Book One: Between Hatred and You

Решение судьи Кима было не полной победой, но и не поражением. Компромисс, выточенный из гранита юридических формулировок. «Ходатайство удовлетворено частично. Временные ограничительные меры в отношении Хван Йеджи, применяемые её семьёй, признаны чрезмерными. Госпоже Хван предоставляется право свободного передвижения, выбора места временного проживания и самостоятельного решения вопросов, связанных с медицинским обслуживанием в связи с беременностью. Права альфа-родителя, Шин Рюджин, на участие в принятии решений, касающихся будущего ребёнка, подтверждаются. Вопрос о постоянном месте жительства и окончательных договорённостях между сторонами остаётся открытым и будет рассмотрен в ходе основного слушания по вопросам опеки через два месяца». Кроме того, суд назначил «социального куратора» — нейтрального наблюдателя от службы опеки, который раз в неделю будет проверять условия, в которых живёт Йеджи, и фиксировать факты взаимодействия (или его отсутствия) между ней и Рюджин. Когда судья ударил молотком, в зале на секунду воцарилась тишина, а затем поднялся шум. Хёнджин обнял Йеджи, Ли Сонхи сдержанно улыбнулась, Минхо кивнул с одобрением. Отец Йеджи, не проронив ни слова, встал и вышел из зала, его адвокат поспешил следом. Он даже не взглянул в её сторону. Йеджи стояла, ощущая странную пустоту. Она ожидала триумфа или краха, а получила… юридическую бумажку. Право дышать, но не гарантию безопасности. Свободу, которая выглядела как огромное, пугающее белое пространство. — Йеджи, это победа! — Феликс обнял её с другой стороны, его ванильный запах был тёплым и радостным. — Ты свободна! Свободна. Да. Свободна от отцовского дома. Но куда идти? Квартира? Там её будут искать. К Хёнджину? Отец знает адрес. В отель? На какие деньги? Её счета, скорее всего, уже заморожены. Её взгляд сам нашёл Рюджин. Та стояла в стороне, разговаривая с Юной и Ли Сонхи. Она кивала, её лицо было серьёзным. Потом она обернулась, и их взгляды встретились. Рюджин что-то сказала сестре и медленно направилась к Йеджи, протискиваясь сквозь небольшую толпу. — Ну что, — хрипло произнесла она, остановившись в шаге. — Поздравляю. Ты отвоевала себе право на головную боль. — Спасибо, — сухо ответила Йеджи. — Твоя речь… была убедительной. Рюджин пожала плечами, избегая прямого взгляда. — Просто сказала, как есть. — Она помолчала. — Так где будешь жить? Вопрос висел в воздухе. Хёнджин и Феликс переглянулись. — Пока… не знаю, — призналась Йеджи, и её голос прозвучал беспомощно, чего она себе не позволяла. — У меня… — Рюджин заколебалась, скрестив руки на груди. — У меня, как ты знаешь, дыра, а не квартира. И там Юна. Но… если тебе некуда, на пару дней можешь ввалиться. Пока не придумаешь что-то. Только заранее предупреждаю: там тараканы, соседи орут, горячая вода по графику, и запах дешёвой лапши будет преследовать тебя даже во сне. Предложение было высказано таким тоном, будто она предлагала не кров, а испытание на прочность. И в этом был весь Шин Рюджин. Йеджи посмотрела на Хёнджина. Тот нахмурился. — Йеджи, ты можешь пожить у меня. Я поговорю с отцом… — Нет, — резко перебила она. — Не надо с ним говорить. И у тебя… тебя и так, наверное, будут доставать из-за меня. — Она посмотрела на Рюджин. В её глазах не было приглашения. Было лишь мрачное, неохотное принятие неизбежного. Но это было честно. — Я… я приму твоё предложение. На пару дней. Пока не соображу. Хёнджин хотел возражать, но Ли Сонхи, подошедшая к группе, положила ему руку на плечо. — Это разумно, Хёнджин. Нейтральная территория, о которой отец не сразу подумает. И соответствует духу решения суда о взаимодействии родителей. — Она повернулась к обеим девушкам. — Но это временно. Вам обеим нужно найти долгосрочное решение. И начать, возможно, с диалога друг с другом. Не как с врагами. Как с… со-родителями. Слово повисло в воздухе, странное и неудобное. Так Йеджи оказалась в крошечной однушке на окраине города, в доме, которому давно пора было на снос. Квартира Шин состояла из комнаты-студии, совмещённой с «кухней» в виде двухконфорочной плиты и раковины, и ванной, в которую едва можно было развернуться. Запах был густой: старый линолеум, жареный лук, дешёжный стиральный порошок и под ним — острый, живой запах двух альф (Рюджин и Юны) и теперь ещё её, омеги. Воздух был насыщенным, почти осязаемым. Юна, увидев Йеджи, широко улыбнулась, но в её глазах читалась настороженность. — Я приготовлю чай! — бросила она и засуетилась у плиты. Йеджи стояла посреди комнаты, с сумкой в руке, чувствуя себя космонавтом, высадившимся на чужой, негостеприимной планете. Её мир пах пихтой, мрамором и дорогими духами. Этот мир пах борьбой и выживанием. — Не стой столбом, — буркнула Рюджин, скидывая куртку на единственный потертый стул. — Места мало, так что привыкай к тесноте. Ты спать там, на раскладушке. — Она показала на узкий складной матрас у стены, застеленный чистым, но выцветшим бельём. — Уборная там. Не жди чудес. Йеджи кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она поставила сумку и села на край раскладушки. Пружины жалобно заскрипели. Первый вечер прошёл в гробовом молчании. Юна пыталась поддерживать светскую беседу, но её усилия разбивались о каменные лица сестры и гостя. Они ели лапшу быстрого приготовления (Йеджи, к своему удивлению, съела всю — стресс и беременность требовали калорий), пили чай, а потом каждая ушла в свой угол. Юна — за занавеску, отгораживающую её кровать, Рюджин — к столу с книгами, Йеджи — на свою раскладушку, уставившись в потолок с трещинами. Ночью Йеджи не спала. Не из-за неудобства. Из-за звуков. Скрип половиц у соседей сверху. Гул далёкой трассы. Храп Юны. И тихое, ровное дыхание Рюджин, спавшей на матрасе в двух метрах от неё. Оно было таким знакомым после ночи в лофте, и таким чужим здесь, в этой бедной комнате. Она лежала и думала: «Что я делаю здесь? Кто я теперь?» Утром её разбудил запах кофе и… яичницы? Она открыла глаза. Рюджин, уже одетая, стояла у плиты. Юны не было. — Встала, — сказала Рюджин, не оборачиваясь. — Юна на пары. Завтрак на столе. Я на работу через полчаса. Ключ под ковриком. Не впускай никого. Йеджи села. На столе стояла тарелка с яичницей-глазуньей и два куска хлеба. И кружка с чаем. — Я… я не просила, — пробормотала она. Рюджин фыркнула, наливая себе кофе в термос. — Ты ешь за двоих. И выглядишь как смерть. Мне не нужно, чтобы ты померла с голоду в моей квартире. Бумажная волокита кошмарная. Она говорила грубо, но еда была горячей. И приготовленной. Для неё. Йеджи медленно начала есть. Это было просто, даже примитивно. Но вкусно. И это был первый раз, когда кто-то приготовил для неё завтрак не потому, что это была его работа. — Спасибо, — тихо сказала она. Рюджин замерла на секунду, потом кивнула, не глядя. — Да ладно. — Она закончила собираться, натянула куртку. — Сегодня придёт этот… куратор. В три. Будь здесь. И… приберись, если хочешь. Только не трогай мои вещи. Она вышла, хлопнув дверью. Йеджи осталась одна в тишине чужой квартиры. Она допила чай, помыла посуду. Потом села и просто смотрела на комнату. На полку с книгами (учебники, пара потрёпанных романов). На фотографию на тумбочке — Юна и Рюджин лет десяти и шестнадцати, обе улыбающиеся, но глаза старшей уже были серьёзными. На куртку Рюджин, брошенную на стуле. На её мир. Она достала телефон. Ни новых сообщений от отца, конечно. От Хёнджина — «Как ты? Держись. Вечером заеду». От Феликса — смайлики и слова поддержки. Она положила телефон и вздохнула. Нужно было думать о будущем. Об учёбе. О деньгах. О ребёнке. Но мысли путались, разбегались. Внезапно её взгляд упал на листок, прикреплённый магнитом к холодильнику. Это было расписание. Рюджин. Помеченное разноцветными ручками. 5:00 - Подъём. 5:30 - Склад (грузчик). 14:00 - Университет (пары/библиотека). 18:00 - Читальный зал №3 (занятия с Й.) 20:00 - Бар «Гараж» (официант/уборка). 01:00 - Возвращение. И так почти каждый день. Суббота — двойная смена на складе. Воскресенье — «учёба, стирка, готовка». Йеджи долго смотрела на этот листок. Она думала, что знает, что такое тяжёлая жизнь. Но это… это был марафон на выживание. Каждый день. Без перерывов. И Рюджин бежала его. Не сгибаясь. Она вдруг почувствовала не стыд, а какое-то странное уважение. Грубое, неловкое, но уважение. К трём часам она привела себя и комнату в порядок. Куратор, женщина лет сорока с добрым, но внимательным взглядом, оказалась вполне лояльной. Осмотрела скромные, но чистые условия, поговорила с Йеджи, сделала заметки. Узнав, что Рюджин на работе, кивнула с пониманием. — Главное — чтобы вы обе были в безопасности и шли на контакт, — сказала она на прощание. — Официально вы пока не семья. Вы — два отдельных человека, которых суд попросил попытаться найти общий язык ради ребёнка. Пытайтесь. И звоните, если что. Когда она ушла, Йеджи снова осталась одна. Она решила приготовить ужин. Не умея толком готовить ничего сложного, она нашла в холодильнике овощи, рис и курицу. Вспомнила, как это делала их домработница. Попробовала повторить. Получилось съедобно. По крайней мере, пахло нормально. Рюджин вернулась ближе к десяти, смертельно уставшая. Увидев на столе еду, она остановилась как вкопанная. — Это что? — спросила она с подозрением. — Ужин, — сказала Йеджи, пожимая плечами. — Я ела за двоих. Теперь, получается, готовлю за двоих. Логично. Рюджин медленно подошла к столу, понюхала. — Ты не отравилась, пока готовила? — Пока нет. Рюджин села и попробовала. Промолчала. Но доела всё до конца. Потом встала, помыла свою тарелку. — Нормально, — бросила она через плечо. — Для богачки. — Спасибо, — ответила Йеджи. — Для грузчика. Уголок рта Рюджин дрогнул. Не улыбка. Но что-то. Вечером, когда Юна уже спала, а Рюджин готовилась ко сну, Йеджи, лежа на своей раскладушке, тихо сказала в темноту: — Я нашла в интернете варианты. Небольшие квартиры. В других районах. Подальше отсюда. И от отца. Рюджин замерла. — И? — Я… у меня есть кое-какие сбережения. Личные. Не те, к которым у отца доступ. Их хватит на аренду и первое время. Пока не рожу. А потом… посмотрим. — Она сделала паузу. — Но одной… я не справлюсь. Не физически. Просто… так не должно быть. В тишине было слышно, как тикают часы на кухне. — Ты что, предлагаешь мне съехаться? — голос Рюджин был плоским. — Как одна большая счастливая семья? — Нет, — быстро сказала Йеджи. — Я предлагаю… партнёрство. На новых условиях. Мы снимаем квартиру побольше. С двумя комнатами. У каждой — своё пространство. Делим расходы. Я плачу большую часть аренды сейчас, потому что могу. Потом, когда ты закончишь учёбу и найдёшь нормальную работу, пересмотрим. Мы не семья. Мы… соседи по несчастью. Со-родители. Которые хотят дать ребёнку шанс на что-то более стабильное, чем эта… — она махнула рукой, указывая на потрескавшийся потолок. Долгое молчание. Потом Рюджин повернулась к ней на матрасе. В свете фонаря с улицы её глаза блестели. — Ты в своём уме? Ты знаешь, кто я? Что обо мне говорят? Ты хочешь связать своё имя с моим ещё сильнее? Тебя и так из-за меня выгнали из рая. — Меня не выгнали, — тихо, но чётко сказала Йеджи. — Я ушла сама. И мой «рай» оказался клеткой. А ты… — она искала слова. — Ты не украла меня. Ты… ты просто оказалась на пути, когда я вырывалась. И теперь мы оба снаружи. В одном дерьме. Может, пора перестать в нём драться и начать из него выбираться. Вместе. Она говорила не из жалости. Не из любви. Из холодного, ясного расчета и той странной, новой ответственности, что пустила в ней корни. Ребёнку нужны оба родителя. И оба родителя нуждаются в крыше над головой и минимальной стабильности. Это была математика выживания. Рюджин смотрела на неё, и Йеджи видела, как в её глазах идёт борьба. Гордость против прагматизма. Ненависть к зависимости против признания фактов. Страх перед обязательствами против усталости от бесконечной борьбы в одиночку. — Две комнаты, — наконец выдохнула Рюджин. — Отдельный вход в ванную, если получится. И чёткий договор. На бумаге. Кто за что платит, кто что делает. Никаких сантиментов. Никаких «семейных ужинов». Соседи и со-родители. Только. — Только, — согласилась Йеджи. — Ладно, — Рюджин перевернулась на спину. — Ищем. Но предупреждаю, если ты начнёшь строить из себя благодетельницу… — Я просто буду платить за свою половину спокойствия, — закончила за неё Йеджи. В темноте Рюджин фыркнула. Но в этом фырканье не было злобы. Было… принятие. Неохотное, вымученное, но принятие новой реальности. — Спокойной ночи, Йеджи. — Спокойной ночи, Рюджин. Впервые за всё время они пожелали друг другу спокойной ночи. Не как враги. Не как союзники по несчастью. А как два человека, которые, против всей логики и вопреки всему, решили строить хрупкий, шаткий, но общий берег в бушующем море. За окном шумел город. Внутри маленькой квартирки пахло лапшой, дешёвым кофе и едва уловимыми, переплетающимися запахами двух женщин, которые учились не просто сосуществовать, а выживать. Вместе.