Шов на небе

Я была Белль, которой открыли огромную библиотеку, о которой та и мечтать не могла. Чувства плескались во мне, когда мы с Лаврентием вошли в мою новую мастерскую. Огромное пустое пространство, предназначенное творчеству. Только ему. Сколько образов можно было бы отобразить на этих холстах, что ютились у окна стопками. Маленькие холсты были подготовлены для отработки деталей, ну а большие — для самих портретов. Естественно, краски: силикатные, алкидные, акрил, масло, акварель, гуашь и палитры, также присутствовали. Кисти и карандаши, различные по текстуре, жесткости и размерам, расположились на полу, близ холстов. Мольбертов было несколько, а отдельные треноги под них лежали около палитр. Лак, разбавители для живописи маслом, губки, вата, блестки, канцелярские ножи, клячки… разбегались глаза.  — А вы подготовились, — стояла растеряно я, осматривая богатство, обладателем которого скоро стану. — Скажешь, если еще что-нибудь понадобиться. — Вряд ли, — нервно хихикнула я.  — Не стесняйся, все это в твоем распоряжении…  — Я знаю, —воскликнула я и залилась новой волной гомерического смеха.  — Стены мы… сегодня же завесим…, — попытался продолжить Лаврентий, недоуменно смотрев на меня и стараясь сдержать улыбку. — Окно, надеюсь, не загваздаешь.  Я лишь покачала головой, от хохота складываясь пополам. Мужчина тоже не выдержал и улыбнулся шире обычного, тихо посмеиваясь.  — Что за эпидемия смеха? — послышался озадаченный голос молодой девушки. Я тут же поспешила успокоиться, сердясь на себя за расслабленность. Взгляд Лаврентия прояснился, покрывая голубизну глаз темной толщей воды.  В проходе стояла рыжая девушка с огненными щеками. Казалось, весь ее образ искрился энергией, но потухшие глаза и глуховатый голос сбивали с толку.  — Познакомься, — обратился парень ко мне, — это моя сестра, Катя.  — Для тебя Катерина, — отозвалась девушка и хлестко кинула свой радужный хвост за спину, уходя. Вскоре Лаврентий оставил меня одну. И я начала обустраиваться, раскладывая все, как мне надобно. На это ушло двадцать минут. Затем, отряхнув руки по привычке, я решила прогуляться по этажу. Шестой этаж состоял преимущественно из моей мастерской и крайних комнат. Вначале я пошла направо, так как дверь выглядела жилой. На ней были намечены узоры белой краской, и несколько распечатанных на черно-белом принтере знаков разбавляли их. Я стояла и рассматривала дверцу, вглядываясь в каракули, словно в облака, пытаясь отыскать животных, карикатуры людей, а, может, и мифических персонажей. Но выходило плохо. Меня дернули за плечо, и я, дрогнув, обернулась. За мной стояла та рыжая девчушка. Она была ниже меня, но явно энергичнее.  — Что ты здесь делаешь, Кира? — начала с вопроса она.  — Хотела осмотреться. Твоя комната здесь? — угадала я.  — Да, и тебе суждено сейчас не войти в нее, а свалить с моих глаз, пока я тебе не всекла.  Она была серьезна в своих намерениях. И я знала это, однако:  — Давай подеремся? — боже, Кира, ты же не глупая…  На мое предложение она хмыкнула, но я завелась сильнее, чем ожидала от себя. Поэтому продолжила:  — Если ты выиграешь, я не буду тебя тревожить до конца работы здесь. А если проиграешь, то ты меня впустишь.  Ее взгляд вспыхнул заинтересованностью, а голова немного наклонилась. Отчего разноцветные пряди волос очертили изгиб ее бедра. Она поставила стопку книг, что держала все это время, на пол и отодвинула их ногой к стенке.  — Пошли, — кинула она мне и вошла в узорчатую дверь.  Я в ступоре посмотрела на ее затылок. Мои логические мысли спутались и паутиной расползлись по морщинам, проступившим на лбу.  — Так мы же не… — нахмурилась сильнее я.  — Я не умею драться, — просто сказала она, пожимая плечами.  Стоило мне заступить за порог второй ногой, и румяная девчонка закрыла дверь с хлопком.  Белые узоры с двери утекали на потолок, очерчивая углы и сворачиваясь в центре в картину богоматери. Комната выглядела, мягко говоря, необычно. Полную стену занимал винный шкаф, и я вдруг задалась вопросом, сколько лет Катерине. Раз вино, да в таких количествах открыто стоит в ее комнате, то… она старше?!?!  Мои глаза блуждали далее, по другим стенам с милыми кофейными обоями, расписанными цветами. На полу там и тут росли стопки разновидных книг: лирика, философия, тонны романов, научная фантастика. Достоевский, Брэдбери, Сэлинджер, Кант, Уайльд, Гюго, Лу Синь, Стендаль, Мураками, Толстой, Сократ, Макиавелли, Верн…  — Ты все это прочла? — спрашиваю я, совершенно обескураженно.  — Прочла — да, а вот поняла ли — нет.  — С каких пор ты интересуешься литературой? — задумчиво оглядываю я вид из окна на сад.  — С шестнадцати лет. Меня интересует Бог и физика. А это так… — она потупила взгляд, и как-то слишком просто произнесла, — для общего развития.  — А это, — я указала пальцем наверх — твое искусство?  — Не, это Иса приходит, пишет.  — Хрисанфа?  — Да.  — И дверь тоже она расписывает?  Катерина зарылась между книгами, напоминая мне Оливию. Я тоже села на пол, напротив нее. — Но почему у тебя? Ведь она — девушка Брайана, а у него целое крыло… рисуй, не хочу. — Это да, но ей комфортнее здесь. Честно, я не спрашивала, просто приняла это. — Вот оно как…  Катерина походила на девушку-мечту из любого романа. Образована, красива, привлекательна, объективна, проста. Но что-то цепляло. Может, ее разноцветные пряди волнистых волос, а, может ее искренность.  — Где ты работаешь? — спрашивает она, выгоняя меня из своей головы. — Я выпускаюсь в этом году.  — Ничего себе, думала, ты старше, — честно призналась Катерина. — Переживаешь? — спросила она, разглаживая шершавую страницу…  Я уже готова была ответить, как о мою поясницу потерлось что-то мягкое. Обычно я пугалась, когда что-то внезапно трогало меня из-за спины. Но сегодня, видимо, я слишком высоко летала в мыслях.  Я обернулась. На меня смотрели два блестящих стеклянных зеленых глаза. Я перевела вопросительный взгляд на девушку напротив, и та улыбнулась краями губ.  — Здравствуй, — сказала я котенку, поглаживая мордочку. Его тельце было размером с мои ладони, а шерстка — абсолютно черная.  — Его зовут Ник.  — Почему так? — удивилась я. — Потому что русские барсики и мурзики мне не нравятся.  — Но ты ведь могла назвать его как-то иначе… Блэк? — сказала я и сама же рассмеялась.  Вдруг Катерина посмотрела на меня очень серьезно и произнесла: — Мне двадцать один год, и мой любимый мультфильм — Зверополис, а любимый персонаж — Николас.  — Круто, — чистосердечно выдохнула я, чем вызвала искреннюю улыбку на лице напротив. Так вот, почему вино так спокойно занимает целую стену в ее комнате. Все встало на свои места. — Дашь что-нибудь почитать?  Светлые брови девушки дернулись, и глаза загорелись тем самым огоньком, как когда я предложила драться.  — С какой стати интересуешься? — кинулась в оборону она.  — Мне интересно, как ты меня видишь, — призналась я, — я же тебя буду рисовать… следственно, ты узнаешь, как я тебя вижу, а я ничего не получу взамен.  — Ты получишь крупную сумму денег от моего отца, разве этого недостаточно?  — А от тебя? Портрет не получится без частички твоей души. По крайней мере, получится плохо.  Мы еще несколько мгновений держали зрительный контакт, а после она встала со вздохом и подошла к своему огромнейшему книжному шкафу. Я с увлечением следила за движением ее рыжей головы, пока она пыталась отыскать нечто подходящее. Вдруг, она схватилась за одну из полок, подтянулась за нее и подпрыгнула, достав какую-то потрепанную книгу. Что-то щелкнуло. Люк сбоку на потолке, который я сначала не заметила, открылся. И из него медленно начала разворачиваться лестница.  Катерина кинула потрепанную книгу куда-то вбок и начала забираться по лестнице вверх. Мне пришлось ползти за ней.  Не поверив своим глазам, я растерянно посмотрела на рыжую девушку. Катерина лишь довольно хмыкнула, и, развернувшись, побежала вглубь. Вглубь комнаты, полностью обставленной книгами! От пола до потолков! Все стены были в книжных полках! Их было настолько много, что даже в этом шкафу они теснились, слипаясь! Вот, что значит, чувствовать себя, как Белль…  — У тебя будет горе от ума, Катерина…  Девушка обернулась, и что-то в ее глазах переменилось. Она с грустью осмотрела залежи интеллектуального богатства и тихо ответила:  — Может…  Она печально улыбнулась своим мыслям. А меня сковали колючие руки совести.  — Почему бы не держать язык за зубами, Кира? — мысленно корила себя я.  — Держи, — Катерина толкнула мне книгу, и та проехалась по паркету.  — Ремарк?  — Конечно, — отозвалась она, осклабляясь. — А теперь мне пора, так что ты тоже выметайся.  Я лишь улыбнулась и спорить не стала. И так великая удача, что мы смогли хоть как-то наладить отношения.  На выходе из комнаты, Катерина задвинула ногой стопку книг, что держала при нашей встрече, внутрь. Девушка дернула с шеи подвеску-ключ. Быстро сделав пару оборотов в скважине, она повесила ее обратно.  — Куришь? — обратилась она ко мне, сбегая с лестницы, на ходу одевая вишневую кожанку.  — Смотря с кем и при каких обстоятельствах, — отозвалась я.  — Мы ушли, — окликнула она Лаврентия, что стоял на кухне, задумавшись.  Он сразу же отвлекся от своих мыслей.  — Опять куришь?  Катерина застыла на месте, пригнувшись, как вор, с сигаретой в зубах.  — Это все Кира! — бросила она и пулей вылетела из дома.  Лаврентий посматривал на меня, заваривая себе чай. — Что ж вас всех к куреву-то тянет? Катерине спускают с рук по причине ее совершеннолетия, а вот Брай и ты, — он покачал головой, как старик, — незачем, пока еще. — Имея навык, сам решаешь, как им воспользоваться, —проговорила я, подбирая слова.  Мужчина поднял скептический взгляд:  — И вы решаете гробить легкие?  — Это помогает отвлечься.  — Разве нет других отвлекающих вещей?  — Книги, фильмы, спорт, хобби — на все затрачивается энергия. А покурить можно и без сил, — я увидела, как мне хотят возразить, потому продолжила, — я тоже считаю, что это не самая лучшая привычка — быть зависимым от дыма. Нужно уметь балансировать.  Мужчина осклабился:  — Язык подвешен.  Чайник зашипел, высвистывая в воздух пар.  — Кого хочешь первого нарисовать?  Выбор? Казалось, меня банально поставят перед фактом: кого, за сколько, когда и где. Но, раз это не принципиально, тем лучше. Подумав, все же выбрала:  — Вас.  Лаврентий одобрительно усмехнулся и начал разливать заварку по кружкам.  — Salut mon pote, — внезапно новое лицо прошло мимо меня и послышался фруктово-древесный парфюм. Незнакомец хлопнул ладонями по плечам Лаврентия, на что тот улыбнулся шире прежнего, бубня что-то на подобии: и тебе не хворать. Эти дежурные фразы я знала еще со времен средней школы, когда Жас учила французский в качестве второго иностранного языка. Надо ли уточнять, что на занятиях я спала или разрисовывала парту? Незнакомец ничуть не смущался. Он следил за размеренными движениями рук Лаврентия, несколько раз поправлял свои выбившиеся из-за уха пряди мягких смольных волос. И, наконец заметив, обратился ко мне, сощурив глаза и чуть наклонив голову в знак заинтересованности: — Enchante, belle. Меня зовут Томас-Чарли Дюпон-Ли, — он повернулся в сторону блондина, — Дружище, не представлял?  — Нет уж, уберег ее от счастливой встречи с тобой. — Brute, — хрипло ответил тот, отчего Лаврентий вздрогнул и поежился, отгоняя друга от себя.  Но француз вовсе не был против. Этот странный молодой человек с двойными именем и фамилией подошел ко мне и протянул руку, приподняв губы в слабой улыбке.  — Кира, – представилась я, пожав ладонь Томаса-Чарли Дюпон-Ли.  Француз улыбнулся слаще, сузив глаза до размера узких щелин.  — Что ж, и по какой же причине вы гостите у моего невероятного и неприступного дружища?  — Ты не подумай, пожалуйста, — начал Лаврентий, но его перебили:  — Я что, тебя спрашиваю, tete de viande, не мешай, — произнес француз, выделяя обращение на своем языке.  — Это правда. Нас связывают рабочие отношения. Я пишу ему портрет. Завтра, — отрезала я. — Miam miam miam, как зарделся мой дружок, — брюнет навалился на Лаврентия, приобняв, — в следующий раз называй причину своего отказа пойти со мной на свидание, а не умалчивай о такой belle, merchant!  Я еле сдерживала смех. Но Томас-Чарли Дюпон-Ли смеялся во всю со своего и впрямь покрасневшего друга. Да так заразительно, что пришлось отворачиваться к окну, прикусывая щеки.  — На свидание, то-то же… — ворчал Лаврентий, разливая чай. И, когда закончил, небрежно бросил, — вали отсюда, пожалуйста, да поживей!  — Merchant! — бросил напоследок брюнет и затерялся в коридорах левого крыла здания.  Когда блондин поставил передо мной чашку, он произнес:  — Это мой друг, — будто оправдываясь. — Какие друзья у Вас интересные, — улыбнулась я.  Глаза мужчины разом округлились, и он посмотрел на меня, как на сумасшедшую.  — Свидание — самое дурацкое описание наших с ним прогулок!  Отрешенно глядя на лицо мужчины, я подразумевала изначально странности его происхождения и поведения, но…  — Что Вы, — усмехнулась я. — Главное, чтоб все выспались.  И Лаврентий не понял.  А когда понял, я была уже у входной двери. Думаю, будь мы ближе, в меня бы уже летела чашка чая. И то только потому, что чайник дорогущий. Как и все в этом доме.  Улизнув из-под испепеляющего взгляда старшего, я поспешила на участок. Ветер дул не сильно, но чувственно, танцуя с моими волосами. Он предвещал скорый октябрь. И зачем только наступает октябрь? А он же всегда наступает. Но за что можно его любить? За гнилую листву под ногами и возможность красоваться своим пальто, которое купили специально. Вы знали, что у некоторых женщин имеется привычка носить зонтики в осенний листопад? И вы, наверное, не знали, но эти зонтики отличаются от пляжных и весенних. У них другой фасон и колер. А впрочем, важно ли это, если мы с вами не носим такие зонтики… или вы из этих женщин? Я прошлась по каменному ручейку и остановилась у одного из цветников. На меня смотрели синие хризантемы. Чуть затаив дыхание, я наклонилась и коснулась пальцами мягких лепестков. За ними находились роскошные неоднозначные гортензии. Нагретые осенним солнцем, они горели алым, но некоторые лишь мило смущались, и тогда их лепестки окрашивались в нежно-розовый. Под впечатлением контрастов, я вспомнила о портретах тех женщин. Мать Лаврентия — холодная, застывшая, со стальным взглядом. И мать Брайана с Катериной — живая, смелая, яркая. Точно также, как стойкость дамы в синем дополнялась задорностью дамы в мандариновом корсете и темной юбке, красочные гортензии оттеняли хризантемы. Мне вдруг показалось, что в мире не найдется ничего красивее этих цветов. И я представила их на закате. Как оранжевые лучи пронизывают их и… — Это мой цветник, — цепкая рука одернула меня. — Не трогай.  Брайан смотрел сердито. Но выглядел при этом абсолютно беззлобно.  — Какие любимые цветы у Лаврентия? —  спросила я.  Далматинец немного стушевался, но тут же вернул на лицо маску небрежности и выдавил: — Лилии… или что-то еще более девчачье.  — Отлично, — бросила я и поспешила в дом. Взяв свой скетчбук, я вернулась на кухню, где все еще сидел Лаврентий и что-то читал. Сев напротив мужчины, я начала тихо рисовать его линию челюсти, шею, фигуру, руки. Он, казалось, не замечал моего изучающего взгляда, звука штриховки и взмахов карандаша, отмеряющего его пропорции. Лаврентий сидел в расслабленной позе, нога на ногу, шуршал страницами, а я, будто ученица, зарисовывала под диктовку его молчаливый рассказ о себе. Не было слышно звенящий тишины. Отнюдь, она была приятной на ощупь и теплой. Безвкусной, и в то же время дурманящей. Рядом с его глазами я рисовала лилии. Думаю, ему бы подошли «королевские закаты».  Лаврентий не думал. Он просто читал, понимая каждое слово так прозрачно, будто знал текст наизусть. Он не напрягался и даже так источал некую собранность и серьезность. Мужчина сидел неподвижно, отдыхая, а не учась.  — Что Вы читаете? — обратилась к нему я, когда мне это понадобилось.  — Майкла Коннелли, — небрежно ответил тот, не отрываясь.  — О чем там? — спросила я из вежливости.  Неожиданно, Лаврентий обернулся. Наши глаза встретились. Льды покрыли озеро Грюнер-Зе. Руки сами по себе начали проводить линии век и ресниц по бумаге.  — Сидите так, — скомандовала я, перенося настоящее в вечное. Живой момент в память. Лаврентий послушался, тараня меня заинтересованным взглядом. Будто не рассказывал мне о книге, а читал книгу обо мне.  — Я читаю цикл романов о Микки Холлере. Это адвокат по уголовным делам. Спортивный интерес.  — Пф, какая скука, — фыркнула я.  Блондин громко рассмеялся. Я продолжала делать вид, что занята делом, но мимолетом бросала взгляды на мужчину, ловя, будто фотоаппаратом, морщины в уголках глаз, ямки на щеках при улыбке, падающие набок волосы и запоминая эти детали для будущей работы.  — Ты очень забавная, — отдышавшись, выговорил он.  — На себя посмотрели бы сначала. Ведете себя, как ребенок. Еще бы по полу от веселья повалялись бы. — Это ты ребячишься! — вышел в наступление он, но все еще на теплых тонах. — Презираешь профессиональную литературу, как избалованный ребенок капризничает из-за пресной каши.  Я усмехнулась. Да, в этом он прав.  — Мне у Вас только серьезности и учиться, — мягко съязвила я.  Лаврентий осклабился:  — А мне у тебя наглости.  — Вы что, пенсионер, чтоб так выражаться? — я обессиленно положила голову на стол, закрыв ее локтями в защитном жесте.  Старший вновь рассмеялся. И вдруг на душе стало так легко, будто птицы взлетели из-под ребер. Будто сквозь толщу окон мне послышалось солнце.