то перевернулось. Не страх. Не ярость. Какое-то странное, чистое, холодное озарение. Он играл в свою игру. Власть, контроль, подавление. А она пыталась играть с ним на его поле — фактами, логикой, достоинством. Но это была его территория. Ей нужно было сменить игру. Она медленно выпрямилась во весь рост. Плечи расправились. Взгляд, который она устремила не на адвоката, а прямо на отца, стал другим. Не дочери, смотрящей на родителя. А равной. Соперницы. — Нет, — сказала она, и её голос прозвучал на удивление тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Это не месть. Это — выбор. Я выбрала взять ответственность за свою ошибку. Выбрала защищать своего будущего ребёнка, даже если обстоятельства его зачатия далеки от идеала. И я выбираю сейчас, с кем мне идти вперёд. С тем, кто видит во мне позор и пытается спрятать, или с теми, кто… — её взгляд на секунду скользнул по Рюджин, по Хёнджину, по друзьям, — кто видит во мне человека. Даже если этот человек — не идеальная омега из их учебников. Она повернулась к судье. — Ваша честь, я завершила. Больше вопросов нет. В зале повисла оглушительная тишина. Даже судья Ким смотрел на неё с новым, оценивающим интересом. Адвокат отца был явно озадачен — его реплика не дала ожидаемого эффекта истерики. — Спасибо, госпожа Хван. Можете вернуться на место. Суд вызывает следующего свидетеля, Шин Рюджин. Рюджин поднялась. Её движения были резкими, угловатыми. Она прошла к трибуне, не глядя ни на кого, кроме пола. Когда она встала за неё, её лицо было бледным, но решительным. Она вцепилась в края трибуны, будто это был утёс в шторм. — Госпожа Шин, — начал адвокат отца, не дожидаясь вопросов Ли Сонхи. — Вы подтверждаете, что являетесь альфа-родителем ребёнка госпожи Хван? — Да, — голос Рюджин был хриплым, но твёрдым. — И что ваши отношения с госпожой Хван до беременности были, скажем так, враждебными? Рюджин посмотрела прямо на него. — Мы не любили друг друга. Это мягко сказано. — И тем не менее, сейчас вы выступаете единым фронтом. Не кажется ли вам, что вами манипулируют? Что госпожа Хван использует вас и ваше… положение, чтобы шантажировать свою семью? Рюджин замерла. Йеджи видела, как по её шее пробежала судорога. Это был самый больной вопрос. Вопрос её собственных сомнений и комплексов. И тогда Рюджин сделала нечто неожиданное. Она не взорвалась. Не стала грубить. Она медленно, с усилием, разжала пальцы на трибуне и выпрямилась. — Манипулируют? — она фыркнула, и в этом звуке была вся её грубая, неуклюжая правда. — Послушайте, я не дура. Я знаю, кто я. Я знаю, откуда я. И я знаю, что для таких, как её отец, я — грязь на ботинке. Но есть одна вещь, в которой я разбираюсь лучше, чем в ваших бумажках. Это — честность. Да, я бедная. Да, я грубая. Да, мы с Йеджи начинали как враги. Но когда её заперли, а мне сказали «забудь и исчезни», что-то внутри меня… взбунтовалось. Не из-за благородства. Из-за справедливости. Она имеет право на выбор. И этот ребёнок — мой тоже. И я тоже имею право на голос. А её отец это право отнимает. У неё. И у меня. Вот и вся манипуляция. Мы не друзья. Мы — две загнанные в угол крысы, которые поняли, что проще выгрызть выход вместе, чем поодиночке. И если для этого нужно встать здесь и терпеть ваш снобизм — я встану. Она замолчала, тяжело дыша. Её речь была неотрепетированной, корявой, полной слов «крыса» и «грязь». Но в ней была такая сырая, неприкрытая искренность, что даже циничный адвокат на секунду потерял дар речи. Судья Ким убрал очки и протёр их, скрывая выражение лица. В этот момент Йеджи почувствовала нечто странное. Гордость. Горячую, острую гордость за эту грубую, несломленную девушку у трибуны. Гордость за то, что они стоят по одну сторону баррикады, как бы нелепо это ни выглядело. Допрос Рюджин продолжался, но основной накал был снят. Адвокат отца пытался давить на её финансовую несостоятельность, на проблемы с учёбой, но это уже выглядело бьющем мимо цели. Рюджин отвечала односложно, не оправдывалась. «Да, я бедная. Да, у меня долги. Но это не значит, что у меня нет прав.» Когда она вернулась на место, её взгляд на секунду встретился со взглядом Йеджи. В её тёмных глазах не было триумфа. Была усталость, смущение и что-то похожее на вопрос: «Нормально?» Йеджи едва заметно кивнула. «Нормально. Более чем.» Судья объявил перерыв на пятнадцать минут перед выступлением сторон и вынесением временного постановления. В коридоре у кулера с водой Йеджи стояла одна, глядя в стену, пытаясь унять дрожь в коленях. Внезапно рядом возникла тень. Отец. Он стоял в полуметре, не приближаясь, как будто боялся запачкаться. Его лицо было непроницаемо. — Интересное представление, дочь, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только она. — Ты научилась играть на публику. Жаль, что в такой жалкой компании. Йеджи повернула к нему голову. Не всё тело — только голову. Как он делал сам. — Это не представление, отец. Это — я. — Нет, — он покачал головой с лёгкой, леденящей жалостью. — Это бунт испорченного ребёнка, который не понимает, что своими руками рушит всё, что у него есть. Ты думаешь, этот суд что-то изменит? Даже если ты выиграешь сегодня — а ты не выиграешь, — ты проиграешь всё. Имя. Семью. Будущее. Ради чего? Ради этой… — он не договорил, лишь бросил уничижительный взгляд в сторону Рюджин, стоявшей в другом конце коридора с Юной и Хёнджином. — Ради свободы, — тихо сказала Йеджи. — Которую вы у меня украли. Отец усмехнулся. Коротко, беззвучно. — Свобода — иллюзия для таких, как ты, Йеджи. Есть только порядок. И ты только что выбрала хаос. Наслаждайся, пока можешь. Он развернулся и ушёл, его дорогие туфли чётко отстукивали по линолеуму. Йеджи смотрела ему вслед. Сердце бешено колотилось, но в груди была странная пустота. Не боль. Не страх. Ощущение окончательного, бесповоротного разрыва. Мост был сожжён. С обеих сторон. К ней подошла Рюджин, держа два бумажных стаканчика с водой. Молча протянула один. — Спасибо, — прошептала Йеджи, принимая его. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Рука Рюджин была холодной и влажной от пота. — Он что, угрожал? — хрипло спросила Рюджин, не глядя на неё. — Нет, — ответила Йеджи, сделав глоток воды. — Он просто констатировал факт. Для него мы уже проиграли. Рюджин фыркнула. — Какой же он засранец. В этой грубой, неотёсанной фразе было столько простой, ясной правды, что Йеджи чуть не рассмеялась. Или не рассмеялась, а просто почувствовала, как какая-то внутренняя затянутая петля ослабла. — Да, — согласилась она. — Засранец. Зазвенел звонок, призывающий вернуться в зал. Судьба их ходатайства должна была решиться в следующие полчаса. Они вошли в зал суда вместе. Не рядом. Но и не по разные стороны прохода. Две параллельные линии, которые, против всех законов физики и общества, начали сходиться.