Кот Фриц и все-все-все.

На следующий день после самой громкой выставки-аферы город проснулся с легким культурным похмельем. Газеты захлебывались восторженными рецензиями. Критики строили сложнейшие теории о символизме «Кубов Вечности». Обыватели спорили, было это гениально или просто глупо, но равнодушным не остался никто. И никому не приходило в голову, что главный экспонат уже превратился в горы серого порошка в плавильных печах на окраине города. Вечером, в том же бетонном подвале, который стал их неофициальным штабом, собрались победители. Атмосфера была совершенно другой, чем в ночь перед операцией. Напряжение ушло, сменившись густым, как патока, чувством удовлетворения. Это была тихая, почти семейная вечеринка триумфаторов. Вместо воды на столе теперь стояли бутылки дорогого, очень старого виски и ведерко со льдом. В углу, на своем неизменном проигрывателе, Фриц поставил что-то тихое и тягучее — Нину Симон. Ее низкий, бархатный голос идеально подходил для момента. Волк стоял во главе импровизированного стола, в его лапе был тяжелый стакан с янтарной жидкостью. Он окинул взглядом свою разношерстную команду, и на его губах играла тень настоящей, почти теплой улыбки. — Леди и джентльмены, — начал он, подняв стакан. — За идеальное преступление. То, которое совершается на глазах у всех, под аплодисменты. Они подняли свои стаканы. Звяканье стекла о стекло разнеслось по подвалу, как тихий колокольный звон. — А теперь к делу, — Волк тут же вернулся в свой привычный образ стратега. — Праздновать, конечно, хорошо, но империя сама себя не построит. Он посмотрел прямо на Ника, который расслабленно сидел рядом с Сильвией, положив лапу на спинку ее стула. — Мистер Уайлд. Ваше последнее… хм… предложение оказалось критически важным для нашего предприятия. Ваше умение мыслить не просто нестандартно, а, скажем так, перпендикулярно закону — это ресурс, который я не могу себе позволить упустить. — Он сделал глоток виски. — Я официально предлагаю вам должность начальника службы безопасности всего проекта «Schwarzy». И под безопасностью я подразумеваю не только охрану периметра завода. Я подразумеваю безопасность наших идей, наших секретов и, если потребуется, наших методов. Вам придется работать не с ворами, а с акулами в костюмах за десять тысяч долларов. Методы те же, а ставки выше. Ник посмотрел на Сильвию. Она едва заметно кивнула, в ее глазах плясали смешинки. Он знал, что она ожидала этого. Он посмотрел на Волка. Этот хищник предлагал ему не просто работу. Он предлагал ему идеальную игровую площадку. Место, где его цинизм, хитрость и знание системы изнутри будут не пороком, а главным достоинством. — Что ж, — протянул Ник со своей фирменной кривой усмешкой. — Звучит почти так же интересно, как ловить похитителей сыра. Есть ли в офисе хороший кофейный автомат? Это решающий фактор. — Мы построим вам личный кофейный автомат размером с автомобиль, если потребуется, — сухо ответил Волк. — Тогда я согласен, — легко сказал Ник. Это было просто. Никаких колебаний. Он уже давно сделал свой выбор. Просто теперь его оформили официально. Волк кивнул и повернулся к Уинстон и Фрицу. Они не пили виски. Уинстон сосредоточенно чертила что-то в своем блокноте, а Фриц доливал себе в чашку остывший чай из термоса. Они уже были в другом мире, в мире своего нового задания. — Как продвигается «Марка-Первая»? — спросил Волк. Уинстон, не отрываясь от рисунка, повернула блокнот к нему. На листе, среди десятков других набросков, проступал он. Первый эскиз. Силуэт был низким, хищным, как и шасси, но Уинстон добавила в него свою фирменную «неправильность». Линии были резкими, ломаными. Вместо плавных, зализанных форм — острые грани, словно кузов был высечен из куска обсидиана. Особенно выделялись фары. — Спорим о фарах, — буркнул Фриц, сделав глоток. — Она хочет сделать их узкими, злыми щелями, как у какой-то рептилии из будущего. — А он, — подхватила Уинстон, впервые за вечер подав голос, — хочет вставить круглые, как у старого «Ягуара» шестидесятых. Говорит, что у машины должны быть «добрые глаза». — У революции не могут быть добрые глаза, старик! — возразила Уинстон, и в ее голосе впервые за долгое время зазвенел металл творческого азарта. — Она должна пугать! Она должна выглядеть так, будто сожрет всех этих лощеных «Теслорогов» на завтрак! — Революция без романтики — это просто бунт, детка, — парировал Фриц. — В ней должна быть душа, а не только микросхемы. Круглые фары — это ностальгия. Это обещание, что в этом холодном будущем еще осталось место для чего-то настоящего. Зуки и Волк переглянулись. Этот спор был лучшим звуком, который они могли услышать. В этом столкновении индустриального футуризма Уинстон и пыльной романтики Фрица рождалось именно то, на что они и рассчитывали — идеальный, невозможный гибрид. Продукт, у которого будут и характер, и история. Зуки молча наблюдала за этой сценой. За Ником и Сильвией, которые тихо перешептывались, их пальцы были переплетены. За Уинстон и Фрицем, которые с головой ушли в свой новый, грандиозный проект. За Волком, который, откинувшись на спинку стула, с удовлетворением смотрел на собранный им механизм. И она поняла. Он был прав тогда, во время их разговора. Они действительно создали нечто большее, чем просто бизнес. Это была не команда. Команда — это набор профессионалов. Это не были друзья. Дружба подразумевает равенство и простоту. Это была стая. Странная, разношерстная, состоящая из несовместимых на первый взгляд особей. Одинокий волк-вожак, его расчетливая альфа-самка, старый мудрый кот, дикая художница, хитрая диско-дива и ее прибившийся к стае лис. У каждого была своя роль. Своя функция. Своя незаменимая ценность. Они были опасны поодиночке. Но вместе… Вместе они были силой, способной изменить ландшафт. Это была их семья. Очень странная, дисфункциональная и, возможно, смертельно опасная. Но это была семья. Семья, скрепленная не кровью, а общим, грандиозным секретом и еще более грандиозной мечтой. И глядя на них всех в мягком свете ламп, под бархатный голос Нины Симон, Зуки впервые за свою жизнь почувствовала то, что никогда не давали ей ни цифры, ни идеальный порядок. Она почувствовала себя дома.