Глава 10
10 января 2026 г., 17:09
Сидеть в этой уединенной маленькой комнате было одновременно и благословением, и проклятием. Шейн ценил уединение, отсутствие любопытных глаз, гадающих, что, черт возьми, Шейн Холландер делает в больнице, будучи в полном отчаянии. Но было странное ощущение изоляции в том, что вокруг никого не было, никого, кто ждал бы тех же новостей, что и он, ждал бы, чтоб узнать, пережил ли операцию их друг, возлюбленный или член семьи.
Больница, должно быть, была полна таких людей, но Шейн был совершенно один.
По крайней мере, с ним были родители. Они по-прежнему не задавали никаких вопросов, возможно, чувствуя, насколько близок он к тому, чтобы развалиться на миллион частей, если бы они начали.
Он ценил это, но из-за этого они преимущественно молчали, даже после того, как отец вернулся с одеждой для него и Ильи. Он даже не знал, понадобится ли Илье одежда, разрешат ли ему переодеться из больничной рубашки во что-нибудь более удобное. Шейн даже не знал, будет ли это удобнее, но по крайней мере у него будет одежда, если Илья попросит. Если Илья сможет попросить.
В конце концов, скрепя сердце, Шейн проверил свой телефон, просто чтобы отвлечься. Там было сообщение от Хейдена с вопросом, всё ли с ним в порядке. Значит, команде, должно быть, сообщили, что он не поедет с ними в Детройт.
Шейн не ответил.
Он не знал, что сказать, и не хотел лгать. В его электронной почте были какие-то странные документы от команды, на которые у него в тот момент не хватило сил.
Шейн решил проверить, что пишут о них в интернете. Он ввел свое имя, потом имя Ильи, но ничего особенного не нашлось. В новостях еще не сообщалось о том, что Шейн пропустит игру с Детройтом, а последние сообщения об Илье касались только его первоначальной травмы. Но не было никаких скандальных сплетен в блогах о том, что Илью срочно доставили в больницу, никаких нечетких фотографий Шейна, рыдающего в приемной, никаких сообщений от секретного источника о том, что Шейн привез Илью.
Но прошло всего несколько часов. Возможно, кто-то уже знал эту историю и ждал согласованной выплаты или чего-то подобного.
Шейн не был уверен, что это вообще имеет значение, но он был удивлен. Даже приятно удивлен. И если подумать, Илья не упоминал, что получал какие-либо вопросы от своей команды о том, какого черта он вообще уехал домой с Шейном Холландером. В больнице должны были зафиксировать эту информацию в документах, не так ли?
Но Илья не мог проверить свой телефон, так что, возможно, ему пришла тысяча гневных писем от его команды с вопросами о том, что, черт возьми, происходит.
А может, их секрет хранили по какой-то причине, не связанной с врачебной тайной. Может, кто-то из персонала был геем, или у него был брат-гей, или что-то в этом роде, и он был категорически против насильственного раскрытия чьей-либо ориентации. А может, это было затишье перед чертовой бурей, перед тем, как их карьеры сметёт торнадо и будет кружить до тех пор, пока они не превратятся в искорёженную груду металлолома.
Если Илья когда-нибудь снова начнет играть в хоккей. Если Шейн когда-нибудь снова захочет, блин, играть в хоккей. Он никогда не думал, что что-то может убить его любовь к хоккею, но если этот спорт убьет Илью...
Дверь открылась, и Шейн вскочил на ноги, увидев, что вернулся доктор. Рука матери нашла его руку, крепко сжимая её.
— Операция прошла успешно, — сказал он, и сердце Шейна сжалось от облегчения. — Осложнений нет. Илья сейчас находится в послеоперационной палате, и скоро он должен прийти в себя.
Шейн открыл рот, но сказать ничего не вышло. Горло полностью сжалось, мысли метались так быстро, что он не мог произнести ни слова. Мать крепче сжала его руку и заговорила, когда Шейн уже не мог.
— Сможет ли он полностью выздороветь? Будут ли какие-либо... необратимые последствия?
Выражение лица врача оставалось профессионально нейтральным.
— Мы не сможем с уверенностью сказать, есть ли у него какие-либо когнитивные нарушения, пока он не придет в себя и мы не проведем надлежащую оценку, — сказал он. — Однако нам удалось провести менее инвазивную процедуру трепанации для отвода крови, а не полную краниотомию. Восстановление после такого типа операций обычно проходит быстрее и легче, поэтому его шансы на благоприятный исход высоки.
— Но? — мягко спросила мать Шейна, когда врач сделал паузу.
— Но у некоторых пациентов проблемы сохраняются даже после того, как давление на мозг спадает, — признал он. — Проблемы с памятью, трудности с концентрацией внимания, головные боли, усталость. Похоже на то, что он мог испытывать после первоначальной травмы головы. Пока рано говорить о том, какие последствия, если таковые будут, может испытывать Илья. Мозг удивительно устойчив, но и непредсказуем.
Мама задавала другие вопросы. Шейн слышал слова, но не мог сосредоточиться, его мысли о всё ещё вращались вокруг первых заявлений врача. Положительный результат. Остаточные проблемы. Ещё рано о чем-то говорить.
Шейн не знал, что будет делать, если Илья так и не выздоровеет полностью, ему ненавистна была мысль о страданиях Ильи. Но он знал, что никуда, чёрт возьми, не денется, что бы ни случилось.
— Как только он придет в себя и сможет принимать посетителей, вам сообщат, — наконец сказал доктор, ободряюще улыбнувшись Шейну, прежде чем уйти.
В тот момент, когда дверь закрылась, родители Шейна снова обняли его, и оба заговорили одновременно. Мать говорила что-то о том, что это хорошая новость, что с Ильей все будет в порядке. Отец соглашался, говоря, что отсутствие осложнений — это лучшее, на что они могли надеяться.
Шейн кивнул. Или ему показалось, что он кивнул. Он не был до конца уверен. Его тело словно снова принадлежало кому-то другому, знакомое чувство отчужденности нахлынуло на него.
Мозг отказывался обрабатывать что-либо, кроме самых элементарных понятий. Илья жив. Илья вот-вот проснется. Это было все, за что мог ухватиться Шейн.
После этого время словно растворилось в воздухе. Родители продолжали разговаривать с ним, пытались вовлечь его в беседу, но Шейн едва мог ответить.
Он сел. Он встал. Он снова сел. Кто-то сунул ему в руку бутылку воды, и он выпил её, почти не заметив. Настенные часы тикали, но минуты казались одновременно бесконечными и невероятно быстрыми.
Стук в дверь рассеял морок, и Шейн так резко поднял голову, что у него хрустнула шея.
Медсестра, которая привела его сюда, вошла, извиняюще улыбнувшись.
— Мистер Холландер? Извините, что прерываю, но мы надеялись, что вы могли бы пойти со мной. — Она немного помедлила, переводя взгляд с Шейна на его родителей. — Илья отходит от наркоза, но он немного дезориентирован. Он говорит по-русски, и мы вызвали переводчика, но не знали, что он нам понадобится, поэтому пройдет некоторое время, прежде чем кто-то сможет приехать.
Конечно, эти люди их узнали. Вероятно, они сотни раз видели Илью по телевизору, смотрели его интервью с этой самодовольной ухмылкой, видели, как он уверенно флиртует с репортерами на английском, словно это его родной язык. Черт возьми, к тому времени, как Шейн появился в больнице после первого сотрясения мозга, Илья уже снова говорил по-английски, достаточно связно, чтобы подшучивать над Шейном. Но теперь Илья был дезориентирован, растерян и чертовски одинок. Снова.
Оцепенение Шейна исчезло. Он встал на ноги раньше, чем его мозг дал команду это сделать.
— Да. Пожалуйста. Отведите меня к нему.
С ним пошла мама, но Шейн почти не замечал её присутствия. Все его мысли были об Илье, и он хотел как можно скорее добраться до него. Медсестра провела их через лабиринт коридоров, а затем в большую комнату, где находилось не менее десятка кроватей, разделённых лишь занавесками.
Многие занавески были отодвинуты, кровати были заняты пациентами: одни сидели и разговаривали с родственниками или медсёстрами, другие спали неподвижно. Медсестра провела его в зону с задернутыми занавесками и впустила внутрь.
Две медсестры находились у постели Ильи, каждая держала его за руку, пока он слабо пытался вырваться, голова металась по подушке. Одна сторона его головы была покрыта белоснежной повязкой.
— Что... случилось? — пробормотал он. Голос был грубым и невнятным. — Шейн… где Шейн?..
Шейн узнал его — то особое звучание, с которым Илья произносил его имя на русском, чуть отличающееся от английского. Он бросился к Илье. Илью от пациентов по обе стороны от него отделяли лишь занавески, но Шейна это не волновало.
— Илья? — позвал он мягко. — Я здесь.
Илья остановился. Его глаза приоткрылись, красивые и оба в основном ясные. Он медленно моргнул.
— Шейн?
Сердце Шейна сжалось от нежности. Пока Илья помнил о нём, всё будет хорошо. Шейн мог справиться со всем, кроме потери этого.
— Здравствуй, — поприветствовал Шейн едва слышным шепотом. Он проклинал это сраное слово, как же по-идиотски трудно было произнести простое приветствие. Но на лице Ильи появилась кривая улыбка.
— Здравствуй, — так же тихо повторил он. Его глаза снова закрылись, и здоровая рука потянулась вперёд. Шейн понял, чего он хочет, и схватил руку Ильи, осторожно переплетая их пальцы вокруг капельницы в его руке. Илья расслабился только тогда, когда они соприкоснулись.
— Всё хорошо? — спросил Шейн. Он часто использовал эту фразу, спрашивая Илью, всё ли у него в порядке. Жаль, что он не знает чего-то получше, чего-то, что звучало бы… менее глупо в ситуации, когда Илье сделали операцию на мозге и всё явно не было хорошо. Но, по крайней мере, это было хоть что-то, связь между ними, которая не требовала от Ильи мучительных попыток говорить по-английски, пока его мозг всё ещё боролся с туманом наркоза.
Ограниченные знания русского языка Шейна сейчас казались ему спасательным кругом.
Глаза Ильи снова открылись. Он сглотнул, причмокнув.
— Я... хочу пить, — наконец медленно произнес он, и даже в устах Ильи русские слова звучали неуклюже и странно, но Шейн их понял. Он поднял глаза и увидел кувшин с водой рядом с кроватью. Но Илья сейчас держал одну из рук Шейна в заложниках, и Шейн не собирался отпускать её.
— Можно ему воды? — спросил Шейн всех присутствующих. — Он хочет пить.
Медсестра принесла ему стакан воды с соломинкой. Шейн, всё ещё держа Илью за руку, другой рукой поднёс соломинку к его губам.
— Медленно, — предупредил он, и Илья бросил на него недовольный взгляд из-под ресниц. Шейн мог только догадываться, какая саркастическая мысль могла промелькнуть у него в голове. Возможно, мысль о том, что всё равно невозможно быстро пить через гнущуюся соломинку, и, вероятно, что Шейн — идиот. Шейн улыбнулся, представив, как Илья это говорит.
Сделав несколько глотков, Илья откинул голову на подушку, и Шейн вернул стакан медсестре. Он неуверенно спросил по-английски:
— Как ты себя чувствуешь?
Илья глубоко вздохнул, и Шейн не мог понять, осознаёт ли он вообще слова Шейна. Но затем он сказал:
— Мне кажется, стало лучше. Не... не как при тошноте. — Илья помолчал. — Я что, заблевал пол в твоей квартире?
Шейн мягко рассмеялся.
— Нет, — ответил он. — Ты не блевал на мой пол.
Усталая улыбка Ильи выражала полное удовлетворение.
— Хорошо, — сказал он. — Я очень старался… этого не делать.
Шейн покачал головой, с трудом веря в то, насколько нереальным казался этот разговор.
— Илья, мне плевать на пол.
— Мм, — пробормотал Илья невнятно и медленно. — Ты не любишь беспорядок. А я сейчас в полном беспорядке.
Боже мой. Шейн огляделся, и медсестра всё ещё стояла там, проверяя мониторы, а мама Шейна всё ещё стояла в нескольких шагах и наблюдала. Шейн решил, что ему всё равно. Он поднял руку Ильи и осторожно поцеловал его ладонь.
— Я тоже, — честно сказал Шейн. — Мы можем быть в нём вместе.
Улыбка Ильи стала шире, а выражение лица — нежным.
— Как вчера? — спросил он, и Шейн растерялся, пока не вспомнил о смазке и сперме. — Вчера же? Или я долго спал?
— Это было вчера, — заверил Шейн Илью, хотя сам не был до конца уверен. Возможно, уже было за полночь. Илья вяло кивнул, видимо, пытаясь это осмыслить.
— Да, — пробормотал он, снова закрывая глаза, но улыбка блуждала на его лице. — Давай вместе устроим беспорядок.
Шейн никогда не слышал более прекрасных слов.
