Между Формой и Пустотой

Вопросов ко мне у него нет, но есть пара доёбок.

Неизвестный автор.

***

Июль обрушился на Токио тяжелым, влажным одеялом, пропитанным оглушающим треском цикад и густым, почти осязаемым запахом раскаленного асфальта. Воздух дрожал над бетонными дорожками, искажая перспективу, и даже тени деревьев казались горячими. К этому времени последствия миссии в Сайтаме окончательно перестали быть тайной за семью печатями, перейдя в разряд локальных легенд Техникума. Отчет о зачистке санатория «Зеленые Холмы» был изучен, перепроверен и подшит в архив, но слухи, как водится, оказались гораздо красочнее сухих фактов. Утахимэ Иори, не склонная к преувеличениям и дешевым драмам, честно признала перед директором и Советом, что без барьеров «Сато Такаши» её бы размазало тонким слоем по потолку хирургического подвала. С того дня всё неуловимо, но бесповоротно изменилось. Боль от использования барьеров, раньше выжигавшая нервы дотла, стала глухим фоновым шумом, с которым просто пришлось смириться — как с мигренью на смену погоды. Общение с родителями подлинника Сато Такаши заставляло что-то внутри, давно омертвевшее, по-детски щемиться от искрящейся, всепрощающей любви этих совершенно неизвестных ей людей. А Яга со своими проклятыми куклами, по просьбе самой же Авитааль, всё так же периодически вбивал её в татами. Но с каждым новым разом, с каждым новым синяком она отпускала поводья контроля над своей чудовищной сутью микроскопически, по миллиметру, выставляя это за прогресс. Авитааль перестала быть просто «амнезийным недоразумением» и превратилась в стабильную тактическую единицу. Их с Утахимэ дуэт стал регулярным: мечница рубила с яростью берсерка, Авитааль возводила пугающе жесткие, звенящие от напряжения щиты и анализировала уязвимости проклятий с цинизмом потомственного патологоанатома, — что, в целом, учитывая её хобби, было недалеко от истины. Эта трансформация не укрылась от внимания тех, кто небезосновательно считал себя вершиной пищевой цепи в этой школе. Годжо Сатору и Гето Сугуру, понаблюдав за тем, как «тайваньский инвалид» методично, с ледяным спокойствием выживает после тренировок Яги и возвращается с миссий первого ранга без единой (видимой) царапины, пришли к негласному консенсусу. «Сато Такаши» прошел проверку на прочность. А значит, его пора было ассимилировать, втянув в их собственный, разрушительный круговорот безумия — точно так же, как они в своё время «удочерили» вечно страдающего от их выходок Нанами и гиперактивного Хайбару. Занятия закончились раньше обычного — Яга уехал в Киото, оставив своих студентов на попечение самоподготовки. На языке Магического техникума это официально означало «делайте что хотите, только не разрушьте несущие стены исторического здания и не доведите обслуживающий персонал до инсульта». Авитааль, воспользовавшись моментом, решила совершить тактическое отступление в самое тихое место на территории — на старую, изъеденную ржавчиной пожарную лестницу за задним фасадом корпуса общежития. Там, в глубокой тени разросшейся зелени старого клёна, можно было выдохнуть, снять приросшую к лицу маску «вечного страдания» и просто побыть собой. Ну, или почти собой. Она сидела на железной ступеньке, мерно болтая ногой и лениво наблюдая, как Тануки — которого она всё-таки вытащила погулять за шкирку, чтобы он не зажирел окончательно в четырех стенах комнаты — пытается охотиться на флегматичного жука-носорога. — Ты позор всех хищников, — прокомментировала она, видя, как жук с достоинством бронированного танка игнорирует пушистого агрессора, пытающегося ударить его лапой, и уползает в высокую траву. — Если на нас когда-нибудь нападут, я буду кидаться тобой как меховым снарядом. Считай это боевым крещением. Тануки обиженно фыркнул, чихнул от пыльцы и отвернулся, всем своим видом демонстрируя уязвленную гордость. — Жестоко, Сато-кун. Обижать маленьких — удел слабых. — А обижать старших — удел бессмертных, Годжо-кун. Авитааль даже не вздрогнула. Внутренние радары засекли эту аномалию пространственного континуума еще пару минут назад. Она лишь медленно, с достоинством, которое не мог поколебать ни один «Сильнейший» в мире, перевела взгляд на источник звука. Годжо Сатору висел вниз головой, зацепившись длинными ногами за перила верхнего пролета лестницы. Темные очки, вопреки всем законам гравитации, намертво держались на его переносице, а полы форменной куртки хлопали на ветру, делая его похожим на гигантскую, слегка помятую летучую мышь-альбиноса. В руках он держал полупустой шуршащий пакет с моти, которые методично жевал, совершенно не заботясь о том, что глотать в перевернутом положении физиологически трудно. — Ты преследуешь меня, — констатировала Авитааль своим фирменным монотонным голосом, в котором глубокая экзистенциальная усталость боролась с искренним желанием совершить дефенестрацию. — Это уже похоже на клинический сталкинг. У тебя есть хобби, Сатору? Коллекционирование марок, вышивание крестиком, попытки хотя бы один день не быть занозой в заднице окружающих? Годжо ловко разжал ноги, совершил в воздухе идеальное, ленивое сальто и приземлился на ступеньку рядом с ней с грацией хищника. Места на ржавой решетке было катастрофически мало, и их плечи почти соприкоснулись. От него резко пахло жженым сахаром, грозовым озоном и непомерным, почти осязаемым самомнением. — Ой, да ладно тебе, «семпай», — он выделил это слово интонацией, в которой сарказма было больше, чем углеводов в его пакете. — Я просто гулял. Случайно. Пожарные лестницы — это пик романтики, разве в твоих тайваньских книжках об этом не писали? — Наверное, тебе стоит заглянуть в толковый словарь, Сатору. Там под словом «случайно» обычно не подразумевают вертикальное десантирование с верхнего яруса в личное пространство человека, который тебя явно не звал, — Авитааль даже не повернула головы, продолжая созерцать, как тануки, потеряв интерес к жуку, начал увлеченно выкусывать репьи из собственного хвоста. — Романтика? На этой лестнице в прошлом году, судя по культурным слоям пыли, романтично проводили время только осы и пара мартовских котов. Если это твой базовый уровень свиданий, то мне искренне жаль твоих будущих пассий. — Мои пассии будут в абсолютном восторге, если я просто позволю им постоять в лучах моего величия, — Сатору самодовольно закинул в рот последнее моти, смачно облизал пальцы и скомкал пакет, целясь им в тануки. Промахнулся. Авитааль медленно перевела взгляд на скомканный бумажный шарик, запутавшийся в пожухлой траве в сантиметре от лапы зверя. Тануки посмотрел на мусор, потом медленно перевел взгляд на Годжо, и в его черных маленьких глазках-бусинках отразилось такое концентрированное, древнее презрение, что Авитааль на секунду почти почувствовала гордость за своего пушистого сожителя. — А еще мои пассии не бегают стучать Яге-сенсею при каждом удобном случае, — мстительно добавил Годжо, расплывшись в белозубой улыбке, которая не предвещала абсолютно ничего хорошего. — Слушай, Сато, ты такой серьезный. Вечно ходишь с лицом человека, который только что осознал, что забыл выключить утюг перед началом ядерного апокалипсиса. Это дико старит. Тебе сколько? Девятнадцать? — Двадцать, Годжо. По крайней мере, так написано в моем личном деле, — Авитааль наконец повернула голову и посмотрела ему прямо в лицо. — Хотя, глядя на твое поведение, мне кажется, что между нами не три года разницы, а пара геологических эпох. — Двадцать лет? — он пронзительно присвистнул, картинно прижав широкую ладонь к груди. — Старик! Настоящий ископаемый реликт из мезозоя. Теперь понятно, почему ты так любишь ябедничать. Это всё песок, который из тебя сыплется, он забивает шестеренки веселья в твоем мозгу, да? Он вдруг резко сменил тон. Его лицо озарилось той самой гиперактивной, почти пугающей радостью, которая в стенах техникума обычно предвещала либо массовое разрушение имущества, либо внеплановый хаос с последующим выговором. — Слушай, Сато! — Годжо вскочил на ноги, едва не сбив Авитааль плечом, и начал активно жестикулировать, опасно балансируя на краю узкой лестницы. — Сегодня пятница! Яга свалил в Киото пить зеленый чай со старейшинами и обсуждать, как правильно пороть нерадивых студентов. Это знак свыше! Мы с Сугуру решили, что нам просто жизненно необходимо выбраться в Синдзюку. Там открылся новый гигантский зал с аркадными автоматами, и, поговаривают, в кафе на первом этаже завезли лимитированные клубничные парфе с тройной порцией сливок. Собирайся, мы берем Нанами, Хайбару и Сёко — хотя Кенто, скорее всего, придется тащить за шиворот по асфальту — и закатываем вечеринку века! Авитааль закрыла глаза и едва слышно выдохнула. Громкий голос Годжо вибрировал, казалось, прямо в её черепной коробке, отражаясь от стенок с болезненным звоном. В её представлении «идеальная пятница» выглядела как темный кокон из тяжелого одеяла, абсолютное отсутствие звуков и, возможно, состояние, приближённое к глубокой медикаментозной коме вплоть до утра понедельника. — Нет, — коротко и веско ответила она, даже не открывая глаз. — Что «нет»? — Годжо замер, комично приоткрыв рот, словно у него сломался скрипт. — Ты вообще слушал? Лимитированные. Парфе. Со. Взбитыми. Сливками. Сато, ты хоть раз в жизни развлекался по-настоящему? Ты же симпатичный парень, под этой твоей вечной гримасой «я видел смерть, и она была скучной» скрывается вполне приличная, даже смазливая физиономия. Тебе только выйти в люди — и все девчонки Синдзюку твои! А ты ведешь себя как столетний дед, который мечтает только о резиновой грелке и тишине! — Именно, — кивнула Авитааль, наконец соизволив поднять на него тяжелый взгляд. — Мои приоритеты на этот вечер: тишина, отсутствие твоей гиперактивности в радиусе хотя бы одного километра и сон. Много сна. Город подождет, Годжо. Парфе подождут. А моя истерзанная нервная система — нет. — Ну как так можно?! Это же преступление против самой концепции молодости! — Сатору театрально вздохнул и, не дожидаясь приглашения, внезапно снова плюхнулся рядом с ней на узкую ступеньку. Места не было совсем. Чтобы поместиться, он совершенно бесцеремонно навалился на неё всем своим немалым весом, привалившись плечом к её боку и по-свойски положив локоть ей на плечо. В этой нелепой позе было слишком много панибратства и какой-то странной, чисто подростковой наглости, которая начисто игнорировала само понятие личных границ. Он буквально навис над ней, нахально заглядывая в лицо через край своих черных очков. — Сато-ку-у-ун, не будь занудой. Если ты не пойдешь добровольно, мне придется тащить тебя на руках. А я это сделаю, клянусь Шестью Глазами! Я перекину тебя через плечо, донесу до самого Синдзюку и буду кормить сливками насильно через трубочку! Авитааль медленно повернула голову. Она ощущала исходящее от него живое тепло и абсолютное отсутствие пресловутой Бесконечности — сейчас его можно было просто укусить за плечо или пырнуть карандашом, и он бы это почувствовал в полной мере. Но вместо этого Авитааль красноречиво, сантиметр за сантиметром, перевела ледяной взгляд с его локтя на своем плече на его наглую, довольную физиономию. В его глазах, искрящихся бесконечной лазурью сквозь стекла очков, не было ни капли стыда — только чистый, незамутненный восторг умелого провокатора. — Сатору, — произнесла она голосом, который в приличном обществе обычно предвещал скорую и мучительную смерть. — Если ты сейчас же не уберешь свои конечности из моего личного пространства, я вспомню, что в моем деле в графе «хобби» черным по белому стоит «анатомическое препарирование». И начну я с твоей локтевой кости. Без анестезии. Обещаю, это будет познавательно для нас обоих. Годжо лишь шире осклабился, даже не подумав сменить позу. Напротив, он по-хозяйски поерзал, еще удобнее устраивая острый подбородок чуть ли не на макушке Авитааль. Отсутствие «Бесконечности» делало его пугающе реальным и тяжелым: она чувствовала сбитый ритм его дыхания и то, как натянулась плотная ткань его куртки под её пронзительным взглядом. — Ой-ой, препарирование! Страшно-то как, коленки дрожат! — пропел он, обдавая её ухо запахом сахарной пудры и мятной жвачки. — Сугуру! Слышал? Наш новенький семпай — тайный маньяк-расчленитель! А на вид такой приличный, тихий мальчик, почти как Нанами, только с более выраженным, садистским желанием совершить тяжкое телесное. Гето Сугуру, до этого момента абсолютно бесшумно стоявший внизу лестницы, прислонившись к кирпичной стене и скрестив руки на груди, наконец подал голос: — Сатору, слезь с него. Ты выглядишь как огромный, мутировавший белый клещ, который пытается выпить из человека последние остатки терпения. — Не слезу, пока он не согласится! — заупрямился Годжо, как капризный ребенок, еще сильнее наваливаясь на Авитааль. — Сато, ну правда. В кому впасть ты всегда успеешь, а Синдзюку само себя не съест. Посмотри на свои руки — они же у тебя дрожат от критической нехватки глюкозы в крови! Авитааль посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Они были сжаты в кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Драконье эго внутри неё металось в тесной клетке тела, выбирая между «испепелить на месте до состояния пепла» и «просто столкнуть это белобрысое недоразумение с лестницы». Последнее казалось более гуманным и менее демаскирующим. — Мои руки сжимаются в поиске твердого тупого предмета, идеально подходящего для пробивания черепов, Сатору, — выдохнула она сквозь зубы, чувствуя, как её «человеческая» маска трещит по швам. — Нанами здесь? — Здесь, — раздался меланхоличный, глубокий голос из-за спины Гето. Кенто Нанами, одетый в идеально отглаженную форму, вышел из густой тени корпуса. — Сато-сан, — Нанами коротко и вежливо кивнул Авитааль, тактично игнорируя то, в какой нелепой, двусмысленной позе её зажал извивающийся Годжо. — Я сказал этим двоим идиотам, что никуда не пойду, если в нашей группе не будет хотя бы одного ответственного, взрослого человека. А так как вы — единственный, кто старше нас всех по документам и хотя бы изредка проявляет признаки адекватности и здравомыслия, выбор пал на вас. — Видишь! — Годжо торжествующе ткнул пальцем в сторону Нанами, едва не задев нос Авитааль. — Ты — наш гарант трезвости! Наш надзиратель! Нанами-кун без тебя наотрез отказывается гулять, он панически боится, что мы с Сугуру научим его плохому и споим! — Я боюсь, что мне придется вытаскивать вас из ближайшего отделения полиции в одиночку, попутно оплачивая ущерб городу, — сухо поправил Нанами. — Сато-сан, если вы не пойдете, я просто развернусь, вернусь в свою комнату и продолжу читать книгу. Пожалуйста, примите взвешенное решение. Ваш отказ милосердно избавит меня от необходимости созерцать Сатору в людном общественном месте. Авитааль красноречиво покосилась на Годжо, который именно в этот момент решил, что лучшим дополнением к его позе будет попытка пересчитать ребра Авитааль своим острым локтем. — Сатору, — обманчиво тихо сказала она. — Бесконечность точно выключена? — Ага, — беспечно, не чуя подвоха, отозвался тот. — Я даю тебе уникальный, эксклюзивный шанс прикоснуться к живой легенде. Авитааль не стала бить. Она просто резко, с хлесткой силой, которую Сатору явно никак не ожидал от «хрупкого третьекурсника», подалась всем телом в сторону, одновременно ставя жесткую подножку его опорной ноге. Так как хваленая Бесконечность не защищала его от простых, банальных законов инерции и гравитации, Годжо с коротким, удивленным «Ой!» потерял равновесие. Секунду он отчаянно балансировал на самом краю ступеньки, комично махая длинными руками как ветряная мельница в ураган, а затем с шумным, неэстетичным грохотом полетел вниз. Гето мудро и плавно отошел на полшага назад. Нанами даже не шевельнулся, лишь слегка приподнял бровь. Годжо приземлился в высокую траву прямо рядом с Тануки. Зверь, не раздумывая ни секунды, издал боевой клич, похожий на свист закипающего чайника, и мертвой хваткой вцепился Сатору в штанину, жестоко мстя за брошенный в него бумажный пакет. — ЖИВОТНОЕ! САТО, ТВОЯ БЕШЕНАЯ КРЫСА МЕНЯ ЕСТ! — истошно завопил Годжо, барахтаясь в пыли и пытаясь стряхнуть с ноги пушистый комок концентрированной ярости. Авитааль медленно, с королевским достоинством поднялась со ступеньки, отряхивая брюки с таким брезгливым видом, словно очищала их от радиоактивной пыли или проказы. Она сверху вниз посмотрела на Годжо, который катался по траве, отчаянно пытаясь отцепить тануки от своей лодыжки, не повредив при этом ни зверя (что чревато), ни — что было куда важнее — свои неприлично дорогие штаны. — Это не крыса, Сатору. Это кара божья в миниатюре. С этими словами Авитааль неспешно, ступенька за ступенькой, спустилась вниз. Июльский зной всё так же плавил воздух вокруг, но от её фигуры веяло глухим арктическим холодом. Она остановилась в метре от барахтающегося на газоне Годжо, скрестила руки на груди и чуть склонила голову к плечу. Гето Сугуру, стоящий неподалеку, перестал улыбаться, мгновенно почувствовав резкую, колючую смену атмосферы. Нанами тактично отступил на шаг, предчувствуя, что сейчас произойдет нечто, выходящее за рамки привычной, безопасной школьной перепалки. — Сатору-кун, — голос Авитааль зазвучал непривычно мягко, с той самой бархатной, обволакивающей интонацией, которая у хищников обычно предшествует смертельному броску в горло. — Я правильно понимаю абсурдность нынешней ситуации? Ты, обладатель божественных Шести Глаз и воистину безграничного самомнения, сейчас неиронично, с энтузиазмом пятилетки, зовешь меня гулять в Синдзюку? Годжо замер. Тануки, как истинный тактик воспользовавшись моментом заминки врага, победно дернул штанину, с треском оторвав крошечный лоскут дорогой ткани, и с невероятно гордым видом ретировался за ноги своей хозяйки. — Ну да, — Сатору удивленно моргнул, глядя на неё снизу вверх. Темные очки слегка съехали набок, открывая яркие голубые глаза. — Я же сказал. Парфе. Автоматы. Тусовка. Что тебе опять не так? Авитааль плавно присела на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. В её глазах, обычно надежно скрытых под толстым слоем усталой «штукатурки» и безразличия, сейчас откровенно плясали злые, колючие хищные искры. — Не так здесь то, дорогой мой кохай, — вкрадчиво, почти ласково продолжила она, — что у тебя, видимо, вместе с фильтром Бесконечности заодно отключилась и кратковременная память. Напомнить тебе твой же блистательный, полный желчи монолог в день нашего первого знакомства? Про узкие блестящие костюмы, дорогое шампанское рекой и богатых одиноких тётушек? Сатору слегка приоткрыл рот. Сложные шестеренки в его гениальной голове, обычно занятые мгновенными вычислениями вероятностей квантового распада и сложнейших траекторий проклятой энергии, сейчас со скрипом провернулись, мучительно восстанавливая забытый файл из архива месячной давности. — Ты зовешь меня туда, куда еще совсем недавно сам же и посылал работать в своих влажных, полных предрассудков фантазиях, — Авитааль растянула губы в безупречно вежливой, пугающей до дрожи улыбке. — Что случилось, Годжо? Решил-таки лично узнать мои расценки на эскорт? Или твоё безграничное любопытство наконец-то перевесило твой гонор, и ты захотел на практике проверить, насколько дорого обойдется бюджету великого клана Годжо общество «Императора ночи Кабуки-тё» всего на один вечер? В наступившей звенящей тишине было отчетливо слышно, как в ветвях старого клена истерично орет ошалевшая от жары цикада. Гето Сугуру издал странный, сдавленный звук, средний между кашлем туберкулезника и попыткой не заржать в голос. Он поспешно отвернулся к кирпичной стене, и его широкие плечи предательски затряслись. Нанами Кенто медленно, с глубоким, невероятным экзистенциальным удовлетворением выдохнул через нос. Годжо Сатору сидел на смятой траве, уставившись на «Сато Такаши» так, словно видел его впервые в жизни. Его щеки предательски полыхнули — не от стыда, о нет, это благородное чувство было ему генетически неведомо, — а от внезапного осознания того, что его только что виртуозно умыли его же собственным дерьмом. И сделали это так изящно и хладнокровно, что ему банально нечего было крыть. — Мои личные карманные деньги, Сато-кун, — вдруг низко, с легкой, опасной хрипотцой произнес Годжо. Он медленно поднялся на ноги и начал отряхивать брюки с преувеличенной тщательностью. — Это годовой бюджет небольшой европейской страны. И если ты всерьез думаешь, что твои так называемые расценки заставят меня обанкротиться, ты катастрофически недооцениваешь финансовую мощь моего клана. Он сделал резкий, хищный шаг вперед, снова нависая над ней. Его улыбка вернулась — только теперь в ней не было и следа подростковой дурашливости. Это был откровенный оскал человека, принимающего вызов. — Считай, что я официально бронирую твое время. На весь этот вечер. Я плачу абсолютно за всё. За парфе, за такси представительского класса, за игровые автоматы, за жетоны. Я даже куплю твоему плешивому еноту порцию премиальной говядины Кобе на гриле. И мы посмотрим, кто из нас первым запросит пощады и с позором сбежит в общежитие греть старые кости. Вызов брошен, «Император». Авитааль медленно, не разрывая зрительного контакта, выпрямилась. В её груди, глубоко под хрупкими слоями человеческой плоти, огромное драконье эго сыто и удовлетворенно рыкнуло. Кот заглотил наживку вместе с крючком и поплавком. — Только при одном маленьком условии, Сатору, — ледяным, не терпящим возражений тоном ответила она. — Ты физически не открываешь свой рот и не издаешь ни звука, пока мы не доберемся до первой станции метро. Иначе я лично скину тебя с Токийской телебашни, и мне будет глубоко плевать на то, что ты, судя по всему, умеешь летать. — СУГУРУ! ТЫ СЛЫШАЛ?! ОН СОГЛАСИЛСЯ! — тут же напрочь забыв про все выдвинутые угрозы, заорал Годжо на весь школьный двор, мгновенно переключаясь обратно в режим гиперактивного стихийного бедствия. — НАНАМИ, РАЗВОРАЧИВАЙ СВОЮ КИСЛУЮ МИНУ В СТОРОНУ ГЛАВНОГО ВЫХОДА! СЁКО, БРОСАЙ СВОИ ЛЮБИМЫЕ ТРУПЫ В МОРГЕ! ХАЙБАРА, БЕГОМ К ВОРОТАМ! СЕГОДНЯ ЗА ВСЁ ПЛАТИТ КЛАН ГОДЖО! Нанами тяжело, с обреченностью мученика закрыл лицо рукой, беззвучно шевеля губами в молитве синтоистским богам, в которых никогда не верил. Авитааль лишь тяжело вздохнула. Она вернулась к себе в комнату, сменила плотную форменную куртку на более-менее неприметную черную толстовку, взгрузила сопротивляющегося Запаску в просторную холщовую сумку "для прогулок" и спустилась обратно во двор. Июльский вечер обещал быть долгим, неоново-ярким, липким и абсолютно невыносимым. Но, к своему собственному, тщательно скрываемому удивлению, она поймала себя на крамольной мысли, что ей действительно интересно посмотреть, как быстро этот заносчивый белобрысый спонсор пожалеет о своей широкой щедрости.

***

Синдзюку в пятницу вечером представлял собой настоящий, филигранно выстроенный филиал ада на земле, заботливо подсвеченный миллионами неоновых вывесок и щедро сдобренный навязчивой, бьющей по ушам J-pop музыкой, льющейся буквально из каждого утюга и рекламного щита. Для любого нормального подростка это была сияющая Мекка развлечений. Для Авитааль — камера сенсорной депривации наоборот, где вместо тишины в тебя вливали концентрат чужого существования. Как только они вышли со станции и с головой окунулись в бурлящую людскую реку, драконьи рецепторы, не привыкшие к такому уровню стимуляции, взвыли сиреной воздушной тревоги. Воздух здесь был настолько плотным от безумного смешения запахов, что его, казалось, можно было жевать: прогорклое, многократно использованное масло из дешевых забегаловок с тэмпурой, сладковатый химический дым вейпов, чей-то тяжелый, удушливый цветочный парфюм, трещащий озон от огромных рекламных экранов и кислый, липкий запах человеческого пота. Но в тысячу раз хуже физических ароматов был общий энергетический фон. Эмоции десятков тысяч обычных, не владеющих магией людей — их мелкие бытовые тревоги, тяжелая усталость после изматывающей рабочей недели, дешевая пьяная эйфория, липкая похоть и глухое раздражение — сливались в единый, непрерывно вибрирующий гул. Для существа, привыкшего «пробовать» энергию на вкус, различая тончайшие нюансы, это ощущалось так, словно ей в рот через воронку насильно заливали отвратительный коктейль из грязной водопроводной воды, потекших старых батареек и прокисшего фруктового сиропа. Каждый неон пульсировал в такт чьему-то учащенному сердцебиению. Авитааль смертельно побледнела. Под ровным слоем маскирующей косметики этого было почти не видно, но её челюсти сжались до зубовного скрипа, а глаза болезненно сузились, пытаясь отфильтровать агрессивно мерцающий свет. Она шла, почти вплотную прижавшись плечом к стоически страдавшему рядом Нанами. Его холодная, идеально упорядоченная, почти геометрически правильная аура сейчас была единственным островком спасительной стабильности в этом бушующем океане хаоса. — Сато-кун, ты выглядишь так, будто прямо сейчас исторгнешь из себя свой скудный обед прямо на ботинки спешащим прохожим, — радостно возвестил Годжо. Он шел спиной вперед, легко лавируя в толпе и возвышаясь над морем черных макушек, как белоснежная корабельная мачта. Ему, надежно укрытому коконом «Бесконечности», этот грязный мир не причинял ни малейшего дискомфорта. Он просто плыл сквозь него, не касаясь грязи и не чувствуя запахов. — Если я решу это сделать, Сатору, поверь, я выберу именно твои ботинки, — глухо отозвалась Авитааль, болезненно морщась от очередного звукового удара — из автоматически распахнувшихся дверей патинко-салона на улицу вырвался оглушительный, сводящий с ума грохот тысяч стальных шариков. — Этот город... Он фонит громче, чем вскрытый ядерный реактор. Как вы вообще здесь способны хоть что-то слышать? — Это и называется «цивилизация», Сато, — философски заметил Гето, изящно лавируя между стайкой хихикающих школьниц в коротких юбках. — Привыкай. В горах, может, и хорошо, но настоящие, сильные проклятия рождаются именно в такой вот давке и грязи. — Если проклятие родится из моего нынешнего состояния, оно просто сотрет Токио с лица земли, единственно ради того, чтобы выключить весь этот звук, — пробормотала она, поудобнее перехватывая ремень сумки с Запаской. Тануки, к слову, чувствовал себя в этой мешанине просто превосходно — он с живым интересом высовывал нос из сумки и принюхивался к густым запахам уличной еды, явно планируя какую-то дерзкую диверсию по краже сосиски в тесте. Их финальным пунктом назначения оказался огромный, циклопический пятиэтажный развлекательный центр, который сиял и переливался всеми кислотными цветами спектра, завлекая внутрь толпы молодежи. Внутри какофония достигла своего абсолютного апогея. Пищали сотни автоматов, орали задорные дикторы из подвесных динамиков, грохотали басами виртуальные пулеметы и надрывно ревели моторы в пластиковых симуляторах гонок. — Добро пожаловать в истинный храм современного искусства! — Сатору театрально раскинул руки, едва не снеся с ног какого-то зазевавшегося клерка с портфелем. Он тут же подлетел к светящемуся разменному автомату, засунул туда хрустящую купюру и высыпал в подставленные ладони целую гору звенящих жетонов. — Начнем с бессмертной классики! Файтинги! Кто осмелится бросить вызов непобедимому Королю? Следующие полчаса превратились в безжалостное, показательное избиение младенцев. Годжо играл абсолютно во всё, до чего дотягивались его длинные загребущие руки, и делал это с пугающей, почти садистской эффективностью. Он всухую разгромил несчастного Хайбару в гонках, обогнав его виртуальный болид на два круга и при этом умудряясь расслабленно пить колу через трубочку. Он уничтожил Гето в кровавом файтинге, загнав его виртуального бойца в самый угол экрана и забив насмерть одними лишь издевательскими «легкими пинками» по голени, что в среде геймеров считалось верхом унижения. Нанами благоразумно и твердо отказался от участия в этом цирке, найдя себе тихое пристанище в углу у автомата с монетотолкателем. Там он, с каменным лицом биржевого брокера и ледяным математическим расчетом, выстраивал сложную стратегию по добыче плюшевого брелока в виде грустной, пучеглазой зеленой лягушки. Авитааль стояла в стороне у несущей колонны, прислонившись спиной к прохладному пластику панели, и лениво наблюдала за этим бедламом. Её по-прежнему слегка подташнивало от обилия мерцающего неона, но постепенно гибкий драконий разум адаптировался. Он начал выстраивать внутренние ментальные барьеры, аккуратно отсекающие лишний визуальный и звуковой мусор. Сёко Иэйри, которая присоединилась к ним уже у самого входа в центр развлечений, материализовалась рядом с Авитааль. В одной руке она держала запотевший пластиковый стакан с ледяным зеленым чаем, а в другой — тонкую сигарету, которую она, впрочем, благоразумно не прикуривала внутри душного помещения. — Шумно тут, — констатировала она, обводя скучающим, тяжелым взглядом мигающие экраны и бьющихся в экстазе геймеров. — Мой личный лимит терпимости к громким звукам обычно полностью исчерпывается воплями Сатору, а тут их словно клонировали в пробирке и пустили через мощный усилитель. Она покосилась на Авитааль, её взгляд скользнул по бледному, напряженному лицу "Сато". — Ты сейчас выглядишь так, будто пытаешься одной лишь силой мысли растворить несущие колонны этого здания в кислоте, Сато, — хмыкнула Сёко, делая глоток чая. — Расслабься. Если тебя всё-таки стошнит на дорогие ботинки Сатору, я даже выпишу тебе официальную медицинскую справку с печатью, что это было сделано в состоянии глубокого аффекта и строго по показаниям. — Эй, «Император»! — Сатору, увенчанный лаврами абсолютного победителя, пружинистым шагом подошел к ней, виртуозно жонглируя оставшимися жетонами. — Чего стоишь как бедная родственница на чужой свадьбе? Неужели боишься испачкать свои тонкие аристократические пальчики о грязный джойстик? Или в ваших тайваньских школах вас не учили нажимать на кнопки быстрее обычных смертных? Авитааль смерила его тяжелым, скучающим взглядом. Драконы не играют в человеческие игрушки. Им совершенно не нужны глупые симуляторы убийств, когда они сами по своей природе — живое оружие массового поражения. Но сейчас, глядя на эту самодовольную, сияющую от чувства собственного превосходства физиономию Годжо, она вдруг почувствовала острый укол чистого, первобытного спортивного азарта. Этот пацан явно слишком много о себе возомнил. — Игры — это для гиперактивных детей, Сатору. Но раз уж ты так настойчиво напрашиваешься на публичное унижение... — она медленно отлепилась от колонны и молча вручила опешившего, пытающегося вырваться тануки в руки Хайбаре. — Держи Запаску. Если он умудрится съесть чей-то чужой жетон, просто сделай невинное лицо и скажи, что это не наш енот и ты видишь его впервые. Во что играем? Глаза Годжо загорелись фанатичным, пугающим огнем. Он буквально потащил её за рукав толстовки к огромному спаренному автомату — симулятору стрельбы по зомби. Два массивных пластиковых дробовика на шнурах, гигантский плазменный экран во всю стену и педали внизу для перезарядки. — «Обитель Мертвецов 4», — торжественно, как объявляют выход на ринг, объявил он. — Кооператив на двоих, но в самом конце система безжалостно подсчитывает очки, процент меткости и количество хедшотов. Готовься рыдать и молить о пощаде, Сато-кун. У меня идеальная реакция Шести Глаз, я вижу программные пиксели еще до того, как они появляются на экране! — Потрясающе. Ты используешь легендарный, редчайший божественный дар, дающийся раз в несколько сотен лет, чтобы чуть эффективнее убивать нарисованных мертвецов в аркаде, — Авитааль сухо, без эмоций похлопала в ладоши. — Великие предки клана Годжо наверняка сейчас захлебываются слезами гордости где-то в своей Нирване. Она плавно, словно это было не дешевое пластиковое развлечение, а настоящее табельное оружие, сняла красный дробовик со стенда. Тяжесть была смехотворной, баланс — просто отвратительным, а от шершавой рукоятки так разило застарелым потом тысяч предыдущих геймеров и дешёвым туалетным мылом, что чувствительные драконьи рецепторы снова взмолились о скорой пощаде. Но Авитааль лишь слегка передернула плечами, силой воли подавляя подкатившую тошноту, и закинула пластиковую пушку на плечо. Вместо того чтобы начать судорожно высчитывать траектории полёта пикселей или анализировать внутренний программный код автомата с лицом сумасшедшего ученого, она лишь коротко усмехнулась. — Не старайся слишком сильно, Сатору-кун. Порвешь сухожилия. Не зря же в моем личном деле черным по белому написано, что я барьерист, — она громко, с оттяжкой щелкнула пластиковым затвором-помпой. Звук едва не утонул в общем грохоте аркады, но сам жест был предельно красноречивым. — Барьер — это в первую очередь идеальное чувство пространства и абсолютный, математический контроль координат. А твои пиксельные зомби — это просто заданные точки в замкнутой двумерной коробке экрана. Готовь носовые платки, «Сильнейший». Сатору только фыркнул, забрасывая звенящие жетоны в монетоприемник с такой бешеной скоростью, словно кормил хлебом голодную утку. Экран ярко вспыхнул кроваво-красным, из динамиков прямо в лицо ударил басовитый, хриплый рев мутантов. — Меньше слов, больше дела! Погнали! Игра началась. Годжо играл именно так, как жил: невыносимо громко, хаотично, с максимальным размахом и полным расходом энергии. Он палил во все стороны как умалишенный, снося зомби головы, руки, элементы пиксельных декораций и случайно подвернувшихся под руку виртуальных заложников. Он крутил пластиковый дробовик на пальце, как заправский техасский ковбой, орал на экран проклятия и вообще занимал собой процентов восемьдесят пространства перед автоматом, постоянно толкая Авитааль локтем. Авитааль же... Авитааль просто стояла. Внешне она казалась ледяной, высеченной из камня статуей, у которой скупо, как у автоматона, двигались только руки. Сенсорный перегруз шумного Синдзюку — выедающее глаза мерцание дешевого неона, тошнотворная вонь пережаренного масла, липкая, давящая на виски смесь чужого азарта и злости — всё это она аккуратно, мастерски спрессовала в один тугой, горячий комок раздражения и направила по прямой линии прямо в пластиковый курок. Она не тратила патроны зря. Бах. Хедшот. Бах. Хедшот летящей горгулье на заднем фоне, которую Годжо даже не заметилиз-за своих акробатических выкрутасов. Бах. Бах. Бах. Три идеальных выстрела точно в уязвимые, подсвеченные красным точки босса, пока Сатору бестолково поливал его свинцом по касательной, выкрикивая ругательства на весь зал. — Эй! Какого черта?! Ты крадешь мои фраги! — искренне возмутился Годжо, когда Авитааль спокойно, одним выстрелом снесла голову огромному мутанту, к которому он только-только эффектно прицелился. — Они не подписаны твоим именем, Годжо-кун, — невозмутимо парировала она, даже не моргнув и не отрывая холодного взгляда от экрана. — И ради всего святого, прекрати убивать гражданских заложников, у нас из-за тебя снимают очки тысячами. Это симулятор выживания в зомби-апокалипсисе, а не симулятор геноцида гражданского населения. — Заложники сами виноваты, что такие медленные и бегают прямо перед моим прицелом! Это естественный отбор! Сзади раздался открытый, искренний смех Гето. Хайбара, укачивая на руках подозрительно притихшего и обмякшего Запаску (который, кажется, был слегка контужен всем происходящим вокруг), восхищенно ахал при каждом невероятно удачном выстреле третьекурсника. Уровень наконец закончился с эпичным, сотрясающим пол взрывом виртуального вертолета. На экране под пафосную, победительную музыку появилась итоговая таблица результатов. «Игрок 1 (Сатору): Точность — 90%. Убито заложников — 4. Ранг — А». «Игрок 2 (Сато): Точность — 98%. Убито заложников — 0. Секретные цели поражены — 100%. Ранг — S». В шумном зале на секунду повисла тишина, нарушаемая только монотонным писком соседнего автомата с металлической клешней. Сатору медленно, словно находясь в глубоком трансе, опустил свой дробовик. Он стянул очки, тщательно протер их краем форменной куртки, надел обратно и уставился на экран так, словно там крупным, жирным шрифтом транслировали указ об отмене производства всех сладостей на территории Японии. — Девяносто восемь процентов... — прошептал он потрясенно. — Два процента ты куда дел? — Дробовик китайский, прицел сбит на два миллиметра влево, — холодно отозвалась Авитааль, ставя пластиковое оружие обратно в паз автомата. Внутри её драконье эго буквально танцевало чечетку от самодовольства. Никакой магии. Никакой сверхсилы. Просто старый добрый контроль, дисциплина и идеальный глазомер. — Иди плачь в уголок, Сатору. Я выиграл. — ЭТО БАГ! — внезапно взревел Годжо на весь этаж, яростно тыча длинным пальцем в ни в чем не повинный экран. — МАШИНА СЛОМАНА! ОНА ПОДКУПЛЕНА! ТРЕБУЮ НЕМЕДЛЕННЫЙ РЕВАНШ! — Автомат работает совершенно исправно, Годжо, — к ним абсолютно бесшумно подошел Нанами. В его руке, изящно зажатый между указательным и средним пальцами, болтался выигранный брелок в виде бесконечно унылой зеленой лягушки. Кенто выглядел так, будто только что с отличием защитил докторскую диссертацию по макроэкономике. — Просто ваша так называемая «стратегия» — «стреляй во всё, что движется, а что не движется — толкай и стреляй» — оказалась статистически несостоятельной против расчета. — Нанами-кун, ты-то куда?! Ты же по идее должен быть на моей стороне! Я же вас всех сюда привел! — простонал Сатору, картинно хватаясь за грудь в области сердца. — Сугуру, скажи им, что это подстава! — А я ведь предупреждал, Сатору, — Гето похлопал друга по поникшему плечу, откровенно наслаждаясь моментом его падения с пьедестала. — Никогда не недооценивай человека, который способен выдержать три часа тренировок Яги-сенсея, ни разу при этом не сорвавшись на крик. Сато-сан, моё искреннее почтение. — Факт твоего позора однозначно задокументирован, — Сёко помахала в воздухе телефоном с уже открытой на экране фотографией таблицы результатов. — Сатору, я разошлю это всему нашему курсу. И, возможно, Яге-сенсею, чтобы он наконец знал, что твой хваленый глаз-алмаз барахлит на простых китайских автоматах. Авитааль лишь скупо пожала плечами, чувствуя, как напряжение в скованных мышцах шеи немного отпускает. Тошнотворный коктейль резких запахов и агрессивных звуков никуда не делся, периодически всё еще вызывая желание пробить стену лбом, но чистый, почти забытый детский азарт победы сработал как отличный ментальный анальгетик. — Реванш, Сато! — Годжо уже бесцеремонно тащил её за рукав к следующему ряду сверкающих машин, распугивая обычных посетителей. Его глаза за темными стеклами горели откровенно маниакальным огнем заядлого лудомана. — Аэрохоккей! Там тебе твои идеальные барьерные расчеты не помогут! Там нужна только чистая физика, скорость реакции и мощь! — Годжо, ты абсолютно уверен, что хочешь бросить вызов барьеристу в игре, вся логическая суть которой — отбивать круглый предмет от бортиков в замкнутом прямоугольном пространстве? — со вздохом поинтересовалась Авитааль, позволяя утащить себя в самые недра этого неонового безумия. — Тебе правда так сильно нравится страдать и унижаться публично? — Я Сильнейший! Я не страдаю, я доминирую! Следующий час прошел в режиме абсолютного, искрометного хаоса. Авитааль, к собственному глубокому удивлению, действительно «тряхнула стариной». Да, здесь всё еще невыносимо воняло дешевым пластиком, потом и чужими амбициями, да, кислотная музыка плавила мозг, но сама возможность совершенно безнаказанно, со всей дури вколачивать пластиковую шайбу прямо в ворота Годжо Сатору (и иногда, совершенно «случайно», выверенным рикошетом попадать битой ему по длинным пальцам, заставляя того шипеть) стоила любой мигрени. Они рубились в аэрохоккей до тех пор, пока шайба не начала летать с такой пугающей скоростью, что Хайбаре пришлось тактически прикрыть сумку с Запаской собственным телом от греха подальше. Они гоняли в Марио Карт на огромных симуляторах-кабинках: там Гето коварно, с милой улыбочкой, скинул Сатору с радужной трассы прямо перед финишной чертой; Сёко постоянно, с ленцой закидывала карт Годжо банановыми кожурками; а Авитааль пришла первой, просто методично, без эмоций и сухо срезая углы по идеальной траектории. Они даже умудрились завалиться все вместе, вшестером, в крошечную, душную фотобудку, где Годжо отдавил ноги половине присутствующих. Оттуда они вышли с длинной, липкой полоской снимков: на них Годжо корчил невообразимые, гуттаперчевые рожи; Гето делал двумя пальцами классический жест «peace»; Нанами смотрел прямо в объектив так, словно это был бланк налоговой декларации; Хайбара сиял шире самого объектива; Сёко высунула кончик языка и двумя пальцами незаметно подставила Годжо рожки; а Авитааль стояла где-то сбоку с абсолютно каменным лицом, при этом прикрыв глаза и всем своим отрешенным видом показывая, что она просто мимо проходила. Это было... Неожиданно. Шумно, местами очень глупо, пахло жженым сахаром, потом и безрассудной юностью. Но впервые за очень долгое время Авитааль поймала себя на странной мысли, что ей совершенно не хочется никого убивать. Ну, может, только Годжо, и то — исключительно в рамках жесткого игрового процесса. — Ладно, — выдохнула она, вытирая несуществующий пот со лба, когда они гурьбой вывалились на ночную, всё еще душную улицу Синдзюку. В руках они держали те самые обещанные гигантские клубничные парфе, от одного вида которых у любого здравомыслящего диетолога случился бы обширный инфаркт. Огромное стеклянное сооружение, наполненное слоями бисквита, мороженого, сиропа и угрожающе качающейся башней из взбитых сливок, выглядело как архитектурная ошибка кондитера, находившегося в состоянии глубокого сахарного психоза. — Признаю. Это было терпимо. Но если ты еще раз назовешь меня стариком, Сатору... — То что? — довольно и сыто осклабился Годжо, с удовольствием слизывая гору взбитых сливок с длинной ложки. — Опять перестреляешь всех моих зомби и отберешь шайбу? — Нет. Я скормлю Запаске твои любимые эксклюзивные моти и на сутки запру вас в одной тесной комнате без окон, — Авитааль лениво, без особого энтузиазма зачерпнула розовое мороженое. Авитааль смотрела на свой десерт с мрачным подозрением, вооружившись длинной ложкой, словно копьем перед битвой с неизвестным чудовищем. — А теперь веди нас туда, где тихо. Мой социальный лимит исчерпан на месяц вперед, и если я услышу еще хоть один звук из автомата патинко, я разрушу этот квартал. Синдзюку пульсировал вокруг них агрессивными огнями рекламных щитов, толпами смеющихся, кричащих людей и воем полицейских сирен где-то вдалеке. Воздух был густым от летней духоты и выхлопных газов. Эта липкая, тяжелая жара чем-то неуловимо напоминала Авитааль влажный климат родных островов, вот только здесь вместо спасительного, свежего запаха океана легкие забивал едкий смог перенаселенного мегаполиса. Но сейчас, после внушительной порции ледяного лакомства, этот сенсорный ад казался чуть менее невыносимым. Годжо расправился со своей порцией за рекордные три минуты. Он не ел парфе — он его аннигилировал, заглатывая мороженое с такой пугающей скоростью, что у любого нормального человека мозги бы давно смерзлись в звенящий ледяной кристалл. — Сатору, — меланхолично произнесла Сёко, методично выковыривая коктейльную вишню из своих сливок. Как второкурсница и ассистентка в медицинском блоке, она знала толк во вскрытии, пусть пока и на уровне десертов. — Если ты сейчас упадешь в обморок от спазма сосудов головного мозга, я не буду оказывать тебе первую помощь. Я просто нарисую у тебя на лбу маркером что-нибудь неприличное, сфотографирую для истории и оставлю лежать на тротуаре. — О, не беспокойся, Иэйри, мой гениальный мозг защищен Бесконечностью даже от температурных перепадов! — жизнерадостно отозвался он, с энтузиазмом выскребая остатки приторного сиропа со дна стакана. Ложка противно скрежетала по стеклу. — Ну что, куда теперь? Караоке? Боулинг? Я слышал, тут неподалеку есть потрясающий зал игровых автоматов, где... — Никуда, — резко оборвал его Нанами. Кенто, чей лимит терпения был исчерпан еще на этапе выбора этих самых автоматов два часа назад, выразительно постучал пальцем по циферблату своих часов. В неоновом свете его лицо казалось высеченным из мрамора, олицетворяющим саму суть вселенской, неизбывной усталости первокурсника, застрявшего в компании гиперактивных семпаев. — Время — двадцать два часа сорок семь минут. Последняя прямая электричка, которая доставит нас до станции, откуда мы сможем добраться до техникума без трех дополнительных ночных пересадок, отправляется через пятнадцать минут. Если мы на нее не успеем, то окажемся в общежитии не раньше двух часов ночи. А с учетом того, что Яга-сенсей может вернуться из Киото утренним поездом... — Нанами-кун прав, — Гето вытер губы бумажной салфеткой, аккуратно сложил её и бросил вместе с пустым стаканчиком в урну. — Пора закругляться. К тому же, если мы задержимся, барьеры перейдут в ночной режим, и нам придется будить дежурного, чтобы нас пустили. Я совершенно не горю желанием выслушивать лекцию о нарушении комендантского часа от учителя, который с утра пораньше, щурясь спросонья, будет отчитывать нас на крыльце. — Вы невыносимы! — Годжо картинно схватился за сердце, изображая смертельное ранение. — Вы убиваете саму суть пятничного вечера! Сато, скажи им! Ты же только вошел во вкус! Мы же еще не зашли в зал с ритм-играми, я так хотел посмотреть, как ты будешь отбивать чечетку на платформе! Авитааль медленно, с тягучим наслаждением проглотила последний кусок клубники, аккуратно отставила пустой стакан на парапет и посмотрела на Сатору взглядом, в котором читался приговор трибунала без права на апелляцию. Сахарная кома, на короткое время притупившая её восприятие, начала стремительно отступать. Синдзюку вновь обрушился на её рецепторы во всей своей отвратительной, кричащей красе. Запахи дешевого пива, пролитого на асфальт, горелого масла из соседней забегаловки и резкого парфюма прохожих смешивались с человеческими аурами. Люди вокруг источали тошнотворный, густой коктейль из похоти, затаенной агрессии, бесконечного стресса и алкогольной эйфории. Для дракона это было равносильно тому, чтобы стоять по горло в зловонном канализационном коллекторе, где вместо воды плескались чужие неврозы. У нее под кожей, в этом её родном, но так удачно маскирующем её под Такаши теле, начала пульсировать раздраженная вена на виске. А Сатору, этот невыносимый генератор хаоса в человеческом обличии, продолжал вибрировать у неё перед глазами, размахивая длинными конечностями. И самое ужасное — на его правой скуле, в миллиметре от дужки темных очков, предательски белело пухлое пятно взбитых сливок с жирной каплей клубничного сиропа. Для Авитааль, чьи инстинкты сейчас балансировали на тонкой грани сенсорного перегруза, этот липкий, нелепый раздражитель на чужом лице стал последней каплей. В её истинном, нечеловеческом понимании мира всё было просто: если член семьи (а эти придурки, судя по всему, уже бесповоротно записали её в свою сумасшедшую семью) выглядит неряшливо и издает слишком много шума, его нужно привести в порядок. Желательно, заткнув при этом. Она не стала вздыхать. Не стала ничего говорить или просить салфетку. Она просто подняла руку. Сатору даже не шелохнулся. То ли от неожиданности, то ли потому, что его хваленая Бесконечность после лошадиной дозы углеводов и трех часов непрерывного гейминга ушла в фоновый режим. Но скорее всего — Шесть Глаз просто не распознали в плавном, абсолютно спокойном движении третьекурсника ни единой капли враждебности или всплеска проклятой энергии. Пальцы Авитааль бесцеремонно коснулись его лица. Большим пальцем она с нажимом провела по его скуле, одним точным, выверенным движением стирая липкий сливочный след. Кожа под её пальцами оказалась неожиданно горячей, гладкой и чуть влажной от духоты. В ту же секунду она опустила руку и, не моргнув глазом, методично, с крестьянской основательностью вытерла перемазанный в сиропе палец о безупречно чистый, сшитый на заказ лацкан черной форменной куртки Годжо. — Танцевать чечетку я буду исключительно на твоей могиле, Сатору, если мы сейчас же не уедем отсюда, — ровным, совершенно безэмоциональным голосом произнесла Авитааль, отрешенно наблюдая, как на дорогой итальянской ткани расцветает розовое липкое пятно. — Ты слишком громкий, от тебя за километр разит сахарной ватой, а этот город фонит так, словно здесь хоронят надежды целой нации. Я хочу в душ и спать. Идем. Время на оживленной, гудящей улице Синдзюку продолжало свой бешеный бег, но локально, в радиусе двух метров от их компании, оно застыло густой смолой. Годжо Сатору, будущий Сильнейший маг современности, гордый наследник великого клана и неприкасаемый обладатель Шести Глаз, окаменел посреди залитого неоном тротуара. Он моргнул. Один раз. Второй. Его взгляд медленно, словно у сломанного манекена, у которого закоротило сервоприводы, опустился на розовое, вызывающе липкое пятно от клубничного сиропа, гордо красовавшееся на лацкане. Затем он так же медленно перевел взгляд на Авитааль. В столовой, когда она проделала фокус с вытиранием его рта, это была стерильная бумажная салфетка, помноженная на показательное, циничное унижение перед зрителями. Это был открытый вызов. А сейчас? Сейчас это был абсолютно машинальный, почти интимный в своей обезоруживающей бытовой простоте жест. Прямой тактильный контакт голой кожей. Она не просто прорвалась сквозь его пассивную защиту — она вторглась в его личное пространство с непоколебимой уверенностью кошки, умывающей своего бестолкового, перепачканного в сметане огромного котенка. Его рот слегка приоткрылся. Шесть Глаз, способные обрабатывать терабайты информации о проклятой энергии в миллисекунду, сейчас явно выдавали критическую ошибку «Error 404: Бесконечность не найдена». Мозг гения безуспешно пытался совместить три несовместимых факта: первое — кто-то потрогал его за лицо; второе — этот кто-то прошел сквозь его абсолютную защиту просто потому, что в его намерениях не было ни грамма угрозы; третье — его эксклюзивная форма только что была использована в качестве носового платка. Гето Сугуру, прекрасно понимавший всю абсурдность и физику произошедшего, издал сдавленный звук лопнувшей шины. Он резко отвернулся, зажав рот обеими руками, но его широкие плечи затряслись в беззвучной, истерической конвульсии. Сёко Иэйри, никогда не теряющая присутствия духа, молниеносно выхватила телефон из кармана юбки и со вспышкой, не скрываясь, сфотографировала ошарашенное лицо Сильнейшего и концептуальное розовое пятно на его груди. — О. Мой. Бог, — благоговейно, как перед явлением божества, прошептал Хайбара, прижимая к себе Запаску, словно плюшевую игрушку-щит. Даже Нанами, непрошибаемый кремень и стоик, едва заметно приподнял светлые брови, в его глазах промелькнуло нечто подозрительно похожее на уважение. — Моя... куртка... — наконец выдавил из себя Сатору. Голос его позорно дал петуха, сорвавшись на ультразвук. Он ткнул дрожащим, длинным бледным пальцем в свою грудь. — Сато! Ты... Ты вытер об меня пальцы?! Об меня?! Об Годжо Сатору?! — Не благодари, — Авитааль пожала плечами с такой железобетонной драконьей прямотой, что это выглядело почти заботой старшего брата. Она даже не поняла, что в человеческом мире, а особенно в изолированном мире Годжо Сатору, к которому вообще никто никогда не смеет прикасаться без его ведома, она только что перешла Рубикон. — Твое лицо теперь чистое. А куртка черная, на ней пятен в темноте почти не видно. Скажи спасибо, что я не облизал палец, а то бы пришлось объяснять Яге-сенсею, почему у нас такие близкие, несанкционированные уставом отношения. — ОНА СТОИТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ТВОЯ ЖИЗНЬ! — взвыл Годжо, хватаясь за испорченный лацкан так, словно его ранили отравленным клинком в самое сердце. — Сугуру! Сёко! Вы это видели?! Этот неотёсанный варвар испортил шедевр портняжного искусства! Я подам на тебя в суд клана! Я заберу твою душу в рабство! Я заставлю тебя стирать её вручную слезами девственных единорогов! — Тебе очень идет клубничный, Сатору, прекрасно освежает цвет лица и подчеркивает цвет глаз, — невозмутимо парировала Сёко, пряча телефон с бесценным компроматом обратно в карман. — А теперь закрыли рты и пошли на станцию быстрым шагом, иначе Кенто оставит нас здесь ночевать, и тебе придется спать на вокзальной скамейке, прикрываясь своим шедевром. Они двинулись к метро. Годжо всю дорогу продолжал возмущаться, театрально заламывая руки и причитая о загубленной итальянской шерсти, но... Авитааль, чье восприятие улавливало малейшие колебания энергии, заметила одну странность. Несмотря на громкие, почти оперные завывания о загубленной молодости и финансовых потерях, аура Сатору совершенно не топорщилась от настоящего раздражения. Наоборот, она искрилась, мягко вибрируя от почти щенячьего, извращенного восторга исследователя. А самое главное — его хваленая «Бесконечность», которую он обычно возводил рефлекторно от любой летящей в него пылинки или капли дождя, всё ещё была отключена в её сторону. Он намеренно, почти провокационно оставлял границу открытой, словно проверяя: сделает ли этот странный, нечитаемый «Сато» что-нибудь еще? Синдзюку тем временем продолжал давить на психику. Толпа у входа на станцию метро стала плотнее, люди толкались локтями. Неоновые вывески били по глазам с жестокостью стробоскопа на дешевой дискотеке, а запахи застарелого пота, перегретого асфальта и дешевого фастфуда смешивались в невыносимый, тошнотворный ком в горле. У Авитааль начало мучительно ломить виски. Ей срочно нужен был барьер, хоть какой-то щит от этого людского сенсорного ада. И, желательно, ей нужно было заткнуть скулящего над самым ухом Сильнейшего. Она остановилась так резко, что шедший следом Хайбара едва не врезался в её спину, тихо пискнув. Сатору, прервав свою трагическую тираду на полуслове, обернулся, вопросительно изогнув идеальную белую бровь. — Что такое, Сато-кун? Совесть наконец-то проснулась из спячки и грызет тебя за мой несчастный лацкан? — ехидно поинтересовался он, плавно наклоняясь ближе, явно нарываясь на реакцию. Авитааль не стала отвечать. Она сделала шаг вперед, вновь вторгаясь в его личное пространство с той же бесцеремонной, наглой уверенностью, с которой он сам обычно вышибал двери и вваливался в чужие жизни. Её рука метнулась к его лицу, и прежде чем гениальный мозг Годжо успел обработать информацию, Авитааль ловко, двумя пальцами, стянула с его переносицы темные очки. — Эй! — только и успел возмущенно выдать Сатору, растерянно хлопая своими нереально-синими, вдруг ставшими огромными и беззащитными глазами. Авитааль, не обращая внимания на его протест, невозмутимо водрузила круглые темные стекла на свой нос. Эффект был просто божественным. Мир вокруг мгновенно померк, кричащий агрессивный неон превратился в терпимые, мягкие тусклые пятна. Но главное — остаточная проклятая энергия Сатору, густо осевшая на металлической оправе и стеклах, сработала как идеальный, непроницаемый шумоподавитель. Плотная, искрящаяся аура Шести Глаз, въевшаяся в вещь хозяина, создала локальный барьер, начисто отрезая чувствительные драконьи рецепторы Авитааль от тошнотворного эмоционального фона бурлящей толпы. Это было восхитительно, словно нырнуть в прохладную воду после перехода через пустыню. Пульсирующая боль в висках мгновенно утихла. Сатору же, внезапно лишенный своего привычного спасительного фильтра, болезненно зажмурился. Толпа Синдзюку, с её миллиардами хаотичных потоков энергии, мыслей и эмоций, ударила по его обнаженным Шести Глазам с сокрушительной силой цунами. Он инстинктивно вскинул руку, прикрывая лицо ладонью, но вместо того, чтобы вспылить, взорваться и размазать наглеца по асфальту гравитацией, его губы вдруг дрогнули и растянулись в широкой, по-настоящему хищной ухмылке. — Грабеж среди белого неона! — громко, на всю улицу возмутился он, хотя в его голосе не было ни капли настоящей злости, лишь чистый, звенящий, как натянутая струна, азарт. Он шагнул к ней вплотную, нависая сверху, несмотря на резь в глазах. — Ты хоть понимаешь, сколько они стоят, воришка? Это ручная работа! Мои прекрасные, легендарные глаза теперь невыносимо страдают из-за твоего чудовищного эгоизма! Сугуру, звони в полицию, у нас тут чистая статья за вооруженное ограбление инвалида по зрению! Авитааль спокойно поправила дужки очков. Мир в синеватом, прохладном фильтре Годжо выглядел куда более приемлемым для долгого существования. Она посмотрела на Сатору снизу вверх. Без очков его лицо казалось странно открытым, почти мальчишеским и ранимым, если бы не этот пугающе пронзительный, нечеловеческий взгляд ярких голубых радужек, которые прямо сейчас жадно, попиксельно анализировали каждую её микрореакцию. Для дракона признать тяжесть чужой ноши — значит признать истинную силу носителя. Авитааль видела, как едва заметно вздрагивают его ресницы, как он слегка морщится от чудовищного обилия информации, непрерывным потоком льющейся в его мозг. Жить с таким всеобъемлющим зрением в человеческом муравейнике вроде Токио — это изощренная, круглосуточная пытка. Она не стала извиняться или возвращать украденное. Это было бы пошло и испортило бы момент. Вместо этого она молча отвернулась, сделала два уверенных шага к ближайшему уличному лотку, торгующему дешевым, цветастым пластиковым барахлом для туристов, и бросила на прилавок горсть звенящей мелочи, оставшуюся в карманах от игровых автоматов. Её рука, не колеблясь ни секунды, безошибочно выцепила из кучи блестящего хлама самый уродливый, самый нелепый и вычурный предмет на витрине. Обалдевший продавец даже не успел открыть рот. Авитааль вернулась к заинтригованно ожидающему, прищурившемуся Годжо и без лишних церемоний водрузила свою покупку ему прямо на нос, цепляя дужки за уши. Это были гигантские, кислотно-розовые очки в форме двух кривых, асимметричных звездочек, что у любого бы перфекциониста вызвали бы сердечный приступ, щедро усыпанные дешевыми пластиковыми стразами, которые ловили свет фонарей. Гето, который до этого момента титаническим усилием воли держал себя в руках, согнулся пополам прямо на тротуаре, издав сдавленный звук умирающей гиены, и затрясся в приступе беззвучного хохота. Нанами тяжело вздохнул, закрыл лицо ладонью и покачал головой, тихо и обреченно пробормотав что-то о том, что он учится с идиотами. — Твои глаза слишком громкие, Сатору, — невозмутимо произнесла Авитааль, разглядывая это абсолютное, сюрреалистичное зрелище через дорогие черные стекла его собственной оправы. — Носи пока эти. Они идеально гармонируют с твоим уровнем интеллекта и клубничным сиропом на куртке. Выгодно подчеркивают твою внутреннюю принцессу, жаждущую внимания. А твои я оставлю себе в качестве моральной компенсации за этот утомительный вечер. Считай это равноценным бартером. Сатору замер изваянием. Он перевел взгляд на Сугуру, который уже задыхался и вытирал слезы от смеха, на Сёко, которая хладнокровно делала уже двадцатую фотографию подряд, меняя ракурсы, и, наконец, скосил глаза на своё мутное отражение в темной витрине ближайшего закрытого магазина. Кислотно-розовые звезды криво сидели на его аристократичной переносице, придавая Сильнейшему магу современности вид спившегося сумасшедшего аниматора, сбежавшего с детского утренника. Любой другой маг старой закалки, из тех чопорных стариков из верхушки, воспринял бы это как смертельное оскорбление чести и достоинства. Но Годжо Сатору вдруг расплылся в искренней, счастливой улыбке от уха до уха. Он изящным, манерным жестом поправил розовые звезды, величественно откинул назад белую челку и принял сложную, картинную позу супермодели, достойную обложки самого дорогого глянцевого журнала. — Безупречно! — громогласно провозгласил он на всю улицу, ничуть не смущаясь десятков оглядывающихся, перешептывающихся прохожих. — Настоящий шедевр генетики невозможно испортить даже дешевым китайским пластиком! Сугуру, прекрати ржать как конь, сфотографируй меня с моим новым личным стилистом! Я отправлю это старейшинам клана прямо сейчас, пусть у них случится коллективный инфаркт миокарда от моей неземной, ослепительной красоты! Он закинул длинную, тяжелую руку на плечо Авитааль, бесцеремонно притягивая её к себе для совместного селфи, радостно сверкая розовыми стразами в объектив телефона. На этот раз Бесконечность между ними рухнула окончательно и бесповоротно. Это больше не была осторожная игра в кошки-мышки, не была проверка границ дозволенного. Белый кот безоговорочно признал в ней равного — того, кто не боится его подавляющей силы, не трепещет перед его клановым статусом и, что самое ценное, способен отвечать на его бесконечный хаос своим собственным, хладнокровным и изящным абсурдом. Глухой лед отчуждения тронулся. С громким, розовым, пластиковым хрустом. — Если ты покажешь кому-то это убожество, я лично скормлю тебе твои же дизайнерские кроссовки без соли, — глухо пообещала Авитааль, слегка морщась и пытаясь отодвинуться от объектива его телефона, но, что удивительно, не предпринимая реальных, жестких попыток вырваться из захвата. За темными стеклами очков Годжо, в ауре его проклятой энергии, ей было подозрительно тихо и уютно. — Две минуты до отправления поезда! — рявкнул Нанами, перекрывая гул улицы и щелчки камеры телефона. В его голосе зазвучали холодные, стальные нотки человека, доведенного до абсолютной грани отчаяния. — Если вы сейчас же, немедленно, не сдвинетесь с места, я клянусь всем святым, я оставлю вас здесь, и вы пойдете до техникума пешком по шпалам! — Бежим! Спасаем наши жизни! — радостно завопил Сатору, срываясь с места как ошпаренный и таща Авитааль за собой прямо за рукав кофты. Огромные розовые звезды комично подпрыгивали на его носу в такт шагам. — Кенто-кун в гневе страшнее проклятий особого уровня! Он нас убьет своей пунктуальностью! Они вихрем слетели по ступенькам станции и чудом успели вскочить в закрывающиеся с шипением двери вагона электрички. Внутри поезда, ярко освещенного люминесцентными лампами и полупустого в этот поздний час, царила благословенная, мягкая тишина, нарушаемая лишь убаюкивающим, мерным стуком колес на стыках рельсов. Контраст с пульсирующим неоновым безумием и духотой Синдзюку был колоссальным и целительным. Они всей гурьбой рухнули на длинные плюшевые сиденья в один ряд, тяжело дыша. Гето и Сёко тут же, сдвинув головы, принялись рассматривать получившиеся фотографии на светящемся экране, тихо и злорадно хихикая над розовыми очками гордо позирующего Сатору. Нанами, благоразумно севший с самого краю, с идеальной прямой спиной уткнулся в темное стекло окна, сложив руки на груди и всем своим строгим видом демонстрируя остальным пассажирам, что он едет совершенно один и этих шумных, неадекватных людей знать не знает. Хайбара, моментально убаюканный стуком колес и кондиционированным воздухом, начал клевать носом. Он всё крепче прижимал к груди спящего Запаску и медленно кренился в сторону плеча Нанами. Кенто, заметив это боковым зрением, лишь тихо выдохнул, но не стал скидывать тяжелую голову товарища со своего плеча. Авитааль с облегчением откинула голову на прохладное, вибрирующее стекло окна. Тяжелая головная боль стремительно отступала, растворяясь в успокаивающей вибрации поезда. Она из-под темных стекол посмотрела на сидящего напротив Годжо. Тот, несмотря на глубоко поздний час, пережитый стресс и съеденные тонны быстрого сахара, всё еще был пугающе полон энергии. Он быстро вертел в длинных пальцах телефон-раскладушку, стремительно набирая кому-то сообщения большим пальцем, и дурацкие неоново-розовые очки со стразами всё так же нелепо и ярко сидели на его лице, отражая свет ламп вагона. Почувствовав на себе её взгляд, Сатору поднял голову, оторвавшись от экрана, и широко, неожиданно искренне улыбнулся. — Эй, Сато-кун, — негромко позвал он, и его глубокий голос легко перекрыл монотонный стук колес. — А знаешь, тебе идут мои очки. Можешь оставить пока себе. Но учти, арендная плата за пользование вещью Сильнейшего будет грабительски высокой! Авитааль прикрыла глаза, пряча их за темными, дорогими стеклами, насквозь пропитанными чужой, мощной, но такой удивительно успокаивающей проклятой энергией. — Запиши этот долг на мой счет, Сатору, — лениво, почти не размыкая губ, отозвалась она, чувствуя, как сознание плавно проваливается в мягкую, спасительную дремоту под ритм поезда. — Вычтешь из стоимости своей испорченной куртки. И молись, чтобы Яга-сенсей завтра утром не увидел тебя в этом розовом кошмаре.