Форкские Хроники Чарли Свона

      После того визита на Просеку прошла неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Чарли не считал. Совсем. Просто так совпало, что он запомнил, потому что в следующую среду у него была ровно неделя с того самого кофе. С того самого разговора. С тех самых рук.       Неделя серого, беспросветного неба, мелкого, въедливого, пронизывающего до костей дождя и привычной, до оскомины знакомой рутины. Чарли патрулировал улицы, вдавливая педаль газа ровно настолько, чтобы колёса не буксовали в грязи. Заполнял бумаги, выводя буквы аккуратным, каллиграфическим почерком, которым гордился ещё со школы. Ужинал замороженной едой, не чувствуя вкуса, просто чтобы наполнить желудок. Смотрел телевизор до онемения в глазах, пока картинка не начинала двоиться, а звук не превращался в ровный, убаюкивающий гул. Всё было как всегда.       Кроме одного.       Он начал замечать его повсюду.       Сначала Чарли списывал это на случайность. На маленький город, на совпадение маршрутов. Потом перестал списывать. Просто принял как факт: где-то там, за поворотом, за углом, за очередной витриной, может оказаться высокая, чуть сутулая фигура в тёмно-зелёной фланели. И каждый раз, когда это случалось, внутри что-то ёкало. Тихо, почти незаметно, но ёкало. Среда. Полдень. Почта.       Чарли заехал сюда в свой обеденный перерыв, хотя мог бы и после работы. Просто счёт за электричество пришёл, а платить он любил вовремя, чтобы потом не думать.       Он толкнул тяжёлую, обитую дерматином дверь с наклейкой «Толкай от себя», и сразу же попал в знакомый, почти родной запах почтового отделения Форкса. Здесь пахло сургучом, которым старая миссис Дэвис запечатывала посылки, старой, пожелтевшей бумагой, которой были выложены полки, и сыростью от мокрых зонтов, сваленных в жестяную подставку у входа. Где-то тикали настенные часы с изображением президента. Где-то шуршала газета в руках у посетителя.       И сразу же, с порога, он увидел его.       Кевин Блэквуд стоял у единственного открытого окошка, спиной к двери, и заполнял какой-то бланк. На нём была та же самая рубашка — темно-зеленая, в мелкий рубчик, которую Чарли уже запомнил. Только на этот раз сверху была наброшена простая серая куртка из плотной ткани, с капюшоном, на который налипли мелкие капли дождя. Он стоял, чуть наклонив голову, и его ручка двигалась по бумаге медленно, аккуратно. Видимо, писал разборчиво, не торопясь.       Чарли замер в дверях, как вкопанный. Первая мысль была: развернуться и уйти. Прийти попозже. Или завтра. Или вообще оплатить через интернет, хотя он терпеть не мог эти ваши интернеты. Вторая мысль: это глупо. Он просто стоит в очереди. Нормальный человек. Сосед. Ничего особенного.       Но Кевин, словно почувствовав чей-то взгляд на своём затылке, обернулся. Медленно, без резких движений, просто повернул голову. Их глаза встретились. И в этот момент Чарли забыл, как дышать. На секунду. На одну короткую, глупую секунду. — Шериф, — кивнул Кевин. Спокойно. Ровно. Без тени удивления, без лишних эмоций. Как будто они виделись каждый день, как будто это было в порядке вещей. — Мистер Блэквуд, — ответил Чарли, и его голос прозвучал чуть хриплее, чем обычно. Он прочистил горло и быстро, почти виновато, прошёл к соседнему окошку, делая вид, что его страшно заинтересовало объявление о розыске пропавшей кошки, приклеенное скотчем к стеклу. Рыжая, отзывается на Мурку, нашлась, спасибо.       Кевин тем временем закончил с бумагами. Он протянул бланк миссис Дэвис, забрал у неё какой-то плотный, жёлтый конверт и, коротко кивнув на прощание, направился к выходу. Проходя мимо Чарли, он снова кивнул — коротко, почти незаметно, но Чарли почувствовал этот кивок кожей. И вышел на улицу, под всё тот же бесконечный дождь.       Чарли смотрел ему вслед через мутное, запотевшее стекло двери. Смотрел, как высокая фигура в серой куртке пересекает мокрую парковку, открывает дверь своего темно-синего пикапа, садится внутрь. Смотрел, как загораются фары, как машина медленно выезжает со стоянки и исчезает за поворотом. Только тогда он выдохнул. — Шериф Свон? — голос миссис Дэвис вырвал его из транса. — Ваш счёт. Вы брать будете, или мне его обратно в ящик положить?       Она протягивала ему конверт через окошко, и в её глазах, маленьких, хитрых, как у старой, видавшей виды вороны, плясали искорки любопытства. Она проследила за его взглядом, потом снова посмотрела на Чарли, и на её тонких, поджатых губах заиграла понимающая ухмылка. — Новенький-то наш? Красивый, да? И вежливый. Вчера заходил, спрашивал, где здесь можно выписать местную газету. Не то что некоторые, — она выразительно посмотрела в сторону, где обычно околачивался вечно недовольный старик Макги. — Так что, будете брать счёт или нет?       Чарли взял конверт, сунул его во внутренний карман куртки, буркнул что-то нечленораздельное и быстро, почти бегом, выскочил из почты. Сердце колотилось где-то в горле. Почему? Почему ему стало неловко от слов какой-то старой сплетницы? Почему он вообще думает об этом? Пятница. Хозяйственный магазин.       Лампочка в прихожей перегорела ещё в среду вечером. Чарли попытался выкрутить старую, но она, сволочь, застряла намертво, и при попытке повернуть патрон, тот просто провернулся в руке вместе с цоколем. Нужен был новый патрон. И, желательно, плоскогубцы, чтобы вытащить остатки старой. В пятницу после обеда, покончив с бумагами, он заехал в магазин «Всё для дома» мистера Хендерсона.       Это был рай для любого, кто хоть что-то умел делать руками. Здесь пахло резиной от автомобильных покрышек, сложенных штабелями у входа, свежей древесной стружкой от распиленных досок, лаком, краской, скипидаром, машинным маслом и ещё сотней запахов, которые смешивались в один густой, терпкий, мужской коктейль. Чарли любил этот запах. Он напоминал ему о доме, об отце, о тех временах, когда он сам что-то мастерил в гараже. Сейчас он заходил сюда редко — незачем.       Он бродил между высокими стеллажами, забитыми коробками и инструментами, пытаясь сориентироваться. Отдел электрики был где-то в глубине, у дальней стены. Он прошёл мимо стеллажа с сантехникой, мимо гор керамической плитки, мимо витрины с газонокосилками, которые здесь, в Форксе, были скорее предметом декора, чем реальной необходимостью.       И, завернув за угол, он снова наткнулся на него.       Кевин стоял у стеллажа с ручным инструментом и внимательно, почти с благоговением, изучал японскую пилу. Он держал её в руках — длинное, узкое полотно с деревянной рукояткой, обмотанной бамбуком. Его пальцы, те самые пальцы, которые Чарли запомнил в мельчайших деталях, медленно проводили по зубьям, проверяя заточку. Большой палец осторожно касался каждого зубца, словно считывая информацию, недоступную обычному глазу. Лицо его в этот момент было абсолютно сосредоточенным, почти отрешённым. Он не видел ничего вокруг, только этот инструмент, только эту идеальную геометрию заточенного металла.       Чарли замер. Он стоял в проходе между стеллажами, скрытый от Кевина высокой полкой с мешками цемента, и просто смотрел. Он не мог отвести взгляд. Он видел, как свет от тусклых ламп дневного освещения отражается в металле пилы и в глазах Кевина. Видел, как двигаются мышцы под тканью рубашки, когда он чуть меняет хват. Видел, как его губы, чуть приоткрытые, шевелятся, словно он что-то шепчет про себя — оценивает, считает, запоминает.       И снова, как тогда на почте, Кевин поднял глаза. Не сразу, через пару секунд. Словно почувствовал чужое присутствие, чужой взгляд, направленный на него. Он повернул голову, и их взгляды встретились над штабелем мешков с цементом. — Шериф, — снова это ровное, спокойное приветствие. Без тени удивления, без вопроса «что вы тут делаете». Просто констатация факта. — Мистер Блэквуд, — ответил Чарли, чувствуя, как предательски краснеют щёки. Он вышел из-за укрытия и приблизился, стараясь выглядеть естественно. — Инструмент выбираете? — Да, — Кевин вернул пилу на место и взял другую, с более крупными зубьями, видимо, для грубой работы. — Японские пилы. Они пилят не от себя, как наши, а на себя, понимаете? Другая механика, другой подход. Тонкая работа. Для мебели, для резьбы. — Он провёл пальцем по новому полотну, проверяя. — Дорогие, но, если хорошо точить, служат годами. А вы? — Мне... — Чарли запнулся, пытаясь вспомнить, зачем он вообще сюда пришёл. Ах да. — Патрон нужен. Для лампочки. Старый сломался. — В отделе электрики, — Кевин кивнул в сторону дальнего конца магазина. — Там, у окна. Берите с керамическим основанием, они надёжнее.       Он сказал это так просто, так естественно, как будто давал совет старому знакомому. Чарли кивнул, чувствуя благодарность за этот простой, казалось бы, бытовой совет. — Спасибо. Я... возьму.       Они постояли ещё секунду в неловком молчании. Кевин, кажется, не чувствовал никакой неловкости. Он просто смотрел на Чарли своими серыми, внимательными глазами, и в этом взгляде не было ничего, кроме спокойного, нейтрального интереса. Чарли же чувствовал себя школьником, которого застали за подглядыванием. — Ну, я пойду, — сказал он наконец, отступая. — Удачи с патроном, — ответил Кевин и снова вернулся к своим пилам.       Чарли нашёл отдел электрики, взял патрон с керамическим основанием, как советовал Кевин, расплатился и вышел. На стоянке, загружая покупки в машину, он снова увидел его. Кевин стоял у своего пикапа, припаркованного в нескольких метрах, и загружал в кузов несколько длинных, узких коробок. Судя по маркировке, там были какие-то станки или крупные инструменты. Дождь, который снова усилился, хлестал по нему, но он, казалось, не замечал. Просто делал своё дело: поднимал тяжёлые коробки, укладывал их, фиксировал ремнями. Фланелевая рубашка прилипла к спине, обрисовывая каждую мышцу, каждое движение лопаток. Вода стекала по волосам, по лицу, капала с подбородка.       Чарли смотрел. Смотрел, забыв, что стоит под дождём. Он поймал себя на мысли, что хочет подойти, помочь, прикоснуться... К чему? К коробкам? К нему?       Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Сел в машину, завёл мотор и уехал. В зеркало заднего вида он видел, как пикап Кевина всё ещё стоит на стоянке, а его фигура возится с ремнями. Суббота. Утро. Лесная тропа.       Чарли проснулся в семь утра. В выходной. Когда можно было спать до девяти, а то и до десяти. Но сон ушёл, оставив после себя странное, щекочущее беспокойство. Он полежал немного, глядя в потолок, потом встал, натянул старые тренировочные штаны, толстовку с капюшоном и спустился на кухню. Сварил кофе. Вышел на крыльцо, надеясь, что утренняя сырость и холод приведут мысли в порядок.       Дождь моросил — не лил, а именно моросил, создавая вокруг плотную, влажную завесу. Воздух был свежим, пахло хвоей, мокрой землёй и чем-то ещё, неуловимым, что бывает только ранним утром в лесу. Чарли стоял, прихлёбывая горячий кофе, и смотрел на опушку.       И увидел его. Опять.       Кевин бежал по лесной тропе, которая проходила метрах в ста от дома Чарли. Он бежал не быстро, трусцой, в тёмных спортивных штанах и лёгкой, непромокаемой куртке с капюшоном, надвинутым на лоб. Рядом с ним, высунув язык и довольно виляя хвостом, бежал Бак. Золотистый ретривер носился вокруг хозяина, забегал вперёд, возвращался, облаивал белок, которые, конечно же, попрятались от такого напора.       Кевин двигался легко, несмотря на свой рост и возраст. Его шаги были ровными, размеренными, дыхание — спокойным, без одышки. Он перепрыгнул через поваленное дерево, даже не сбавляя темпа, и приземлился мягко, как кошка. Бак с радостным лаем повторил его манёвр, только более неуклюже, чуть не зарывшись носом в мох.       Чарли смотрел. Он не мог оторвать взгляд. Этот бегущий человек в сером лесу, под серым небом, казался единственным ярким пятном. Он был здесь, в этом пейзаже, и одновременно как будто отдельно от него.       Кевин не видел Чарли. Или делал вид, что не видит. Он просто бежал, и его спокойная, размеренная грация завораживала. Чарли смотрел, пока фигура не скрылась за поворотом тропы, растворившись в серой дымке леса. Только Бак ещё раз тявкнул напоследок, и всё стихло.       Чарли стоял на крыльце, пока кофе в кружке не остыл окончательно. И поймал себя на том, что улыбается. Просто так. Без причины. Потому что утро было хорошим. Потому что дождь был тёплым. Потому что в лесу кто-то бегал с собакой, и этот кто-то делал утро правильным. Понедельник. «Торговый пост».       К концу недели запасы еды в холодильнике Чарли истощились до критического минимума. Три замороженные пиццы, две из которых он уже съел, банка тушёнки, которую он откладывал на «чёрный день», да пара яиц, которые, кажется, уже начали портиться. Нужно было ехать в магазин.       «Торговый пост» был главным продуктовым магазином Форкса. Огромный, по местным меркам, ангар с высокими стеллажами, где можно было найти всё: от свежих овощей которые здесь были редкостью и стоили бешеных денег до рыболовных снастей и охотничьих патронов. Пахло здесь смесью всего на свете: кофе из кофейного автомата у входа, выпечкой из маленькой пекарни в углу, резиной от сапог в отделе одежды, и въевшимся за годы запахом сырости, который не выветривался никогда.       Чарли взял тележку с подозрительно скрипящим колесом и побрёл вдоль рядов. Список он не составлял, просто шёл и кидал в корзину то, что первое попадётся под руку: молоко литр, обезжиренное, хлеб нарезной, в пакете, яйца дюжину, свежие, он проверил дату, банку тушёнки на всякий случай, запас карман не тянет.       Потом отдел заморозки. Здесь он задержался. Пицца — три штуки, по акции, бери больше — плати меньше. Котлеты замороженные, пачка, вон та, с зеленой этикеткой. Овощная смесь «Гавайская» с ананасами, он любил. Всё это полетело в корзину.              Тележка наполнялась безликими, одинаковыми коробками и пакетами. Не было выбора. Было просто «чтобы забить холодильник».       Он уже направлялся к кассам, лавируя между другими покупателями, как вдруг замер. У кассы, прямо перед ним, стоял Кевин.       В очереди было три человека. Кевин был третьим. Перед ним — миссис Крессвелл с корзиной, полной консервированных персиков и кошачьего корма, и какой-то незнакомый Чарли мужчина с упаковкой пива. Чарли оказался четвёртым.       Первым порывом было — развернуться и уйти к другой кассе. Их было всего две, но вторая, дальняя, была закрыта на перерыв. Значит, либо стоять здесь, либо вообще не покупать еду.       Чарли вздохнул, мысленно обозвал себя идиотом и встал в очередь, делая вид, что его страшно заинтересовала витрина с шоколадными батончиками у кассы. «Сникерс», «Марс», «Баунти»... Он изучал их так, будто от этого зависела его жизнь.       Кевин, словно почувствовав его присутствие у него была эта странная способность — чувствовать взгляды, обернулся. Увидел Чарли, и на его лице, в его глазах мелькнуло то самое выражение — лёгкое узнавание, смешанное с тёплой, человеческой иронией. Он не удивился. Он как будто ждал. — Шериф, — кивнул он. — Мистер Блэквуд, — ответил Чарли, чувствуя, как предательски краснеют уши. Он перевёл взгляд с батончиков на корзину Кевина.       И замер.       В корзине Кевина лежали: два огромных, мраморных стейка. Не те тонкие, водянистые куски мяса, которые продавались в местном мясном отделе, а настоящие, толстые, с прожилками жира, которые обещали, что при жарке они превратятся в нечто божественное. Рядом с ними — пучок свежей, ярко-зелёной спаржи, упругой, с плотными верхушками. Бутылка оливкового масла первого отжима, в тёмном стекле, с этикеткой на итальянском. Свежий багет в бумажном пакете, ещё тёплый — видимо, только что из пекарни. Кусок выдержанного сыра, с благородной плесенью по краям, завёрнутый в вощёную бумагу. И бутылка красного вина — «Каберне Совиньон», неплохое, судя по ценнику.       Чарли перевёл взгляд в свою корзину. Замороженная пицца. Замороженные котлеты. Замороженные овощи. Банка тушёнки. Дешёвый нарезной хлеб. Молоко в пакете. Ему стало физически плохо. Не то чтобы стыдно — это слово было слишком слабым. Ему стало неловко. До тошноты. До желания провалиться сквозь этот дешёвый линолеум прямо в подвал магазина.       Он, Чарли Свон, шериф, мужчина, отец, человек, который должен подавать пример, стоял перед этим спокойным, уверенным в себе человеком с тележкой, полной еды для... для кого? Для женщины? Для себя? И его собственный выбор казался ему теперь воплощением всего, что было неправильно в его жизни. Безвкусно. Серо. Мёртво. — Дождь, кажется, скоро кончится, — сказал Кевин, глядя в большое окно у кассы, по которому струились плотные, косые потоки воды. В его голосе звучала та самая мягкая ирония, которую Чарли уже успел полюбить или возненавидеть?. — Да, — выдавил из себя Чарли, чувствуя себя полным идиотом. — Метеорологи обещали.       Они оба знали, что это ложь. Что дождь не кончится. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю. Что в Форксе дождь идёт всегда.       Очередь двигалась. Миссис Крессвелл расплатилась, бросив на Чарли подозрительный взгляд и что-то пробормотав про «странные компании». Мужик с пивом тоже ушёл. Подошла очередь Кевина.       Он поставил свои покупки на ленту. Кассирша, та самая Марта, которая всегда давала Чарли советы по питанию, всплеснула руками. — Ой, какой мужчина! Стейки! И спаржу! Это вы, наверное, девушку свою балуете? — Себя балую, — спокойно ответил Кевин, доставая кошелёк. — Иногда нужно себя баловать.       Он расплатился, собрал пакеты, повернулся к Чарли и коротко кивнул. — Удачи с патроном, шериф. И с лампочкой. — Спасибо, — буркнул Чарли, глядя в пол.       Кевин вышел. Дверь за ним закрылась, звякнув колокольчиком. Чарли смотрел, как его фигура с пакетами идёт по парковке, садится в пикап, уезжает. — Чарли, — голос Марты вывел его из ступора. — Твоя очередь. Давай, не задерживай.       Он вышел вперёд, поставил свою жалкую корзину на ленту. Марта с укоризной посмотрела на гору заморозки. — Опять заморозка, Чарли? Ты бы хоть раз себе нормального мяса купил. Вон, смотри, какой мужчина стейки берёт. И спаржу. И вино. Наверное, женщина у него есть. Или просто себя уважает. А ты что?       Чарли промолчал. Расплатился, не глядя на цену, забрал пакеты и вышел под дождь.       На парковке он постоял минуту, глядя на мокрый асфальт. Потом сел в машину, положил пакеты на пассажирское сиденье и уставился на них. Замороженная пицца. Замороженные котлеты. Замороженные овощи. Банка тушёнки.       Он вспомнил стейки Кевина. Спаржа. Сыр. Вино. Как он сам, наверное, придёт домой, включит музыку, откроет вино, подышит, даст мясу нагреться до комнатной температуры, а потом будет жарить его медленно, с любовью, смакуя каждый момент. И сядет за стол — может, один, может, с кем-то — и будет есть, пить, чувствовать вкус жизни.       А Чарли придёт в пустой дом, сунет пиццу в микроволновку, три минуты, и будет жевать её перед телевизором, даже не замечая вкуса.       Он завёл мотор. Всю дорогу до дома он думал о стейках. О спарже. О том, что Кевин Блэквуд, судя по всему, умеет жить. Не выживать, не доживать, а именно жить. И ему, Чарли, вдруг отчаянно захотелось научиться тому же.       Дома он сунул заморозку в морозилку. Достал одну пиццу, положил в микроволновку, нажал кнопку. Пока она грелась, он стоял у окна и смотрел на дождь. И думал. О Кевине. О его руках. О его голосе. О его спокойной уверенности. О том, что за эту неделю он «случайно» встретил его четыре раза. В городе с населением меньше трёх тысяч человек это могло быть случайностью. А могло и не быть.       Когда микроволновка пискнула, он достал пиццу, положил на тарелку и откусил кусок. Тесто было резиновым, сыр — безвкусным. Он жевал и смотрел на дождь. И вдруг понял, что ему всё равно, что это за встреча — случайность или нет. Главное, что они были. Что он его видел. Что этот человек, с его стейками и спаржей, с его японскими пилами и собакой, с его серыми, внимательными глазами, существует где-то там, за лесом, и, может быть, тоже иногда смотрит на дождь и думает о чём-то своём.       Чарли доел пиццу, выключил свет и поднялся наверх. Лёг в кровать, но долго не мог уснуть. Слушал дождь. И думал.       О стейках. И о том, как, наверное, пахнет на кухне Кевина, когда он их жарит.