Кот Фриц и все-все-все.

Тишина, воцарившаяся в подвале после озвученного Ником плана, не была пустой. Она была плотной, звенящей, как воздух перед грозой. В ней смешались шок, недоумение и, самое главное, чистый, незамутненный восторг. План был не просто хорош. Он был вызывающе, непристойно гениален. Это был не взлом системы. Это было предложение системе совершить публичное, красочное самоустранение под аплодисменты толпы. Первым, как и всегда, пришел в себя Фриц. Его смех, низкий и дребезжащий, как плохо настроенная блюзовая гитара, расколол тишину. — Лис, ты болен. Ты чертовски, восхитительно болен, — выдал он, качая головой. — Устроить парад идиотизма, чтобы провезти сокровище… это так в духе старых добрых времен. Когда у окружающих еще было чувство юмора, а не мемы. Волк медленно выдохнул. На его хищной морде впервые за весь вечер появилась тень настоящей, неконтролируемой эмоции — смеси уважения и веселья. — Угнать у них из-под носа миллиарды под аккомпанемент диско, — пробормотал он, словно пробуя фразу на вкус. — Это… поэзия. Это то, ради чего вообще стоит заниматься бизнесом. Зуки и Сильвия уже не слушали. Они, как два телепата, обменивались быстрыми, горящими взглядами и уже набрасывали в уме пресс-релиз, мысленно жонглируя словами «парадигма», «трансгрессия» и «алхимический акт превращения профанного в сакральное». Уинстон молчала, но ее губы были сжаты в тонкую, напряженную линию — не от страха, а от переполнявшего ее творческого возбуждения. Идея была настолько абсурдной, что перекликалась с ее собственными работами. Это был ее язык. Энергия в подвале сгустилась до такой степени, что, казалось, от нее могли бы загореться промышленные лампы. Они больше не были просто группой заговорщиков. Они стали джаз-бэндом, только что поймавшим идеальный ритм. Каждый знал свою партию. — Хорошо, — голос Волка вернул всех с небес на бетонный пол. — С логистикой разберемся. Это технический вопрос. Но есть кое-что поважнее. Имя. Он снова вывел на экран планшета чертеж идеального шасси. — Эта штука должна как-то называться. У нее должно быть имя, которое будет звучать как выстрел. Короткое. Хлесткое. Дерзкое. И тут начался их первый настоящий творческий шторм. Мозговой штурм шести гениев, каждый из которых тянул одеяло безумия на себя. — «Вольт», — предложила Зуки. — Логично, электрически, современно. — Слишком скучно, — тут же отрезал Фриц. — Звучит как название батарейки. — «Apex Predator», — предложил Волк. — Вершина пищевой цепи. — Слишком агрессивно и слишком по-мужски, — возразила Сильвия. — Мы продаем не только доминирование, но и стиль. Нужно что-то, что можно прошептать на ухо на вечеринке. Что-то вроде… «Phantom». — Слишком похоже на название вашей галереи, — заметил Ник. — И отдает призраками и похоронами. Мы же вроде как про жизнь и драйв. Они перебирали варианты, как плохой поэт перебирает рифмы. «Kinetic», «Nova», «Rebel»… Каждое слово было либо слишком банальным, либо слишком претенциозным. Каждое было из старого мира. Они зашли в тупик. Воздух снова стал тяжелым. И в этой паузе Фриц, который до этого лишь отпускал саркастические комментарии, повернулся к Уинстон, которая все это время молча рисовала что-то на клочке бумаги угольком, который она подобрала с пола. — А что ты думаешь, детка? — мягко спросил он. — Это ведь будет твоя игровая площадка. Твои игрушки. Как бы ты назвала своего идеального, самого красивого и злого монстра? Уинстон подняла глаза. Они были отстраненными, она все еще была где-то в своем мире линий и форм. — У моих работ нет названий, — тихо сказала она. — Только номера. Название — это клетка. — Вот именно! — внезапно воскликнул Ник. Он вскочил, его осенило. — Нам не нужно название! Нам нужен автор! Подпись! Все уставились на него. — Подумайте! — заговорил он быстро, азартно. — Самые дорогие картины в мире продаются не из-за того, что на них нарисовано, а из-за подписи в углу. Пикассо. Уорхол. Их имя — это и есть бренд. Он развернулся и указал на Уинстон. — Она — наша подпись! Она — сердце и душа этого проекта! Люди будут покупать не машину. Они будут покупать кусок ее гения, ее бунта. Ее имя должно быть на капоте! Сильвия ахнула, ее глаза расширились от восторга. Волк подался вперед, его желтые глаза горели. — Шварц, — прошептал он. — Звучит. Жестко. По-немецки. Как удар хлыста. — Нет, — сказал Фриц, и на его губах появилась теплая, редкая улыбка. — Не так официально. Уменьшительно-ласкательно. Как ее называют друзья. «Schwarzy». И в этот момент все поняли — это оно. Слово повисло в воздухе. «Schwarzy». Оно было странным. Угловатым. Непохожим ни на одно автомобильное название. Оно было одновременно и фамильярным, и стильным, как название андеграундной рок-группы из Берлина. В нем была и немецкая точность, и американская развязность. Оно было идеальным. Уинстон смотрела на них всех, и ее щеки впервые за вечер тронул легкий румянец. Назвать целую автомобильную империю ее прозвищем… Это было самым большим, самым абсурдным и самым трогательным комплиментом в ее жизни. — Мне нравится, — выдохнула она. — Решено, — подытожил Волк. Он выглядел как человек, только что нашедший последний недостающий элемент для своей машины судного дня. — Теперь логотип. Но Уинстон уже была в движении. Слово, ее имя, стало для нее последним недостающим импульсом. Она схватила пустой деревянный ящик из-под какого-то оборудования, перевернула его дном вверх, поставив перед собой, как мольберт. Ее пальцы сжимали маленький кусочек угля, который она нашла. Она на мгновение замерла, закрыв глаза, а затем ее рука пришла в движение. Это не было рисованием. Это был акт чистого, инстинктивного творения. Ее рука летела над шершавой поверхностью ящика, оставляя за собой резкую, черную, ломаную линию. Уголь скрипел, крошился, но она не останавливалась. Это была не просто надпись. Это был выплеск. Стилизованная, почти нечитаемая подпись «Schwarzy». Буквы были острыми, как осколки стекла. Они то сливались, то распадались. Линия была нервной, вибрирующей, как кардиограмма во время сердечного приступа. Это было похоже одновременно и на гениальный, небрежный росчерк художника, и на трещину, прошедшую по гладкому асфальту мегаполиса, и на сейсмограмму революции. Она закончила так же внезапно, как и начала. Отбросила уголь и отошла на шаг назад. Все шестеро замерли, глядя на этот грубый ящик, на котором только что родилось лицо их будущего. Это был не просто логотип. Это было их кредо. Их манифест, нацарапанный на первом попавшемся куске мусора. — Что ж, — сказал Волк очень тихо, и в его голосе звучало почти благоговение. — Кажется, у нас теперь есть не только план и имя, но и душа. Они стояли в полумраке бетонного подвала, шесть совершенно разных существ из разных миров, и смотрели на неровную черную надпись на старом ящике. В этот момент они были не командой. Они были семьей, только что ставшей свидетелем рождения своего первого, очень странного и многообещающего ребенка. И всем срочно захотелось выпить. Уже не воды.