Протокол лечения при сотрясении головного мозга/ Concussion protocol

      Позже тем вечером Шейн неохотно покинул больницу, но домой не поехал. Вместо этого он отправился в свою первую квартиру и дал родителям ключ от той, что была этажом ниже. Той самой, которую он всё собирался сдать в аренду, да так и не сдал. По крайней мере, теперь он нашел ей применение: она позволит родителям иметь отдельное пространство, где они с Шейном не будут сводить друг друга с ума. А еще там ему не придется отвечать на вопросы об Илье, потому что он почему-то был к ним не готов. В любом случае, им должно быть очевидно, кто они с Ильей. Он не хотел объяснять, когда и почему это произошло (по крайней мере, пока).       Шейн спал тревожно и беспокойно (возможно, еще и потому, что по глупости своей всего за несколько дней привык спать, прижавшись к Илье). Как ни странно, в больнице Илья чувствовал себя лучше, хотя Шейну очень хотелось быть рядом с ним. Там врачи и медсестры были рядом на случай, если что-то пойдет не так. Если состояние Ильи изменится, если у него снова начнется кровоизлияние... Кто-то будет знать, что делать. Шейн уже доказал, что не может защитить Илью в одиночку. Он оставил его одного, и Илья в итоге оказался на полу в ванной, растерянный и испуганный. По крайней мере, в больнице были люди, которые действительно знали, что делают. Коротко посовещавшись с Шейном, родители отпустили его в больницу одного на следующее утро, что-то пробормотав о покупке продуктов и одежды, поскольку вся их одежда находилась в двух часах езды от Оттавы, а четырехчасовая поездка туда и обратно казалась слишком долгой ради нескольких рубашек. Шейн не знал, рад он или нет тому, что они остались. Скорее всего да. В этот момент было трудно понять, что он чувствует, помимо отчаянной радости из-за того, что Илья жив и почти цел, хотя во многом он не мог быть уверен. Илья сказал, что ощущение подступающей тошноты прошло, но врач сообщил им, что дал Илье противорвотное средство, так что это ничего не доказывает. Он сказал, что не испытывает боли, но ему дали сильнодействующие обезболивающие. Шейн был рад и тому, и другому, рад, что Илья чувствует себя не так уж плохо, но он не знал, что будет, когда Илья сможет вернуться домой. Казалось безумием, что врачи говорили о выписке через несколько дней. Человеку только что просверлили дырки в черепе. Когда пришел Шейн, Илью перевели в отдельную комнату, и он как раз завтракал. Выглядел он более отдохнувшим, чем Шейн себя чувствовал. И уже хотя бы поэтому он почувствовал себя лучше. — Доброе утро, — осторожно поприветствовал он по-русски, и Илья ухмыльнулся с набитым ртом. — Доброе утро, — ответил Илья, и это звучало не совсем так, как когда это сказал Шейн. Илья, однако, не стал его поправлять. Шейн подошел к креслу у кровати. На лице Ильи проступило удивление. — Ты не в Детройте? Шейн смотрел на него в полном шоке. — Илья, я, блять, не поеду в Детройт, — сказал Шейн, не веря, что Илья вообще заговорил об этом. — Что за хрень? Илья невинно хлопнул глазами. — А следовало бы. Мне сказали, что я в больнице ещё на несколько дней. — Тебе только что сделали операцию на мозге, — напомнил ему Шейн. По правде говоря, не стоит исключать вероятность, что он правда забыл. Из-за операции на мозге. — Илья, я, наверное, больше никогда не отойду от тебя. Илья, казалось, задумался. — Звучит неплохо, но раздражает, — спокойно сказал Илья. — Ты же Шейн Холландер. Тебе бы следовало играть в хоккей. Шейн мог только пялиться на него, совершенно ошеломленный и немного обиженный. Он не мог понять, Илья намеренно его дразнит или нет. — Игра даже не имеет значения, — возразил он. — Мы уже в плей-офф. Отвали. Илья взял стакан с чем-то похожим на апельсиновый сок и отпил немного. — Ты будешь играть в плей-офф, да? — поддразнил он, причмокивая губами. Илья, казалось, был до боли настойчив в своем желании убедиться, что Шейн продолжит играть в хоккей. — Господи, не знаю, — сказал Шейн. Может, ему стоит радоваться тому, что Илья, после всего произошедшего, казался… на удивление нормальным, даже лучше, чем в первые дни после сотрясения. Вот только Илья очень осложнял ситуацию. — Может, тебе стоит отдохнуть и перестать беспокоиться о сезоне «Вояжерс». Ты же нас ненавидишь, помнишь? Илья важно кивнул. — «Вояжерс» — да. Тебя — нет. Шейн не был уверен, любил ли он Илью в этот момент или хотел убить. Эти два чувства не казались взаимоисключающими. Шейн не очень-то хотел спорить об этом. — Как ты себя чувствуешь? Илья повертел ладонью, как бы давая понять, что «так себе». — Неплохо, — сказал он. — Хорошие обезболивающие. — Я рад, — сказал Шейн, слова вырвались у него с трудом. Он вдруг почувствовал себя невероятно неловко и не знал, что сказать. — Ты меня действительно напугал. Выражение лица Ильи стало сочувствующим. — Знаю, — сказал Илья, внезапно снова посерьезнев. Он отложил вилку и отодвинул поднос, оставив завтрак, и нервно опустил взгляд на колени. — Я слышал, что ты сказал. Шейн сначала не понял, что имел в виду Илья. — Когда? — В ванной. После того, как ты вызвал скорую помощь. Кровь Шейна застыла в жилах, когда он вспомнил, что сказал. Как он умолял Илью не оставлять его, как он говорил ему, что любит его. Он не собирался произносить эти слова вслух. До этого он едва позволял себе думать о них. И последнее, что ему нужно было делать, это оказывать такое давление на Илью прямо сейчас. Может быть, именно поэтому Илья отчаянно пытался уговорить его поехать в Детройт, хотя для этого уже было слишком поздно. Может быть, Илья пытался вежливо создать дистанцию ​​между ними. — Тебе не нужно ничего отвечать, — торопливо сказал Шейн. — Я не жду, что ты… — Но я люблю тебя, — твердо перебил Илья. В его голосе не было ни малейшего колебания, ни неуверенности в глазах, когда они встретились взглядом с Шейном. — Люблю. Так сильно, что иногда мне становится трудно дышать. Эти слова были настолько неожиданными, настолько искренними, настолько пугающе романтичными, что Шейн не знал, что с ними делать. И тут, к своему смущению, он разрыдался. — Ох, — выдохнул Илья, его лицо исказилось от переживания. Это только заставило Шейна плакать еще сильнее, потому что меньше всего он хотел расстраивать Илью. Илья потянулся к Шейну, словно желая схватить его за плечи, но одна рука была в гипсе, а другая с капельницей. — Иди сюда. Каким-то образом, лежа на больничной койке после операции на мозге, Илья почти силой утащил Шейна к себе в постель. — Ты выбьешь капельницу! — протестовал Шейн сквозь слезы. Он чувствовал себя нелепо, совершенно потерянным, плакал как ребенок, а Илья, которому только что просверлили череп, пытался его утешить. — Эти слова слишком сложные, — заявил Илья и снова потянул Шейна за руку. Шейн потянулся, не в силах сдержаться и немного боясь, что если он этого не сделает, Илья выдернет у себя из руки капельницу, пытаясь убедить Шейна. Илья подвинулся, пока на кровати рядом с ним почти не осталось места. Если честно, он наполовину лежал на Илье. Больничные койки не предназначены для того, чтобы на них лежали двое мужчин такого размера. Илья поцеловал Шейна в макушку. — В любом случае, я сказал это первым, — заметил Илья, когда слезы Шейна стихли, превратившись в тихие всхлипы. Шейну потребовалось мгновение, чтобы осмыслить слова. Затем в нем вспыхнуло раздражение. — Ты только что это сказал! — возразил Шейн, уткнувшись в грудь Ильи. — Ты же сказал, что слышал, как я это говорил. Раньше. Губы Ильи продолжали касаться волос Шейна. Это был не совсем поцелуй. — Я говорил перед этим, — настаивал Илья. Слезы Шейна перестали литься. — Что, в пустую комнату? — потребовал ответа Шейн. Он отстранился ровно настолько, чтобы испепелить Илью взглядом, хотя эффект, вероятно, был испорчен покрасневшими глазами и пятнистым лицом. — Это не считается. — Нет, тебе. — Илья сделал паузу. — Но это было по-русски. Поэтому ты не понял.       В последнее время они довольно часто разговаривали по-русски, поэтому Шейн пытался понять, когда Илья мог произнести эти слова. Но Илья так тщательно следил за своим русским языком с тех пор, как Шейн начал говорить с ним, и Шейн понимал почти всё, что Илья ему говорил. Он никак не мог понять, когда Илья мог незаметно вставить такое признание. И вот он это сделал. По телефону, из Москвы, когда Шейн попросил его говорить по-русски. Илья так много говорил, говорил несколько минут подряд, а Шейн не понял ни слова. Этот телефонный разговор был меньше месяца назад, хотя казалось, что прошла целая вечность. — Подожди, тогда? — потребовал Шейн, уткнувшись в грудь Ильи. — Мм, да. И ты меня тоже уже любил, — сказал Илья с мягкой уверенностью. — Я знаю. Ты изучал русский ради меня. Сердце Шейна затрепетало. — Да, — признался он, проводя пальцем по линии грудной мышцы Ильи сквозь больничную рубашку. — Уже любил.

***

      Шейн каким-то образом уснул вот так. Казалось невероятным, что ему может быть удобно лежать, прижавшись к бортику кровати, наполовину на Илье, но каким-то образом ему это удалось. Илья не собирался его будить или перемещать, пока мог этого избежать. Илье даже не нужно было вставать в туалет, потому что катетер еще не сняли, так что он мог быть подушкой Шейна столько, сколько тот захочет. Может быть, до тех пор, пока не войдут и не заставят Илью пройти еще один медленный круг по больничной палате. Илья не чувствовал усталости. Он спал на удивление хорошо, даже несмотря на неврологические обследования, проводившиеся всю ночь. Сон должен был быть более интенсивным, но Илья каждый раз легко засыпал снова. Это было странно после нескольких дней полной измотанности. Что ж, видимо, ему было гораздо лучше, когда кровь из мозга не просачивалась в череп. Даже голова не болела по-настоящему; это была лишь тупая боль, скорее давление, чем боль, и медсестра сказала ему, что это, вероятно, из-за дренажа, который они приходили опорожнять каждые несколько часов, выливая странную водянистую красную жижу, которая, вероятно, была кровью (Илья не знал, чем еще она могла быть). Он надеялся, что Шейн не заметил, куда ведут все трубки, потому что, возможно, он больше никогда не захочет снова заниматься сексом, если ему придется смотреть на пакеты с мочой Ильи и выделениями из его мозга.       При звуке открывающейся двери Илья резко поднял глаза, всё его тело напряглось, прежде чем он успел это остановить, хотя он не понимал почему. Медсестра уже вошла, слегка смущенная при виде двух профессиональных хоккеистов, ютящихся на крошечной кровати, и оставила их в покое. Возможно, это было более обычным делом, чем он думал — обниматься на больничной койке. Возможно, она видела это каждый день. Наверное, не между Ильей Розановым и Шейном Холландером, но что ж. Илья старался не беспокоиться об этом. Шейн ничего не сказал, и не было никаких репортеров, которые бы наперебой пытались попасть в палату Ильи, так что, возможно, всё было в порядке. Или, может быть, следующий посетитель был репортёром.       Это было не так. Дверь открылась, и перед ними предстала Юна Холландер.       Илья знал имена родителей Шейна. Юна и Дэвид Холландер. Он искал их в гугле очень давно, наверное, много лет назад. Он видел их мельком за эти годы, едва ли даже познакомился с ними. Юна была там прошлой ночью, когда Илья еще был под наркозом и едва мог сосредоточиться на чем-либо, кроме Шейна.       Но она была там, видела их, значит, она должна знать… что-то. Илья не знал, что ей сказал Шейн, и не знал, что ему сказать матери своего… возлюбленного? Парня? Партнера? Он точно не знал, кто ему Шейн теперь, но Илье никогда раньше не приходилось встречаться с родителями. С отцом Светланы, конечно, но это было другое. Поскольку его правая рука обнимала Шейна, он приподнял свою руку в гипсе, чтобы приложить палец к губам в универсальном жесте, призывающем к тишине, глазами умоляя не будить его. Юна замерла в дверном проеме, затем очень медленно и тихо закрыла за собой дверь. — Думаю, он плохо спал прошлой ночью, — предположил Илья, когда Юна снова повернулась к нему. Она посмотрела на сына, прижавшегося к Илье, и выражение ее лица было нежным и любящим. Илья понял. — Скорее всего да, — согласилась она. Ее голос был тихим, едва слышным шепотом, тщательно выверенным, чтобы не потревожить Шейна. — Он очень волновался за тебя.       Илья медленно выдохнул. Что ж, она не кричала на него за то, что он испортил её идеального сына, и это хорошо. Может, подождёт, пока он выпишется из больницы, прежде чем кричать. Вместо этого она подошла к столу у окна, поставила туда сумку и обошла кровать с противоположной стороны, пододвигая стул. Другой стул она оставила пустым, как будто это был стул Шейна, хотя он на нём и не сидел. Илье это, пожалуй, даже слишком нравилось. — Как ты себя чувствуешь? — неловко спросила она. Илья понимал, что ему надоест, когда люди спрашивают о его самочувствии, но всё равно было достаточно необычно, что кто-то хотел. Большую часть своей жизни всех интересовало только то, как он играет, а не то, как у него дела. Забивает ли он голы, а не то, счастлив ли он, страдает или устал. — На самом деле, стало лучше, — признал Илья, и это было правдой. Он чувствовал себя лучше, чем за последние несколько дней. — Странно, мне сделали операцию на мозге. Но врач говорит, что это была простая операция. Юна ничего не ответила, просто уставилась на Илью, словно пытаясь что-то понять. Возможно, она размышляла о том, как её сыну могло захотеться заняться сексом с этим перебинтованным монстром, из которого торчат трубки отовсюду. — Мне очень жаль, что он не в Детройте, — сказал Илья, когда тишина слишком затянулась. Легкая улыбка коснулась уголка губ Юны, и в этот момент она была очень похожа на своего сына. — Да, он был категорически против поездки в Детройт, — сказала она. Илья не знал, что значит категорически, но мог догадаться. Он снова посмотрел на Шейна, чувствуя на себе утешительную тяжесть, и провел пальцами по волосам на затылке Шейна. Шейн издал тихий, довольный стон, но не проснулся. — Я и представить не могла, что ты можешь оказаться геем. В новостях так много писали о тебе и женщинах. Ну вот они и добрались до главного. Возможно, она спросила его о самочувствии, чтобы решить, не слишком ли он в уязвимом состоянии для таких бесед. Он не знал, что сказать, не знал, что ей ответить. Он не знал, что Шейн ей уже сказал, не пылает ли она гневом из-за того, что думает, будто он изменяет ее сыну. Он не знал, как объяснить те ранние годы, когда они оба считали, что их отношения были всего лишь опасным развлечением. Он не знал, хотят ли матери слышать, что их сыновья трахаются с кем попало, даже если этот кто попало всегда был одним конкретным человеком, даже если под этим всегда скрывалось что-то более глубокое, чему ни один из них не осмеливался дать определение. — Я бисексуал, — сказал Илья, потому что это было достаточно безопасно. Он мог говорить о себе. Он не собирался рассказывать Юне ничего о Шейне, чего бы Шейн сам ей не рассказал. Юна медленно кивнула, видимо, осмысливая услышанное. — А Шейн гей? Шейн ничего ей не сказал, буквально ничего. Это было в его стиле, даже если его мать знала об их интимной связи, — ничего ей не рассказывать. Илья едва сдержал смех от абсурдности ситуации. — Думаю, он сам должен вам об этом рассказать.       Юна выглядела довольной его ответом, хотя Илью это не волновало. Илья не собирался раскрывать тайну Шейна, даже его собственной матери, даже если его отказ расстроит её. Это решение должен был принять Шейн. — Но ты мог бы быть с женщиной, — наконец сказала она очень осторожным и обдуманным тоном. — Это было бы проще. Илья вздохнул. Он столько раз думал об этом за эти годы, и она была права. Он мог бы жениться на Светлане, и мог бы брать ее куда угодно, на любое мероприятие, в любой ресторан или бар, и фотографии все равно были бы, но пресса говорила бы только о том, как гламурно они выглядят и какая красивая пара. Так было бы проще. Но он не любил её, не так сильно, и как он мог это объяснить? Как он мог объяснить, что никто другой никогда не заставлял его чувствовать то, что заставлял чувствовать Шейн? Как он мог объяснить, что его сердце переполнялось радостью всякий раз, когда Шейн что-то говорил ему, даже если это было скучно, невротично или раздражающе? Что он хотел быть с Шейном всё время, хотел всегда прикасаться к нему? Как он мог объяснить, что, когда они были врозь, всё, чего он хотел, это поговорить с Шейном, написать ему сообщение, что каждый раз, когда появлялась какая-нибудь новость о неожиданном поражении в игре или травме игрока, первое, что приходило Илье в голову — узнать, что Шейн думает о случившемся? Илья оставил поцелуй на макушке Шейна. — Нет, — сказал Илья, не в силах посмотреть Юне в глаза. У него перехватило дыхание, и слова прозвучали грубее, чем он хотел. — Я не могу быть ни с кем, кроме Шейна. Это невозможно.