Кот Фриц и все-все-все.

План был не просто чертежом на бумаге. Он был живым, дышащим организмом, который, едва родившись, тут же начал пожирать реальность. Первым делом этот организм потребовал пищи для умов. И Зуки с Сильвией, как два верховных жреца нового культа, принялись готовить этот пир. PR-кампания развернулась не как операция, а как блицкриг. Зуки, в своем стерильном кабинете, написала пресс-релиз, который был не текстом, а оружием массового интеллектуального поражения. Это была поэма на языке постмодернизма, в которой слова «глина» и «руда» не встречались ни разу. Вместо них были «геофилософский жест», «онтологическая манифестация первоматерии» и «деконструкция пространства через внедрение радикально профанного объекта». Текст был настолько заумным, что понять его было невозможно, а потому — оспорить тоже. Он действовал как заклинание: любой, кто осмелился бы сказать «а по-моему, это просто комья грязи», автоматически признавался бы в своем невежестве. Сильвия же взяла это холодное, отточенное оружие и превратила его в фейерверк. Она обрушилась на медиа-пространство Зверополиса с энергией диско-шара, сорвавшегося с цепи. Она давала интервью на утренних шоу, очаровывая ведущих своей ироничной улыбкой и умением говорить о высоком так, будто это рецепт коктейля. — Понимаете, дорогуша, — мурлыкала она в камеру, обращаясь к миллионам сонных зрителей, — мы все устали от сложных вещей. От бесконечного потока информации. Уинстон Шварц предлагает нам терапию. Она предлагает нам… Куб. Просто куб. Тяжелый. Честный. Он ничего от вас не хочет. Он просто есть. Это самый честный собеседник, которого вы встретите в этом году. Мир искусства, а за ним и весь город, клюнул. Сначала робко, потом — с жадностью голодной пираньи. Никто не хотел выглядеть тем, кто «не понял» глубины жеста. Газеты вышли с заголовками: «ШВАРЦ ПЕРЕОСМЫСЛИВАЕТ МОНУМЕНТАЛИЗМ», «КУБЫ ВЕЧНОСТИ: МОЛЧАЛИВЫЙ КРИК В СЕРДЦЕ МЕГАПОЛИСА». Апогеем этого медийного безумия стало совместное интервью Уинстон и Фрица для главного арт-канала города. Они сидели в своей мастерской, на фоне ржавых скульптур. Уинстон была в своем обычном черном свитере, абсолютно серьезная, как пророчица на приеме у психиатра. Фриц развалился на диване, в его лапах была чашка с остывшим чаем. — Мисс Шварц, — щебетала молодая репортер-колибри. — Расскажите, что вдохновило вас на этот… тектонический проект? — Я слушала землю, — сказала Уинстон своим низким, ровным голосом, глядя куда-то сквозь камеру. — Земля устала. От наших дорог, наших зданий, наших амбиций. Она попросила тишины. Куб — это форма тишины. Идеальная. Абсолютная. Мы не создали эти кубы. Мы просто помогли земле высказаться. — А вы, мистер Фриц? Какова ваша роль в этом проекте? — повернулась колибри к нему. Фриц сделал глоток и посмотрел на нее с выражением бесконечной, вселенской тоски. — Моя роль? — протянул он. — Я следил, чтобы кубы были достаточно кубическими. Понимаете, в современном мире слишком много круглых углов, компромиссов. А куб… куб бескомпромиссен. Это средний палец, отлитый в глине, который природа показывает цивилизации. А я — просто почтальон. Репортер восторженно закивала, записывая что-то в блокнот. Она получила то, за чем пришла — порцию гениального, удобоваримого бреда. И вот день Х настал. Из Пустошей, поднимая столбы рыжей пыли, выехала процессия. Это было похоже на похороны здравого смысла и свадьбу абсурда одновременно. Десяток огромных, старых, рычащих тягачей, которые Волк где-то нашел, тащили на своих платформах гигантские, темно-серые кубы. Кубы были уродливы, асимметричны и прекрасны в своем первобытном несовершенстве. Но это было только начало. Грузовики были украшены нелепыми гирляндами из дешевых рождественских огней, мигающих вразнобой. Эскортом служил десяток байкеров — суровых, бородатых гризли и кабанов на ревущих чопперах, которые смотрели на все это с выражением лиц людей, которым очень хорошо заплатили за очень странную работу. А из огромных колонок, прикрученных проволокой к кабинам грузовиков, на полную мощь гремела музыка. Не Вагнер. Не Бетховен. А KC and the Sunshine Band. Упругий, солнечный, идиотский фанк-ритм «That’s the Way (I Like It)» проигрывался на повторе и сотрясал пустынный воздух, смешиваясь с ревом моторов. Когда этот караван абсурда въехал в вылизанные, стерильные артерии Зверополиса, город встал. Не в пробке. А просто от удивления. Звери высыпали на тротуары, доставали телефоны, снимая это невообразимое зрелище. Никто не понимал, что происходит, но всем было весело. Туристы думали, что это какой-то городской фестиваль. Офисный планктон, выглядывая из окон небоскребов, на мгновение забывал о квартальных отчетах. Это была инъекция чистого, незамутненного хаоса в упорядоченную кровеносную систему города. В комнате отдыха полицейского департамента Центрального района было тихо, серо и пахло пережженным кофе. Джуди Хоппс сидела на продавленном диване и пыталась сосредоточиться на отчете о серии мелких краж со взломом. Работа без Ника стала… тише. И гораздо тяжелее. Она чувствовала себя пилотом, у которого отняли второго пилота, оставив на его месте дыру и кучу лишних приборов, с которыми она не знала, что делать. Телевизор в углу, вечно включенный на новостном канале, бубнил что-то о пробках в центре. Джуди не обращала на него внимания, пока диктор взволнованным голосом не произнес: «А сейчас — прямое включение с места самого ожидаемого культурного события года!». На экране появилась знакомая картина: ревущие грузовики, мигающие гирлянды, бородатые байкеры. И в центре всего этого — огромные, уродливые кубы. Звук из телевизора донес до нее знакомые до боли нотки старого диско. Джуди поморщилась. Очередная причуда этих сумасшедших из «Фантомных Вибраций». Она уже хотела отвернуться, как вдруг камера, выхватывая восторженную толпу на тротуаре, на долю секунды задержалась на двух фигурах. Она увидела элегантную собаку в дорогих солнечных очках, которая с довольной улыбкой что-то говорила своему спутнику. А рядом с ней, засунув лапы в карманы, в роли этого спутника, стоял он. Ник. На нем не было его обычной маски циника или уставшего копа. Он смотрел на этот балаган, на этот парад идиотизма, и на его морде была легкая, почти безмятежная улыбка. Улыбка человека, который находится именно там, где и должен быть. Он не выглядел как коп под прикрытием. Он выглядел как один из них. Как полноправный участник этого цирка. Джуди замерла с кружкой в лапе. Воздух вышел из ее легких. Это был не просто уход с работы. Это было бегство на другую планету. В другую систему ценностей. В мир, который она не презирала — она его просто не понимала. Он не просто сдался. Он перешел на другую сторону. И, что было хуже всего, он выглядел там счастливым. Она медленно поставила кружку на стол. В ней больше не было ни злости, ни азарта погони. Только глухая, ноющая пустота. Она смотрела, как на экране телевизора караван абсурда медленно ползет по главному проспекту под жизнерадостные крики диско, и тяжело, очень тяжело вздохнула. Она наконец-то поняла. Он не просто ушел. Он нашел свой цирк. А она осталась одна, в серой, скучной реальности, где единственным развлечением были отчеты об украденных кошельках. И в этот момент она почувствовала себя бесконечно одинокой.