Шов на небе

ШОВ НА НЕБЕ. Часть 7   После того дня солнце скрылось. Вместо него меня каждодневно пронизывал северный ветер. Шло время. Часы сменяли друг друга, но я не замечала этого. Каждый день я приходила в дом к Дэвисам. Монотонные наблюдения за мужчиной, а после — часы работы.  Отец семейства более мне не показывался. То же самое происходило с далматинцем и его девушкой. Брайан молча жил свою жизнь. Его с Хрисанфой силуэты не раз мелькали в правом крыле, но сразу же растворялись в коридорах.  В то время, как основные параметры с Лаврентия были взяты, я работала одна: прикидывала экспозицию, меняла мужчине одежду, прическу, выражение лица. Моих наблюдений за предыдущие дни, благо, хватало для этого.  Частенько меня наведывала Катерина, заглядывая «по пути». С Дюпон-Ли мы пересекались лишь на кухне, когда я заваривала себе чай. Он улыбался мне, но как-то виновато, говорил дежурные фразы. А после мы расходились. Разговоры не клеились. Лучшие друзья исчезли с радаров: Марти ночевал на работе, Билли и Жас пропадали то в гараже, то на учебе.  Раз в неделю созванивалась с сестрой, но диалог ограничивался вопросом о делах и нужде в помощи. Которой впредь общего горя не возникало. Все говорилось из надобности заполнить гулкое молчание в трубке.  Кажется, меня потихоньку накрывала с головой апатия. Я стала чаще курить, гулять по ночам. Обыденно. Только мой кот заметил мою извечную грусть и стал пытаться ласкаться. Хоть ему подобное и несвойственно, но становилось чуточку легче. Но это соизмеримо крупицам прозрачных пылинок, вращающихся в воздухе под светом, наравне с тяжелыми снежными хлопьями, которые слой за слоем сковывают твои чувства и замораживают их до весны.  Я потихоньку начинала больше думать, меньше спать, и вскоре это переросло в бессонные ночи, что я заполняла эскизами двадцатипятилетнего мужчины. Наваждение ли, но даже страницы скетчбука пахли липой. Ноябрь, близилась зима. Время на отведенную работу заканчивалось. Краски все чаще смешивались, словно грязь, на палитре. Я стала летать в мыслях. Окунать кисть вместо воды в чай, долго греть руки под кипятком по утрам, терять фокус — все перестало быть тревожащим. Я невольно отворачивалась от мира, закрываясь в себе, как в кокон из одеяла спросонья, дабы отсрочить пробуждение. Хотелось не выходить из теплого и мечтательного, оказываясь на гололеде с раздробленной, насквозь скукожившейся от холода поздней осени душой. Следующий этап настал, когда осталось три дня до представления портрета Лаврентию, — я перестала есть.   На днях я обнаружила наружную пожарную лестницу слева от моей мастерской. Доступ был открыт всем жильцам левого крыла. Она была спрятана за домом и ее можно было разглядеть только со стороны участка снаружи, либо изнутри.  Было в районе шести вечера: сгущались сумерки. Воздух расщеплялся холодным светом фонарей. В метро был час-пик, тогда как здесь — ни души. Этот был тот самый редкий день перед зимой, когда время стояло на месте. И я стояла вместе с ним. В одиночестве поглощала табачный дым, закутавшись в плед, что давно уже был перетащен мною из дома. — Плохо выглядишь, jolie femme (красотка).  На обращение я обернулась. На лестницу вышел француз. Тот был в распахнутой серой кофте на молнии, отцветшей от стирки майке и обыкновенных варенках. Мужчина дернулся от внезапного порыва ветра. Он достал сигарету, сразу же положив ее в зубы. Подходя ближе, на ходу зажег кончик. Металлическая квадратная зажигалка приятно зашипела, выпуская из своих недр оранжево-желтое своенравное пламя. Щелкнув ею при закрытии, Томас застегнул кофту на молнию аж до самого подбородка — так, что ему пришлось задирать голову — и, облокотившись на перила спиной, спросил: — Не спиться в последнее время?  — Ноябрь, ничего особенного. — Затяжка. Вытягивать из себя слова давалось тяжело.  — Осталось два дня. Закончила?  — Не начинала, — глухо отозвалась я. Тот взглянул мне в лицо. — Уверена? Tu cherches les ennuis, après tout. (перевод: ты нарываешься в конце концов) — У меня все готово. Нужно просто сделать это. — На последнем слове я закашлялась, развеивая дым рукой. — Нужно завязывать, если легкие не вывозят, — пригвоздил меня Томас, пускай и совершенно беззлобно.  — Как закончу работу — сразу же.  — Сомневаюсь, что быстро получится… — тот горько усмехнулся. — Я буду брать перерывы после каждого портрета.  Азиат посмотрел на меня оценивающе. Его сигарета дотлела, он затушил ее об пепельницу. Моя тоже была на исходе.  — Что ж, удачи, — мужчина по-дружески хлопнул меня по плечу и вышел. Сил на слова не осталось. Мой язык прирос к небу, или же просто-напросто примерз. Хотя это совершенно неважно… я просто кивнула и, следом, оперлась на белые железные перила локтями. Усталость разбавилась сильным чувством дежавю. Точно также я стояла с Лаврентием в первый день знакомства. День рождения Дианы, золото, блеск, шампанское — воспоминания кометами обрушивались на мое сознание. Будто ко мне возвращалась память из прошлой жизни. Тогда все казалось проще. С прошлым всегда так. Пока окончательно не сотрется грань меж прошлым, настоящим и будущем, так и будешь скитаться: проваливаться то в ностальгию, то в переживания о грядущем дне. В висках застучало, и я затушила сигарету. Расслабив шею, уронила свою голову вниз, почти достав до перил. Через некоторое время, волнами стала накатывать тошнота. Так что, выровнявшись и еще на пару мгновений подставляя лицо ветру, я позволила пойти времени вновь. И никакой «принц морозных гор и сверкающих оленей, правая рука снежной королевы» впредь не сможет удержать мгновения, стремящегося вогнать в мои легкие кислород и запустить кровь разносить его.  Мне стоило сделать всего-то пару шагов и очутиться внутри: вновь у чистого, дожидающегося меня холста — моего приговора. Последний портрет я писала Урании. Он получился живым, и, видимо, забрал ее жизнь. Ведь как объяснить то, что на следующий же день она внезапно заболела и скончалась неделей позже…? Ранее я мыла палитру, так что предстояло смешать все оттенки заново. Я помнила каждую черту на лице блондина, каждую тень и каждый блик, что должны быть у мужчины. Но приступать к портрету я не решалась. Что-то меня останавливало. Возможно даже ощущение безысходности перед злым роком. Я не знала точно. Лишь чувствовала. Я глядела на пустое полотно, как завороженная, но без сил и стимула творить. Не знаю, может в таком состоянии я просидела минуту или час, не смыкая глаз. Но усталость подавила все мои желании кроме одного — уснуть лет на сто. Как в детстве поддаться искушению заснуть на скучном раннем мероприятии. Я чувствовала себя тонущим куском мякиша хлеба в супе: отяжеленным, размягченным и рыхлым от жирного бульона. Готовым, чуть что, распасться, превращаясь в кашицу.  Мысли путались, потолок размывался, а реальность уходила от меня все дальше. Я хватала действительное за хвост, но тот был до того скользок, что я прекратила попыткипересилить накопившуюся пустоту во мне. И, поддавшись искушению закрыть глаза, растворилась в ней.  Очнулась я на том же полу. Но что-то изменилось. Я глянула на улицу — светло. Потом на часы и обмерла. Утро.  — Черт, — не выдержала я.  Передо мной стоял холст. Все такой же безупречно-чистый. Все такой же пустой, без единого изъяна. Он был настолько совершенен и одинок, что это натолкнуло меня на определенные философские мысли. Сейчас холст отражал меня. С виду, может, я выглядела сонной, но внутри была полностью разбита и все стремления казались напрасными. Лишь одно различало нас: на холст падал свет с окна, тогда как внутри меня бушевала всепоглощающая темнота.  Так или иначе я была там, где была. А значит вскоре вызовунегодование хозяев. Хотелось этого избежать, но улизнутьможно было лишь по пожарке. Через пятнадцать минут часы показывали одиннадцать. Яспускалась на кухню за кофе и, возможно, завтраком. Этому могло помешать только одно. Ну, конечно. Брайан. Хрисанфа сидела на столе, тогда как далматинец страстно целовал девушку, стоя между ее ног. Парень задирал возлюбленной одежду, идя на поводу у похоти. Мне стало неловко. Я хотела вернуться к себе, но, развернувшись, наткнулась на Лаврентия и тут же вросла в пол. Тот выглядел свежо. Наверное, рано встал, как обычно. Липа отозвалась в моих рецепторах так явно, что захотелось подойти ближе к блондину, вдохнуть запах парфюма глубже. Но я отогнала посторонние мысли, окончательно проснувшись. Лаврентий смотрел на меня удивленно. — Что ты тут делаешь? — спросил он меня.  — Тшш, — я приложила палец к губам, возмущенно на него посмотрев. В его взгляде засквозило еще больше недопонимания.  — Чего? — переспросил он, предусмотрительно перейдя на шепот. Я подошла ближе, и мужчина невольно напрягся. Сложивруки в рупор, я привстала на носочки и, стараясь сбавить громкость голоса до минимума, заговорила:  — Я случайно заснула вчера за работой. Сейчас хотела зайти на кухню за кофе, но там Брайан с Хрисанфой и они… — я, почему-то, закрыла глаза от стыда, но после продолжила еще быстрее, — заняты. Я не хочу их смущать или мешать им.  Я опустилась на полную стопу, смотря на мужчину в ожидании. Тот любопытно взглянул в сторону кухни, потом взял мой локоть и, легонько потянув, поменял нас местами. Он выглянул из-за угла и с азартом обернулся ко мне. Лицо блондино светилось азартом. Отчего уголки моих губ предательски дернулись в полуулыбке.  — По-моему, они смущают нас сейчас больше, чем мы — их.  Я все также смотрела на него снизу вверх в ожидании. Тотхмыкнул: — Пойдем, — он смело повернул за угол. Мне резко расхотелось кофе.  И все же, деваться было некуда — повторила траекторию движения Лаврентия, оказавшись на кухне.  — Брай, прекращай, вы тут не одни.  Старший варил кофе. Я же стояла рядом, пытаясь уменьшиться в размерах. Получалось плохо. В то же время, Брайан разорвал поцелуй с девушкой, но продолжал прижимать ее к себе, держа руки на талии.  Он бросил взгляд в нашу сторону. Ненависть полыхнула в его глазах, когда он заприметил меня.  — А сам-то, — хрипло бросил он, спуская Ису со стола. Лаврентий сначала свел брови к переносице, пытаясь понять, о чем говорит брат. Когда же смысл настиг его, тот не начал злиться или закатывать глаза, а вместо посмотрел на меня томным, прожигающим насквозь взглядом. Увидев, что я и так под давлением младшего, блондин усмехнулся, разрывая зрительный контакт, и обратился к брату: — Не думай много. Я знаю, воображение у тебя хорошее.  — Тогда пусть Кира ответит на этот вопрос.  Он стрельнул янтарными глазами в меня:  — Почему ты здесь?  Я нервно сжала ткань своей толстовки. Ответ был, но этично ли будет сказать, что я заснула, как повернутая на искусстве или жалкая бедняжка, страдающая бессонницей, на полу в мастерской? Впрочем, и те, и другие не спят вовсе.  — Вчера, когда я работала, желание спать застало меня врасплох. И я не стала ему сопротивляться.  Солнечный зайчик перепрыгнул со стены на потолок.  — Ты спала… на полу? — съязвил далматинец, подчеркивая, как мне показалось, мою жалкость. Хотя откуда возникли такие мысли — я не понимала.  — Верно.  — Тогда, — младший начал сокращать расстояние междунами, с явно недобрыми намерениями, — покажешь, над чем работала, раз настолько уморилась?  Он сверкнул клыками в оскале.  — Брай. Нальешь себе чай сам, — доминантно проговорил Лаврентий. Знаете это чувство, когда явная агрессия идет не на тебя, но проходит настолько рядом, что невольно сжимаешься от страха? Лучше старшего не злить — сделала себе заметку я.Обычно он был спокоен и на колючесть далматинца отвечал устало. Так что подобное ненадолго выбило меня из колеи. Мне в руки была воткнута чашка с горячим бодрящим напитком.  — Пойдем, — бросил Лаврентий и, положив руку мне на спину, не грубо, но весомо толкнул в сторону лестницы.  Поднимались мы в мирной тишине. Войдя в мастерскую, я обрадовалась, что холст стоит обратной стороной и Лаврентий, прикрывающий дверь, не мог видеть подлый, пустой холст. — Спасибо, — обернулась на него я.  Он заглянул мне в лицо с неким сомнением. Словно ему не терпелось что-то спросить, а как — он не знал.  — Не стоит благодарить за подобные вещи, — сказал мужчина наконец. — Они не должны происходить в принципе. Грубость ты терпишь уже довольно давно, хватит с тебя. Брай обязан научиться манерам. А я, как старший, обязан его научить. Я пожала плечами, соглашаясь, и отошла к окну.  — Завтра сможешь закончить? — аккуратно спросил Лаврентий. Я обернулась. Мои глаза отчего-то заслезились, но смотрела я прямо, решительно.  — Все хорошо? — переспросил мужчина, насторожившись еще больше.  — Аллергия, — бросила я в ответ. Конечно, это было не так. Просто я была не готова понять в тот момент что со мной. — Слышала, портреты ваших мам рисовались год.  Брови блондина взлетели вверх, а глаза потемнели.  — В любом случае, — продолжила я, будто обронила фразу не нарочно, или вовсе ее не было произнесено, — я должна продолжать работу. Мне осталось совсем немного. Я к тому, — увидев на лице собеседника абсурдное замешательство, — что может получиться не так искусно, как Вы планировали.  Мужчина медленно подошел ко мне. Воздух накалялся. Крылья Морфо Менелая покрывались тонкой, но крепко сковывающей пленкой льда. Его кристаллики мозаикой обрамляли узоры хитина бабочки. Зрелищно. В защитном жесте я достала пачку сигарет. Мужчина и правда остановился, но потом лишь улыбнулся. Его лицо посветлело. Может, конечно, от окна, где сплошь и низко летали молочные облака. Он выглядел невероятно искренне и привлекательно. Я воткнула в зубы сигарету, чиркнула зажигалкой и завороженно произнесла:  — Стойте на месте.  Лаврентий стушевался, пристально наблюдая за моими действиями. Но потом понял. Ах, как же мне нравилось, когда он понимал… Мне хватило пару секунд, чтобы я отыскала свой скетчбук. Чего-то не хватает. Точно, жалюзи! Я схватила первый попавшийся лист бумаги и проделала карандашом ассиметричные отверстия в нем. Дернув прозрачный скотч, я оторвала пару кусков, и наспех приклеила на окно данное… не могу даже предположить, объяснить «что». Высокий полет мысли, шумно захлестывающее меня с головой вдохновение — они были в приоритете в этот миг. Они управляли этим мигом, каждым вздохом и каждым выдохом. Каждым впитывающим взглядом и взмахом карандаша. Дым не сосредотачивал, наоборот, он распространял пьянящее чувство, леской фиксирующее твои мозги, закрывая дорогу к разумности.  — Дальше нельзя — шептал он. — Дальше только искусство. Только магия. И вместе с тем настоящее затягивало меня целиком. Оно рвало и метало, как молния весенней ночью. Будто скопление тепла собиралось на кончиках пальцев, в голове неистовала скрипка Вивальди. Внезапно ноябрь превратился в алое, полыхающее лето по мотивам великого композитора.  Странное явление, лед заставлял меня пылать, словно моя энергия поглощалась прозрачным стеклом, преломляя свет на нечто сухое и давно мертвое, воспламеняя его, приводя снова к жизни. Возгорание — то, на что можно смотреть вечно. Как здесь остановишься?  Этот тонкий момент, который невозможно объяснить. И невозможно забыть. Однако вполне реально описать. Правда, каждый раз описывать ты будешь по-разному, по-новому. Что такое пламя? Оно ровное, дрожащее, мерцающее, вечное, исчезающее. Порою небесная синева вспыхивает в нем, а может и зеленые демоны вырастают из очага. Оно мягчает, окрашиваясь в теплый желтой, но достигает своего пика, доходя до палитры кровавого красного. Прижигает, обжигает, зажигает и умертвляет. А как оно движется? Здесь столько версий, что подойдут все глаголы русского языка. Он, такой богатый и могучий, становится вдруг никчемным и скудным.  — Готово, — сказала я наконец, не отрываясь от изображения, ввинчивая по привычке фильтр сигареты в пепельницу.  — Можно посмотреть? — чуть наклонился Лаврентий в сторону блокнота, но я среагировала быстрее, одернув, как от кипятка, рисунок. Это было настолько живое, что страшное. Казалось, реальные глаза были вложены теперь меж страницами скетчбука.  — Нельзя, — теперь уже я обжигала блондина.  Это могло бы продолжаться и дальше, но…  — Не стоит, — я взглянула ему в глаза. Завтра увидите. До свидания.  Прямые брови колыхнулись в последний раз, прежде чем тот разогнулся в полный рост и медленно повернулся. Я думала, мужчина будет не в себе, но он лишь обыденно вздохнул:  — Буду ждать. Завтра выгнать меня уже не получиться.  Лаврентий дернул ручку и уже собирался выйти из давящей комнаты.  — Готовьте рамку, — тихо окликнула его я. — Мне потребуется время, чтоб ее посеребрить.