Между Формой и Пустотой

Тишина — это язык Бога, всё остальное — плохой перевод.

Джалиладдин Руми

Утро субботы обладало одним неоспоримым, священным преимуществом перед всеми остальными днями недели: оно подразумевало тишину. К тому же, у Авитааль наконец-то случился законный выходной. Как истинная носительница драконьей крови — и просто крайне задолбавшаяся личность, — она торжественно постановила, что по старой доброй привычке уходит в спячку ровно на двое суток. Сорок восемь часов абсолютного анабиоза. Никаких проклятий, никаких людей. Только она, кровать и темнота. План был надежен, как швейцарские часы, и прекрасен, как рассвет. И старт этого марафона прошел просто великолепно. Авитааль спала так, как не спала уже очень давно. И причина этой внезапной, глубокой и исцеляющей нирваны покоилась прямо у неё на носу. Дорогие, сделанные на заказ темные очки Годжо Сатору оказались не просто стильным аксессуаром, за который можно было выручить на черном рынке стоимость небольшой яхты. Как Авитааль и поняла еще вчера в метро, плотная, въевшаяся в линзы и оправу проклятая энергия Шести Глаз работала как идеальный, непроницаемый изолятор. Она отсекала фоновый шум мира: зуд чужих аур, гул остаточных проклятий, пульсацию эмоций живых людей вокруг. В этих очках мир для чувствительных драконьих рецепторов переставал быть орущей на все лады бензопилой и превращался в тихое, уютное, слегка тонированное синим кино без звука. Она даже не стала снимать их на ночь, уснув прямо в них поверх подушки, напоминая агента Матрицы, ушедшего на пенсию. Запаска, тоже вымотанный поездкой в шумный мегаполис, дрых в изножье кровати, свернувшись в идеальный меховой шар и генерируя тихое, равномерное мурчание трактора на холостом ходу. Идиллия была настолько совершенной, что её разрушение было лишь вопросом времени. И физики. БААААМХ! Звук был таким, словно в коридоре взорвалась малогабаритная артиллерийская мина или кто-то решил проверить, выдержит ли общага прямое попадание метеорита. Дверь её комнаты, чей замок и так держался на честном слове, синей изоленте и вере в лучшее, и имел в целом чисто символическое значение в этом заведении, с жалобным, хрустящим треском вылетела из косяка. Она с грохотом ударилась о стену, оставив на штукатурке глубокую вмятину в форме современного искусства, и сиротливо отскочила обратно. Запаска с истошным, ультразвуковым визгом подлетел в воздух на полметра, плюя на законы гравитации, и, не касаясь пола, рыбкой нырнул под кровать. Оттуда тут же донеслось агрессивное, предупреждающее шипение существа, готового порвать за свой сон любого гостя на британский флаг. Авитааль не вздрогнула и не подскочила к потолку. Она лишь медленно, с грацией пробуждающегося монарха, которого посмели потревожить до подачи завтрака, приподнялась на локтях. В её голове стремительно проносился план кровавого возмездия. Она всерьез решала, с чего именно начать: проклясть ли этого идиота так, чтобы у него выпали брови, или для начала просто высказать всё, что она о нем думает. В её арсенале мгновенно заготовилась пламенная, многоэтажная речь на пяти языках, три из которых официально считались мертвыми, а четвертый был известен только в самых маргинальных портовых тавернах Средневековья. Фраза, начинавшаяся с подробного разбора его генеалогического древа и заканчивавшаяся физиологически невозможным использованием дверной ручки в самых неожиданных местах, уже была готова сорваться с её губ, но... Идеально круглые черные стекла блеснули в лучах утреннего солнца, высвечивая картину маслом. На пороге, заслоняя собой свет из коридора, стояло стихийное бедствие. Годжо Сатору возвышался в дверном проеме, уперев руки в бока в позе Супермена. На нем была привычная форма Техникума, и... Те самые вычурные, уродливые, усыпанные дешевыми блестками кислотно-розовые пластиковые звезды, которые он, видимо, принципиально не снимал со вчерашнего вечера. — Подъем, Спящая Красавица! Солнце высоко, птички поют, а долги сами себя не оплатят! — радостно, на предельной громкости возвестил он, перешагивая через отвалившуюся дверную щеколду и по-хозяйски заваливаясь в комнату. Судя по интонации, он был бодр, весел и готов к свершениям, что само по себе уже тянуло на уголовное преступление в восемь утра. Авитааль медленно села, скрестив ноги, мысленно отложив лингвистическую казнь до более подходящего момента, и поправила дужки его очков на своем носу. — Сатору, — её голос был сухим, ровным и лишенным малейших признаков сна, зато полным глубокой экзистенциальной усталости. — Я искренне восхищаюсь твоей целеустремленностью. Мало кто способен проснуться в восемь утра субботы исключительно ради того, чтобы совершить акт вандализма над государственным имуществом. Тебе напомнить, как работают дверные ручки, или твоя Бесконечность отторгает саму концепцию вежливости как вредоносную? — Двери созданы для того, чтобы их открывали! А как именно — это уже детали, оставленные на усмотрение художника! Бедный стул жалобно застонал под весом Сильнейшего. Сатору закинул длинные ноги прямо на письменный стол, чудом не смахнув на пол стопку библиотечных книг и полупустую кружку вчерашнего чая, хотя одна брошюра всё таки сиротливо спикировала со стола на пол. Розовые звезды комично подпрыгнули на его носу, поймав солнечный блик. — К тому же, я пришел не просто так, а как твой официальный кредитор! Вчера мы заключили вербальный контракт. Ты взял мою вещь в бессрочную аренду. Я обещал грабительские условия и процентную ставку, от которой заплакали бы даже бывалые ростовщики из якудза. Время платить по счетам, Сато-кун! Авитааль смерила его долгим, нечитаемым взглядом через темные линзы. Она планировала испепелить его взглядом, но с учетом того, что они оба сидели в непроницаемых очках, это больше походило на напряженную дуэль двух слепых кротов. Выглядел он в этих гламурных розовых стразах настолько абсурдно и смешно, что злиться на него по-настоящему было почти физически невозможно. Это было похоже на попытку злиться на торнадо, которое не просто снесло твой дом, но еще и случайно нарядило корову в балетную пачку, заставив её танцевать «Лебединое озеро» на руинах. — Могу предложить в качестве оплаты только часть своей разрушенной нервной системы, — наконец вздохнула она, откидываясь обратно на подушки. — Берешь натурой, кредитор? — Твоя язвительность меня больше не ранит, я в домике! — Годжо самодовольно постучал длинным пальцем по нелепому розовому пластику детских очков в форме звездочек, которые сейчас венчали его нос, словно корона безумия. Очки сидели криво, стразы на них переливались в свете лампы, создавая ауру абсолютного, сюрреалистичного идиотизма. — Моя плата измеряется исключительно в услугах! Мне нужен прокси-покупатель. Авитааль приподняла бровь. Жест вышел ровным, почти механическим, словно у робота, пытающегося сымитировать человеческое недоумение. — Прокси-покупатель? — медленно переспросила она, мысленно перебирая варианты по значению того, что это значит и подставляя более понятные аналоги. — Ты решил заняться контрабандой проклятых артефактов особого уровня из-за рубежа и тебе нужен подставной дурак, на которого Яга-сенсей повесит все обвинения? — Бери выше! Опаснее! Масштабнее! — Сатору подался вперед, заговорщицки понизив голос до хриплого шепота, словно они прямо сейчас в полумраке комнаты обсуждали дерзкий план ограбления Банка Японии или свержения верхушки консерваторов. — Харадзюку. Кондитерская «Takeshita Sweet Dreams». Сегодня ровно в десять ноль-ноль утра у них старт продаж эксклюзивной, сезонной, божественной лимитированной серии блинчиков с заварным кремом на основе мадагаскарской ванили, премиальным белым шоколадом и редчайшей клубникой сорта Амао, которую выращивают девственницы на склонах Фудзи под пение соловьев! Их всего пятьдесят штук на весь Токио! Пятьдесят, Сато! Это не просто десерт, это гастрономический экстаз! — И? — Авитааль всё еще не видела в этом проблемы, ради которой стоило так бесцеремонно вышибать с петель её ни в чем не повинную дверь. — Иди и купи. Ты же Сильнейший. Телепортируйся туда прямо сейчас, распугай очередь одной своей невероятной, подавляющей аурой, брось им в лицо пачку йен и забери свои блинчики. Можешь даже забрать витрину, твой клан за неё заплатит. Сатору вдруг слегка замялся. Он почесал щеку, и его монолитная уверенность дала микроскопическую, но вполне заметную трещину. — Есть... один крошечный, почти незначительный нюанс. Понимаешь, в прошлый раз, когда они выпускали весеннюю лимитку с церемониальной матчей, мы с Сугуру немного... повздорили прямо в очереди. Слово за слово, он, будучи абсолютным варваром в вопросах кулинарии, заявил, что матча на вкус как сушеная газонная трава, смешанная с пылью. Я, как человек высокой культуры, решил доказать ему обратное. Сугуру попытался запихнуть этот блинчик мне в рот, я случайно, на одних рефлексах, применил «Синий»... В общем, витрина не выдержала. И стеклянная дверь. И пара столиков. И, кажется, чей-то пудель получил легкую психологическую травму от летающих кусков фасада. — Тебя забанили в кондитерской, — сухо и беспощадно резюмировала Авитааль, в секунду сложив два и два. — До конца жизни владельца, его детей, внуков и домашних питомцев! — с трагическим надрывом, достойным шекспировской сцены, подтвердил Годжо, вскинув руки к потолку. — На чудом уцелевшей двери висит мой портрет с пририсованными красным маркером рогами, клыками и надписью «Этому белобрысому демону вход воспрещен, карается вызовом экзорциста». Если я там появлюсь хотя бы на горизонте, они нажмут тревожную кнопку, вызовут полицию, спецназ и Ягу. А Яга всё еще не остыл после инцидента с онигири. Он до сих пор пьет валерьянку литрами! Так что пойдешь ты. — Ты хочешь, чтобы я, — Авитааль медленно, с расстановкой указала пальцем на свою грудь, — человек с официально подтвержденной тяжелой амнезией, периодическими проблемами с координацией в пространстве и развивающейся социофобией, потащился утром в свой выходной день, в самую гущу цветастого ада под названием Харадзюку? Отстоял там трехчасовую очередь среди визжащих школьниц в костюмах горничных, чтобы купить тебе блинчик с клубникой? — Именно! Бинго! — Годжо просиял так ярко, что впору было надевать вторые солнечные очки, иначе можно было заработать ожог роговицы. Он звонко щелкнул пальцами. — Ты схватываешь на лету! Считай это заданием особого ранга от самого Годжо Сатору! Авитааль молча смотрела на него. В её голове, надежно спрятанной за идеально круглыми, непроницаемо-черными стеклами дорогих очков Сатору, шла стремительная, холодная калькуляция сродни работе квантового компьютера. С одной стороны, добровольно тащиться в Харадзюку в субботу утром было равносильно спуску в девятый круг ада Данте, где черти вместо раскаленных вил вооружены селфи-палками, блестками и липкими пакетами с сахарной ватой. С другой стороны... Она медленно, кончиками пальцев коснулась гладкой, нагретой от кожи оправы на своей переносице. Проклятая энергия Сатору, всё еще густо пульсирующая в стеклах, продолжала мягко, ненавязчиво, как тяжелое бархатное одеяло, глушить кричащий мир вокруг. Она создавала иллюзию абсолютного, благословенного покоя, отсекая лишний свет, звуки и эхо чужих проклятых эмоций. За эту тишину Авитааль прямо сейчас была готова убить пару-тройку проклятий первого ранга. Или, в крайнем случае, купить этот треклятый блинчик. — Хорошо, — её голос прозвучал как удар судейского молотка, выносящего окончательный приговор. — Я сделаю это. Я пойду в твой розово-сахарный ад и добуду твой углеводный Грааль. Лицо Годжо начало стремительно растягиваться в победной, по-детски счастливой улыбке, но Авитааль плавно подняла указательный палец, замораживая его ликование на корню. — Но, как ты сам изволил выразиться пятнадцать минут назад, условия моего контракта будут абсолютно грабительскими, — она чуть склонила голову, и свет скользнул по черным стеклам. — Пункт первый: эти очки, — она выразительно постучала ногтем по черной оправе, — остаются у меня. Насовсем. В безвозмездное пользование. Или, по крайней мере, до тех пор, пока ко мне полностью не вернется память. То есть, с вероятностью в девяносто девять процентов, навсегда. — Эй! Грабеж среди бела дня! — искренне возмутился Сатору, всплеснув руками и чуть не свалившись со стула от избытка чувств. — Они стоят как правое крыло от Боинга-747! Это эксклюзив, Сато! Единственный экземпляр! Их делал слепой мастер в закрытой мастерской в горах по моим личным, запатентованным чертежам! Там стекла из особого полимера! — А твой лацкан от формы стоит как два крыла. Твой клан не обеднеет, ты сам мне вчера добрых полчаса хвастался, что ваш годовой бюджет превышает бюджет небольшой европейской страны. Так что пункт первый остается в силе, не обсуждается и не подлежит апелляции, — невозмутимо парировала Авитааль, даже не шелохнувшись под напором его возмущения. Сатору обиженно надул губы, став похожим на переростка-младенца, у которого отобрали любимую погремушку, но спорить не стал. Только обреченно махнул рукой: — Ладно, бессердечный ты вымогатель. Допустим. Моя щедрость не знает границ. Что еще? — Пункт второй, — она медленно, с садистским наслаждением указала длинным пальцем на выбитую деревянную дверь, сиротливо и жалко прислоненную к стене коридора. Щепки от дверной коробки всё еще валялись на полу. — Ты починишь её. Сегодня. И если Яга-сенсей, вернувшись с собрания, поинтересуется, откуда на третьем этаже общежития взялась внеплановая столярная мастерская и почему пахнет свежими опилками, ты с абсолютно честным, невинным лицом скажешь, что споткнулся о собственное раздутое эго, потерял равновесие и влетел в неё лбом. — Я?! — Годжо ткнул себя в грудь с такой силой, словно проверял, не проткнули ли его копьем. Он уставился на неё, не веря собственным ушам. — Я — Сильнейший! Мои руки созданы для великих свершений! Я не плотник! Я сношу здания одним "Синим", а не кручу дешевые саморезы! И я не спотыкаюсь об эго, оно у меня идеально обтекаемой формы! — Ты вышиб её своими "великими" ногами, ты её и чинишь. И нет, Сатору, внимательно слушай техническое задание: ты делаешь это своими руками. Физически. Никакой проклятой энергии, никаких манипуляций с пространством, никаких звонков прикормленным элитным строителям клана Годжо. Ты ножками идешь к завхозу, униженно просишь отвертку, новые петли, молоток и вкручиваешь всё это обратно до победного щелчка. Если после возвращения из твоего блинного ада я увижу, что дверь не на месте, висит криво, скрипит или закрывается сквозняком — твои драгоценные блинчики с клубникой Амао отправятся прямиком в мусоропровод или Запаске в качестве перекуса. Я предельно понятно излагаю? Сатору перевел затравленный взгляд на покалеченную дверь, потом на непреклонную Авитааль. В его гениальной голове с бешеной скоростью крутились шестеренки, просчитывая варианты. Там явно происходила сложная, кровопролитная битва между уязвленной до глубины души гордостью Сильнейшего и непреодолимым желанием получить лимитированный десерт с заварным кремом. — Шантажист, — наконец выплюнул он, состроив такую страдальческую гримасу, словно ему только что диагностировали аллергию на сахар. — Грязный, бессовестный, циничный шантажист без капли эмпатии. Я буду жаловаться на тебя в международную комиссию по правам человека! В Гаагу! — Обязательно запиши все свои жалобы в книгу предложений и жалоб Токийского магического техникума, я с удовольствием почитаю их перед сном вместо комедийной манги, — Авитааль выгнула красноречиво светлую бровь, наслаждаясь своей безоговорочной победой. — И пункт третий. Самый важный. Ты пойдешь со мной. Воздух в комнате, казалось, внезапно стал плотнее, приобретя консистенцию густого киселя. — Что? — Сатору поперхнулся заготовленной тирадой о нарушении трудового кодекса и растерянно моргнул из-под съехавших розовых звезд. — Но... Я же понятным языком сказал: я там персона нон-грата! Меня забанили на генетическом уровне! Если я там появлюсь, начнется массовая паника, давка и мне в лицо прилетит горячий кофе! — Паника начнется только в том маловероятном случае, если они узнают в тебе того самого великого, ужасного и неадекватного Годжо Сатору, который разнес им половину здания, — Авитааль спокойно скрестила руки на груди, получая искреннее удовольствие от того, как вытягивается и бледнеет его лицо. — А для того, чтобы они тебя не узнали, человечество еще до нашей эры изобрело потрясающую, безотказную вещь. Называется «маскировка». — Маскировка?! — Сатору возмущенно всплеснул руками, едва не смахнув стопку тяжелых фолиантов со стола. — Сато, протри свои новые линзы и посмотри на меня! Внимательно! Я — метр девяносто абсолютного, генетически совершенного, сияющего великолепия! У меня волосы светятся в темноте платиновым светом! Моя аура буквально кричит о превосходстве за три квартала! Мои ноги растут от ушей! Как ты прикажешь мне маскироваться? Притвориться декоративным фонарным столбом?! Или завернуться в ковер?! — Твое ослепительное великолепие сейчас будет подвергнуто жесточайшей, тоталитарной цензуре, — непререкаемым тоном заявила Авитааль, вставая с кровати с грацией хищника, почуявшего добычу. — Снимай куртку. Живо. ​— Э-э-э?! Чего удумал?! — Сатору инстинктивно вцепился обеими руками в ворот своей черной форменной куртки, словно запуганная дева в темном переулке. Розовые стразы на его детских очках возмущенно блеснули. — Слушай, я, конечно, понимаю, что я неотразим, но мы едва знакомы, а ты уже заставляешь меня раздеваться?! Давай хотя бы дождемся первого свидания, извращенец! Я не настолько легкодоступный! — Твоя неотразимость вызывает у меня лишь стойкое и непреодолимое желание открыть форточку, и проветрить помещение хлоркой, или самому выйти в окно, — ровно и убийственно холодно ответила Авитааль, направляясь к шкафу и брезгливо перешагивая через остатки разрушенной двери. — На улице июль. Влажность такая, что в воздухе можно плавать брассом. Если ты потащишься на улицу Такэсита в своей глухой черной униформе, ты сваришься в собственном соку и вспотеешь, как тучный марафонец на финише. А я, как человек с чувствительным обонянием, категорически отказываюсь находиться рядом с источником зловония, равно как и не позволю тебе портить мои вещи своим так называемым "превосходством". Из самых темных недр скрипучего шкафа она извлекла то самое безразмерное, выцветшее, унылое серое худи, в котором приехала из больницы после выписки. Оно было откровенно огромным даже для высокого «Такаши», а раз у них с Годжо комплектация плюс-минус одинаковая, то должно было сесть как раз так, чтобы надежно скрыть его специфическую, слишком узнаваемую статуру и идеальную осанку. Сатору, окончательно осознав, что покушения на его девичью невинность не предвидится, разочарованно и немного обиженно цокнул языком. Он стянул форменную куртку (на левом лацкане которой, если присмотреться, всё ещё виднелось бледное пятно от вчерашней неудачной химчистки) и небрежно швырнул её на спинку стула. Оставшись в одной тонкой, обтягивающей рельефный торс белой футболке, он крайне недоверчиво уставился на протянутую ему серую тряпку. — Это что за мусорный пакет? — брезгливо поинтересовался он, подцепив худи двумя пальцами, словно оно было радиоактивным. — Оно же вообще безразмерное! Полный отстой! В таком даже бомжи на Синдзюку побрезгуют спать, а ты предлагаешь мне это надеть?! — Это стопроцентный хлопок, Сатору. Дышащий, экологичный материал, — Авитааль непреклонно ткнула пальцем в сторону унылой толстовки. — Надевай, пока я не передумал насчет блинчиков. Годжо картинно, на разрыв аорты вздохнул, всем своим видом демонстрируя невыносимые муки невинно осужденного праведника, но серое худи всё-таки натянул через голову. Безразмерная, лишенная формы вещь мгновенно проглотила его плечи, талию и специфическую, пружинистую стать. В этом сером балахоне он внезапно перестал быть угрозой и превратился в обычного, сутулого, долговязого токийского хиккикомори, который слишком много времени проводит за играми и питается исключительно лапшой быстрого приготовления. ​— Ну класс, теперь я похож на задрота-неудачника. Доволен? — проворчал он, вытягивая слишком длинные рукава, полностью скрывшие кисти рук. — Всё, идем за блинчиками, или ты еще поиздеваться решил? — Мы даже не начали, — Авитааль подошла к своему рабочему столу и с профессиональной, леденящей кровь холодностью патологоанатома, готовящего блестящие инструменты к вскрытию, распахнула объемную косметичку Сато Такаши. Сатору, увидев перед собой стройную батарею стеклянных баночек, пушистых кистей, спонжей в форме капли и палеток всех цветов радуги, рефлекторно сделал шаг назад, едва не споткнувшись о свернувшегося клубочком под кроватью Запаску. — Эй-эй, тормози! — он в панике выставил перед собой руки крестом, защищаясь от невидимого зла. Его розовые пластиковые звезды окончательно съехали набекрень. — Ты чё творишь, псих?! Какая еще косметика?! Я и так идеален! У меня безупречная кожа, я буквально свечусь здоровьем! Если от этой твоей дешевой мази у меня что-то выскочит, я тебя прикончу! — Именно в этой «безупречной коже» и заключается наша главная проблема, — Авитааль вооружилась плотной, широкой кистью и тюбиком тонального крема на два тона темнее и желтее, чем аристократичная, полупрозрачная бледность Годжо. Она подошла к нему вплотную, загнав Сильнейшего в угол, и властно похлопала по сиденью деревянного стула. — Садись. Твоя кожа светится так, будто ты питаешься исключительно утренней росой и нектаром лотоса. А твои белые ресницы и брови кричат о твоей личности громче, чем полицейский рупор на полной громкости. Владелец кондитерской узнает тебя даже со спины, с закрытыми глазами, просто по этому радиоактивному свечению идеальности. Садись, я сказал. И отключи свою хваленую Бесконечность прямо сейчас, иначе, клянусь, я нарисую тебе густые моноброви и усы перманентным маркером, как только ты уснешь. И они не смоются месяц. Годжо нервно сглотнул, но, видимо, маниакальное желание получить эксклюзивный сахарный десерт перевесило даже его непомерное, раздутое до небес самомнение. Он обреченно, как приговоренный к эшафоту, рухнул на стул, послушно сложив руки на коленях, как наказанный младшеклассник в кабинете строгого директора. — Если из-за твоей штукатурки у меня завтра появится хоть один прыщ, я разнесу твою комнату «Синим», так и знай, — глухо буркнул он, послушно стягивая с носа уродливые розовые очки и с сожалением откладывая их на край стола. — Терпи, мученик. Великое искусство маскировки требует великих жертв. То, что последовало дальше, было для Сатору Годжо, привыкшего к всеобщему обожанию и трепету, совершенно уникальным, травмирующим опытом. Авитааль работала быстро, жестко и безжалостно. Её абсолютно не волновала красота исходника — перед ней стояла задача изуродовать шедевр до неузнаваемости. Она щедро нанесла темный тональный крем, безжалостно замазывая фарфоровую, светящуюся кожу, придавая ей легкий, откровенно нездоровый, землисто-желтоватый оттенок человека с больной печенью. С помощью плотного консилера и серо-коричневых теней она мастерски, словно скульптор, изменила архитектуру его лица: визуально утяжелила скулы, сделав их грубее, сделала аккуратный нос визуально шире, а под глазами щедро нарисовала вполне правдоподобные, глубокие сине-фиолетовые тени от хронического, многолетнего недосыпа, которыми сам Сатору никогда в жизни не страдал благодаря собственным генам. Годжо сидел неестественно смирно, затаив дыхание. Лишь его ярко-голубые, как весеннее небо, глаза не моргая, с легким оттенком паники следили за каждым её выверенным движением. Ощущение прохладной синтетической кисти, влажного спонжа и чужих, горячих, уверенных пальцев на его чувствительной коже вводило его гениальный, перегруженный информацией мозг в состояние легкого, парализующего ступора. Авитааль находилась так близко, непозволительно близко, что он мог без труда пересчитать её длинные ресницы под темными стеклами очков и уловить тонкий, специфический запах больничной марли, медикаментов и старой пыли, намертво въевшийся в её одежду. В её точных действиях не было ни грамма смущения, трепета или благоговения перед его персоной — она действительно рассматривала его лицо просто как кусок холста, который нужно было срочно закрасить в целях конспирации. — Закрой глаза, — коротко скомандовала она военным тоном, вооружившись черной тушью для бровей и ресниц. — Будем делать из тебя посредственного брюнета. По крайней мере, частично. ​— Эй, поаккуратнее... мои идеальные ресницы же слипнутся... — трагически простонал Сатору, но глаза всё-таки послушно и крепко зажмурил. Когда она, наконец, закончила с косметическим вандализмом, Авитааль отступила на шаг и критически оглядела плоды своих трудов. Годжо из сияющего небожителя превратился в болезненного, сомнительного и слегка помятого вида парня, который явно злоупотребляет дешевыми энергетиками, страдает бессонницей и берет ночные смены в самом грязном комбини на окраине города. — Уже намного лучше. Жить можно. Но твой одуванчик на голове всё еще выдает тебя с потрохами. Она порылась на самой верхней, заваленной хламом полке шкафа, поднявшись на мыски, и выудила оттуда черную, потертую, абсолютно ничем не примечательную бейсболку без логотипов. Прежде чем Сатору успел открыть рот для очередного возмущения, Авитааль грубо нахлобучила её ему прямо на макушку. Она безжалостно примяла торчащие во все стороны белоснежные пряди и натянула козырек как можно ниже, почти до самой переносицы, скрывая брови. ​— Эй! Волосы не мни! — взвизгнул он, пытаясь рефлекторно поправить кепку и вернуть прическе объем, но тут же получил короткий, звонкий и предупреждающий шлепок по рукам. — Финальный штрих, — Авитааль проигнорировала его нытье, вытащила из бокового кармана своей сумки стандартную, дешевую белую медицинскую маску. Расправила плотную ткань и нацепила на лицо Сатору, грубо зацепив тугие резинки за его уши. Маска скрыла больше половины лица, надежно спрятав измененные скулы и нос, оставив на виду только глаза. — Всё. Готово. Можешь любоваться своим падением. Сатору медленно, словно старик, поднялся со стула и подошел к небольшому, мутному зеркалу на внутренней дверце шкафа. Он уставился на свое отражение, и его широкие плечи комично, безнадежно опустились. Из зеркала на него смотрел сутулый, болезненно-смуглый, желтоватый тип в безразмерном, висящем мешком балахоне, кепке, надвинутой на самые глаза, и мятой медицинской маске. От «Сильнейшего», грозы всех зданий, не осталось абсолютно ничего. Даже осанка казалась жалкой. ​— Жесть... Я выгляжу как какой-то маньяк-извращенец из метро, — глухо, сдавленно из-за плотной синтетической ткани маски, констатировал Годжо. — Если меня в этом подозрительном виде остановят копы для проверки документов, я тут же закричу, что это ты меня заставил, взял в заложники и промыл мозги. — Если тебя в этом виде остановят копы, я сделаю вид, что мы абсолютно не знакомы, развернусь на сто восемьдесят градусов и пойду пить холодный кофе в ближайшее кафе, — Авитааль удовлетворенно кивнула, застегивая сумку. Сама она осталась в своей привычной черной, минималистичной толстовке, — что была куплена на чисто заработанные кровные, — и тех самых эксклюзивных, дорогущих очках Годжо, которые сидели на ней как влитые, по-прежнему надежно, как бункер, отсекая лишний шум и свет мира. ​— А глаза?! — Сатору в панике ткнул длинным пальцем в сторону своего лица, чуть не выколов себе зрачок. — Они же всё равно ярко-голубые! Шестые Глаза не спрячешь! Меня по ним кто угодно узнает! Авитааль молча, с тяжелым вздохом протянула руку к столу, взяла идиотские розовые очки с переливающимися стразами и бесцеремонно водрузила их на Годжо. Прямо поверх белой медицинской маски, грубо загнав дужки под плотно сидящую кепку. Сатору в сером худи-мешке, надвинутой кепке, белой маске на пол-лица и розовых детских звездах со стразами на носу представлял собой зрелище настолько сюрреалистичное, что оно было способно вызвать нервный срыв или заикание у любого человека с мало-мальским чувством прекрасного. — Вот. Теперь твои драгоценные глаза никто не увидит. Ты выглядишь как самый настоящий фрик. А фриков в Харадзюку не замечают, они там — естественная часть местного ландшафта, — Авитааль решительно направилась к выходу, аккуратно переступая через выбитую дверь и кучку щепок. — Идем, "Сильнейший". Очередь за лимитированными блинчиками не будет ждать, пока ты оплачешь свою загубленную неземную красоту. И помни: до самого спуска в метро ты — глухонемой маньяк с социофобией. Ни звука. Годжо издал из-под маски страдальческий, полный вселенской боли стон раненого кита, но послушно поплелся следом. Он демонстративно сутулился еще сильнее и прятал руки в глубокие карманы безразмерного серого худи, словно ища там остатки своего достоинства.

***

Харадзюку в жаркое утро субботы был похож на эпицентр взрыва на фабрике по производству конфетти, дешевых блёсток и агрессивного подросткового максимализма. Улица Такэсита-дори пульсировала неугомонной жизнью, переливалась всеми немыслимыми кислотными цветами радуги и густо пахла жженым сахаром, синтетической ванилью, жареным маслом и дешевым цветочным парфюмом, от которого свербило в носу. Для Авитааль это место с его бесконечным шумом, толкающимися локтями и кричащими вывесками могло бы стать персональным, мучительным филиалом ада, если бы не одно спасительное «но». Она шла сквозь цветастую, гомонящую, пеструю толпу с абсолютно невозмутимым, ледяным видом, надежно спрятав глаза за круглыми, черными как смоль стеклами очков Сатору. Оседающая на них густая, мощная проклятая энергия Шести Глаз работала как идеальный, высокотехнологичный глушитель реальности. Мир вокруг казался старым немым кино с приятным, прохладным цветокором и приглушенным звуком. Авитааль даже поймала себя на крамольной мысли, что в кои-то веки почти наслаждается этой утренней прогулкой. Чего нельзя было сказать о её несчастном спутнике. Рядом, жалко сутулясь, шаркая ногами по асфальту и поминутно вздыхая, плелся Сильнейший, гордость клана Годжо. В безразмерном сером худи, надвинутой на нарисованные темные брови кепке, медицинской маске и — венец этой катастрофической композиции — кислотно-розовых пластиковых звездах со стразами на носу, Годжо Сатору выглядел как неудачный гибрид сбежавшего из клиники городского сумасшедшего и человека, нарушившего строгий карантин по бубонной чуме. Люди инстинктивно, на уровне подсознания расступались перед ним, образуя широкий коридор и освобождая дорогу. Некоторые бдительные матери нервно прижимали к себе малолетних детей и ускоряли шаг. ​— Да тут жарко, как в духовке у Яги! — глухо, из-под влажной маски, проныл Сатору, нервно дергая себя за глухой ворот серого худи. — Я сейчас сдохну от жары! Я, великий Годжо Сатору, потею в этом дешевом мешке! Это издевательство! — Страдай молча, мученик углеводов, — лениво и безжалостно отозвалась Авитааль, даже не повернув головы в его сторону. — Мы почти пришли к твоему алтарю сахара. Кондитерская «Takeshita Sweet Dreams» с кричаще-розовым фасадом обнаружилась по длиннющей, извивающейся змеей очереди. Она состояла преимущественно из хихикающих школьниц в матросках, модных, увешанных брендовыми пакетами студенток и редких, замученных до полусмерти парней, которых притащили сюда их вторые половинки в качестве носильщиков и кошельков. Авитааль спокойно заняла место в самом хвосте этой цветастой гусеницы. Годжо пристроился рядом, нервно переминаясь с ноги на ногу и всем своим нелепым видом излучая подозрительную, почти криминальную ауру. Из-за того, что Авитааль в своей строгой черной толстовке и дорогих, идеально сидящих дизайнерских очках выглядела как типичный загадочный, мрачный, но невероятно притягательный и стильный герой девичьих грез из сёдзё-манги, а Годжо рядом с ней — как его личный жутковатый сталкер или дилер запрещенных веществ, контраст был поистине разительным. Именно этот диссонанс и привлек к ним ненужное внимание. Две молодые девушки, стоявшие в очереди прямо перед ними, уже минут десять то и дело оборачивались, активно шушукались, густо краснели и нервно хихикали в ладошки. У обеих на громоздких сумках висели десятки брелоков с какими-то аниме-мальчиками, что для понимающего человека служило отличным, красным флагом и индикатором их специфических увлечений. Наконец, та, что была явно посмелее, с ярко-розовыми прядями в осветленных волосах, сделала решительный шаг к Авитааль, поправляя юбку. — Эм... Прошу прощения за беспокойство! — девушка лучезарно улыбнулась, активно стрельнув густо накрашенными глазками. — Вы такой высокий и... невероятно стильный! Мы с подругой тут поспорили, вы случайно не работаете моделью для уличных журналов? Не дадите свой Line? Мы бы очень хотели сходить куда-нибудь... ну, выпить кофе после того, как купим блинчики? Я угощаю! Авитааль медленно, словно нехотя, перевела равнодушный взгляд с яркой вывески кондитерской на раскрасневшуюся, полную надежд девушку. Драконий, прагматичный мозг начал со скрипом перебирать варианты, пытаясь подобрать корректный ответ для быстрого отказа. Сказать "я не интересуюсь теми, чьи извилины равняются изюму"? Слишком пафосно и грубо. Сказать "я, если быть откровенной, дракон, что позиционирует себя как девушка, застрявшая в личности тайваньского молодого человека, у которого по документам глобальная амнезия"? Слишком долго объяснять, да и звучит как бред сумасшедшего. Годжо, чей сверхчувствительный слух совершенно не пострадал от маскировки, тут же оживился, как охотничий пес, почуявший дичь. Его колоссальное эго, запертое и задыхающееся в сером мешке, просто не могло вынести того вопиющего факта, что флиртуют в кои-то веки не с ним, а с этим угрюмым амнезийником. — Э-э-эй, девочки, минуточку внимания! — он бесцеремонно вклинился между ними, нависая над хрупкими школьницами всей своей долговязой, сутулой фигурой. Розовые звезды на его носу зловеще и угрожающе блеснули в лучах солнца. — Он никакая не модель! Он страшный зануда с ужасным характером! И вообще, он сейчас очень занят тем, что стоит в очереди за блинчиками для... Он не успел договорить свою обличительную речь. Авитааль мгновенно поняла, что сейчас этот великовозрастный идиот своим приглушенным, хриплым из-за маски голосом и абсолютно маньячным видом либо напугает девчонок до истошного визга и вызова конной полиции, либо устроит грандиозную сцену с привлечением внимания всей улицы. Нужно было решать надвигающуюся катастрофу радикально, быстро и на максимально понятном для этой конкретной целевой аудитории языке. Она сделала один плавный, текучий шаг вперед. Её рука, твердая, уверенная и сильная, легла Годжо прямо на талию. Она собственнически, жестко и безапелляционно притянула его высокого, затянутого в серый мешок к своему боку, впечатав в себя. Сатору поперхнулся воздухом, подавился собственным возмущением и замер, как вкопанный железобетонный столб, парализованный шоком. — Прошу прощения, леди, за эту сцену, — голос Авитааль резко понизился на полтона, став глубоким, хрипловатым, бархатным и невероятно обволакивающим. Она слегка наклонила голову, глядя на остолбеневших девушек из-под черных линз с видом уставшего, но любящего романтика. — Я бесконечно польщен вашим вниманием. Но, боюсь, мой... Друг... — она многозначительно, с нажимом сжала длинные пальцы на боку окончательно оцепеневшего, не дышащего Годжо, — очень, до безумия ревнив. И крайне, пугающе нестабилен эмоционально, когда к нам вот так запросто кто-то подходит на улице. Врачи запретили ему волноваться. Девушки синхронно, как по команде, распахнули рты так широко, что туда могла залететь муха. Их округлившиеся глаза в панике заметались между высоким, загадочным красавцем в стильных черных очках и нелепым, сутулым, странно одетым парнем в розовых стразах, которого первый так крепко, по-хозяйски прижимал к своему бедру. — О... Ой... Кажется... — с трудом выдавила подруга с розовыми прядями, и её лицо стремительно начало приобретать пунцовый цвет переспелого помидора. Авитааль не дала их бурному воображению опомниться. Она чуть повернула голову к Сатору, который всё еще находился в состоянии глубокого перезапуска всех операционных систем, и почти интимно, обжигая его ухо дыханием, прошептала ему, но ровно так громко, чтобы девчонки точно услышали каждое слово: — Успокойся, милый. Дыши ровно. Я же обещал тебе утром, что сегодня весь этот день принадлежит только тебе и твоим любимым сладостям. Никто нас не разлучит, слышишь? Никто. — М-милый?.. — сипло, на одной ноте просипел Годжо из-под плотной маски. Его глаза, те самые легендарные, всевидящие Шесть Глаз, способные разглядеть проклятую энергию на молекулярном уровне, сейчас выражали чистый, незамутненный, первобытный ужас перед безграничной человеческой изобретательностью. Для школьниц-фудзёси, чьи умы были отравлены тоннами специфической литературы, это признание стало абсолютным контрольным выстрелом в голову. Их воспитанные на тропах манги мозги мгновенно дорисовали недостающие детали картины маслом. — Боже мой Правый! — восторженно пропищала вторая девочка, судорожно хватая подругу за рукав матроски. Её глаза, полные слез умиления, сканировали их одинаковый, возвышающийся над толпой метр девяносто роста. — Юи, ты только посмотри! Они же абсолютно одного роста! — Одинаковый рост... — благоговейно, как молитву, прошептала Юи, прижимая дрожащие ладони к пылающим щекам. — И этот странный, контрастный стиль... Это же самый классический троп из додзинси! Универсалы?! Или этот мрачный красавчик — гиперопекающий, собственник-сэме, а этот странный, забитый парень в маске — его капризный, травмированный укэ с ужасным вкусом в одежде?! Аааа! Это слишком прекрасно для реального мира! Простите нас ради бога! Мы не хотели вам мешать! Они синхронно, с невероятной скоростью поклонились под идеальным углом в девяносто градусов и, крепко схватившись за руки, с ультразвуковым визгом радости бросились бежать прочь из очереди. Они мгновенно забыли про все лимитированные блинчики с клубникой на свете, спеша поделиться этой невероятной историей с миром. Ну или хотя бы со своими подругами. Авитааль невозмутимо, словно ничего не произошло, убрала руку с окаменевшей талии Сатору, отряхнула ладонь и поправила дужки очков. — Проблема блестяще решена. Минус два человека в очереди перед нами. Мы стали еще на один шаг ближе к заветной кассе. Годжо очень, очень медленно, со скрипом несмазанных шарниров повернул к ней голову. Если бы взглядом можно было испепелять физические объекты без применения проклятой энергии, от Авитааль осталась бы лишь горстка дымящегося серого пепла на асфальте Харадзюку. — Ты... — его голос мелко дрожал от сдерживаемой ярости и унижения. — Ты... только что прилюдно назвал меня своим... — Годжо не мог адекватно подобрать слово, чтобы не сорваться на ультразвук. — И... «милым»?! Перед оголтелыми фанатками яоя?! Они же прямо сейчас побегут в ближайшее кафе писать про нас грязный, рейтинг-21 фанфик на триста страниц! — Я назвал тебя эмоционально нестабильным и ревнивым, не обольщайся, — философски заметила Авитааль, делая шаг вперед за продвинувшейся очередью. — А слово «милым» я добавил исключительно для того, чтобы они точно поняли, что ты не опасный городской сумасшедший с ножом-бабочкой в кармане, а просто человек с крайне специфическими, эксцентричными вкусами в отношениях. К тому же, ты слышал их вердикт? Нас назвали «универсалами». Радуйся, что тебя с ходу не определили в глухие, капризные пассивы окончательно и бесповоротно из-за твоих идиотских розовых очков со стразиками. — Пассивы?! Я?! — Годжо подавился возмущением так сильно, что едва не проглотил собственную медицинскую маску целиком. Он резко, воровато оглянулся по сторонам, убеждаясь, что две ненормальные фудзёси уже растворились в пестрой толпе, унося с собой в массы свежую, сочную городскую легенду Харадзюку. Затем он резко наклонился к самому уху Авитааль, и его голос, сдавленный до яростного, скрежещущего шепота, зазвучал как змеиное шипение проколотой автомобильной шины. — Моя железобетонная гетеросексуальность сейчас подверглась вероломному, подлому, ничем не спровоцированному нападению с твоей стороны! — прошипел Сатору, агрессивно тыча длинным пальцем в грудь Авитааль. — Я — Годжо Сатору! Мечта абсолютно всех девушек Японии от заснеженного Хоккайдо до солнечной Окинавы! Моя репутация безупречного и неотразимого только что была безжалостно растоптана в грязь твоим... твоим мерзким «милым»! Они же реально, на полном серьезе решили, что я твой карманный истеричка, которого ты выгуливаешь на поводке! Я прямо сейчас мысленно пишу жалобу старейшинам клана! — Твоя гетеросексуальность прямо в эту секунду выглядит так, будто она с треском проиграла тяжелый суд по разделу имущества, спилась и теперь живет в мокрой картонной коробке под мостом, — лениво, с непробиваемой железобетонной логикой парировала Авитааль, даже не повернув головы и спокойно продвигаясь еще на шаг вперед по очереди. — Скажи мне огромное человеческое спасибо, что я обеспечил тебе железное алиби. Для них ты теперь не жалкий, пугающий фрик, а загадочный участник сложной, глубоко драматичной, психологической гей-романтики. Поверь мне, в здешних краях это сильно повышает твой социальный статус в их глазах. — Я не хочу такой статус! Оставь его себе! Я хочу быть брутальным! Загадочным! Опасным! — простонал Сатору, в отчаянии хватаясь за голову и едва не сбивая надвинутую кепку. — Если об этом позоре каким-то образом узнает Сугуру... Или, не дай боги, Иэйри... Она же напечатает эту историю крупным шрифтом на рекламном баннере и повесит его прямо над главным входом в техникум! Я никогда не отмоюсь! Он снова наклонился к самому её уху, обдавая невозмутимую щеку горячим, возмущенным шепотом, который то и дело от переизбытка эмоций срывался на свист: — Сато, ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты своими руками разрушил мой великий миф! Ты обнулил, уничтожил мою привлекательность! — Твоя привлекательность, Сатору, в данный конкретный момент надежно скрыта под толстым слоем дешевого желтого тонального крема, белой медицинской маской и намертво замурована в худи, которое явственно пахнет нафталином и депрессией, — Авитааль даже не дрогнула, продвигаясь еще на полметра к заветной, сверкающей чистотой витрине. — А контрольный выстрел в её светлую голову сделали вот эти чудесные, переливающиеся на солнце розовые звездочки. Так что хватит скулить мне в правое ухо, мы следующие. Соберись. Очередь наконец-то, спустя час мучительного ожидания, выплюнула их прямо к прилавку кондитерской «Takeshita Sweet Dreams». От ярко освещенной витрины, заставленной идеальными, как произведения искусства, муляжами десертов, исходил такой густой, дурманящий запах натуральной ванили, плавящейся карамели и свежеиспеченного блинного теста, что у обычного человека с улицы могло бы свести скулы от надвигающегося сахарного передоза. За кассой стоял смертельно уставший, бледный парень в фирменном розовом фартуке. Он бросил измученный, полный безысходности взгляд на толпу впереди себя. — Добро пожаловать, — заученно, механическим голосом пробормотал он дежурную фразу, даже не пытаясь улыбнуться. — Спешу вас огорчить, но из утренней лимитированной серии с клубникой Амао и белым шоколадом осталось всего... — он с тоской сверился со стикером у кассы, — ...ровно пять штук. Больше не будет. Ингредиенты закончились. Позади них в длинной очереди раздался разочарованный, коллективный, полный боли стон. Кто-то на задних рядах громко и возмущенно цокнул языком, проклиная несправедливость судьбы. Сатору под маской хищно, как голодный волк, облизнулся. Его глаза-блюдца загорелись безумным, фанатичным огнем. Он уже глубоко набрал в грудь воздуха, чтобы победно гаркнуть на всю улицу «БЕРУ ВСЕ ПЯТЬ!», совершенно не заботясь о том, что рискует спровоцировать локальный, кровавый бунт среди обделенных школьниц. Но Авитааль, обладая превосходным тактическим чутьем и прекрасно понимая, что если этот идиот сейчас откроет рот, их просто физически разорвет на сувениры толпа фанатиков углеводов, сработала на опережение. Она сделала медленный шаг вперед, тяжело опираясь обеими руками о стеклянный прилавок. Её плечи вдруг как-то безнадежно, трагически, под гнетом невидимой ноши опустились. Лицо, частично скрытое темными линзами украденных у Годжо очков, мгновенно приобрело выражение глубокой, всепрощающей скорби пополам с отчаянной, бьющейся в агонии надеждой. — Я возьму все пять, — тихо, с надрывом, от которого сжималось сердце, произнесла Авитааль. Уставший продавец замялся, бросив нервный, загнанный взгляд на гудящую, как рассерженный улей, очередь за их спинами. — П-прошу прощения, уважаемый господин, но у нас есть негласное правило заведения... В одни руки мы продаем желательно не больше двух порций, чтобы досталось и остальным клиентам… — Я прекрасно понимаю вас, — Авитааль тяжело, прерывисто, со свистом вздохнула, словно сдерживая слезы. Она медленно повернула голову и посмотрела на замершего Сатору. Тот стоял рядом, напоминая сутулую, жалкую горгулью в надвинутой кепке. — Но… Понимаете, какая беда... это для моего бедного, смертельно больного младшего брата, — она мягко, с пронзительной, почти материнской, трагической нежностью похлопала обалдевшего от такого поворота сюжета Годжо по напряженному плечу, затянутому в дешевый серый хлопок. Она сделала гениальную, выверенную до миллисекунды паузу, позволив повиснуть в воздухе тяжелой, театральной, звенящей тишине, и слегка, покорно склонила голову перед ударами судьбы. Её голос зазвучал так проникновенно и печально, что где-то в солнечном Голливуде прямо сейчас горько заплакал от зависти весь комитет по вручению премии «Оскар». — У него диагностирована редчайшая, неизлечимая генетическая аномалия. Тяжелая, прогрессирующая форма фотофобии, — Авитааль красноречиво, с болью указала на идиотские розовые очки-звездочки, которые теперь казались не признаком дурновкусия, а необходимым медицинским оборудованием. — Плюс острая агорафобия и критическая, несовместимая с жизнью непереносимость окружающей действительности. Мой бедный мальчик не выходил из дома… месяцами. Светила медицины лишь беспомощно разводят руками. Эти блинчики с клубникой — буквально единственное, что удерживает его хрупкую, изломанную, угасающую душу в этом жестоком, несправедливом мире. Это его последнее, предсмертное желание перед… Она намеренно не договорила, лишь судорожно, громко сглотнула, виртуозно имитируя подступающий к горлу ком непролитых слез. Сатору под белой маской поперхнулся спертым воздухом. Он резко наклонился к самому её уху, и его горячий, яростный шепот обжег её шею, с трудом прорываясь сквозь фоновый шум кондитерской: — Ты меня сейчас заживо хоронишь, Крашеный?! — прошипел Годжо, балансируя на тонкой грани между убийством и истерикой. — Сначала моя гетеросексуальность подверглась надругательству, а теперь ты без моего согласия выписываешь мне путевку в хоспис?! Я Сильнейший, а не сопливый больной! — Кашляй, убогий, или прямо сейчас останешься без клубники и пойдешь жрать сушеную матчу, — не разжимая губ, с железной, стальной непреклонностью процедила Авитааль, продолжая скорбно, полными невидимых слез глазами смотреть на кассира сквозь темные стекла. Инстинкт выживания Годжо Сатору, когда дело касалось эксклюзивных, лимитированных сладостей, работал безупречно и безотказно. Мгновенно осознав, что на кону стоят все пять заветных порций, Сильнейший в ту же секунду подавил бунт своего оскорбленного эго. Он ссутулился еще сильнее, почти сложившись пополам, бессильно повис на стеклянной стойке и издал такой надрывный, булькающий, влажный, чахоточный кашель, что очередь позади них инстинктивно, в едином порыве отшатнулась на два шага назад. Люди испугались подхватить новую, неизвестную токийскую чуму. Для пущего, драматического эффекта Сатору жалобно шмыгнул носом и потер розовую, дешевую стразинку на очках трясущимся, слабым пальцем умирающего. Кассир, у которого на пластиковом бейджике значилось «Акира», побледнел как полотно. В его уставших глазах вспыхнуло неподдельное, глубокое, искреннее человеческое сочувствие к чужому горю. Он бросил затравленный, молящий взгляд на очередь. Очередь, состоящая из впечатлительных школьниц и студенток, ответила ему гробовым, почтительным молчанием. Никто в здравом уме и твердой памяти не хотел отбирать последние блинчики у умирающего, кашляющего кровью фрика в сером мешке. — Я… я всё понял, господин, — сдавленно, дрожащим от эмоций голосом пробормотал продавец, суетливо, дрожащими руками пробивая чек. — Все пять. Конечно. Забирайте всё. Для вашего бедного брата. Здоровья ему. Пусть держится изо всех сил. Мы будем за него молиться. — Вы святой человек, Акира-сан. Боги вас не забудут, — Авитааль медленно, с достоинством благодарно кивнула, расплачиваясь хрустящей десятитысячной купюрой, извлеченной из пухлого кошелька самого Годжо. Как только пять заветных, пухлых, источающих божественный аромат ванили и свежей выпечки бумажных свертков перекочевали в их руки, Авитааль крепко, по-хозяйски взяла «больного брата» под локоть. И оперативно, пока у растроганной толпы не проснулось критическое мышление или кто-нибудь не предложил вызвать скорую помощь, быстро вывела его из кондитерской. Они быстрым шагом свернули в первый же узкий, темный и тихий переулок между цветастыми, шумными магазинами Харадзюку, где гул толпы мгновенно стихал, уступая место монотонному гудению старых кондиционеров и запаху сырости. Как только они оказались вне зоны видимости жалостливой общественности, Сатору в ту же секунду чудесным образом исцелился от всех своих неизлечимых генетических аномалий. Он выпрямился во весь свой пугающий, двухметровый рост, резким движением сорвал с потного лица ненавистную медицинскую маску и жадно, с первобытным, диким восторгом впился ровными зубами в первый блинчик. — М-м-м! Божественно! Идеальный баланс заварного крема и легкой кислинки клубники! — простонал он с набитым ртом, блаженно прикрыв глаза от гастрономического удовольствия. — Сато, ты просто непризнанный гений криминала. Тебе нужно бросать магию и срочно идти преподавать на курсах по мошенничеству. Ты бы озолотился! Авитааль молча стояла, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к прохладной, шершавой кирпичной стене. Она с легким презрением наблюдала, как Сильнейший маг современности аннигилирует углеводы со скоростью промышленного шредера. Сатору покончил с первым блинчиком за рекордные сорок секунд, тщательно облизнул длинные пальцы, собирая остатки крема, и нетерпеливо потянулся в пакет за вторым. Но внезапно его рука замерла прямо над шуршащей бумагой. Шестерёнки в его гениальной голове, получив ударную, лошадиную дозу чистой глюкозы, снова начали со скрипом вращаться. Он медленно повернулся к Авитааль. Розовые звезды на его носу окончательно съехали набекрень, придавая ему вид озадаченного, немного слабоумного фламинго. — Слушай-ка, актер погорелого театра драмы и комедии, — Годжо прищурил свои невероятные глаза, и в его голосе прорезались нотки подозрительного, почти холодного академического интереса. — Я тут подумал на сытый желудок. Амнезия амнезией, память может стереться, но есть вещи, которые подделать или забыть просто невозможно физически. Базовая мышечная память, например. — К чему ты клонишь, Сатору? У тебя от резкого переизбытка сахара в крови начались спонтанные философские диспуты с самим собой? — лениво и безучастно отозвалась Авитааль, не меняя позы. — К тому, что произошло там, в очереди, с теми глупыми девчонками, — Годжо сделал уверенный шаг ближе, нагло вторгаясь в её личное пространство и нависая сверху. — Тот жест. Когда ты так уверенно притянул меня к себе за талию. Это было… пугающе натурально. Уверенно. Так, словно ты делал это движение тысячу раз в своей жизни. Ты положил руку мне на бок с такой отработанной собственнической хваткой, что даже я на одну жалкую секунду поверил, что мы с тобой только что взяли совместную ипотеку под низкий процент и завели золотистого ретривера по имени Чиз. Откуда такие специфические навыки, Сато-кун? А ну признавайся, у тебя до потери памяти на Тайване остался тайный гарем из разбитых девичьих сердец? Авитааль медленно, с тяжелым, полным вселенской усталости вздохом человека, которому каждый день приходится с нуля объяснять прописную азбуку упрямому доктору наук, поднесла два пальца к переносице. Она чуть приспустила черные очки Сатору. Поверх дорогой темной оправы на Годжо в упор уставились льдистые, холодные, немигающие глаза хищника, обведенные алой, болезненной каймой лопнувших капилляров. В этом тяжелом взгляде было столько концентрированного, убийственного скепсиса, что им можно было мгновенно замораживать кипящую воду. Закатывание глаз вышло поистине эпическим, достойным отдельной награды — казалось, зрачки совершили полный оборот вокруг своей оси, заглянув в черепную коробку. — Оставь меня, пожалуйста, вне своих бурных пубертатных фантазий, Сатору, — сухим, безжизненным, лишенным малейших эмоций тоном произнесла она, возвращая очки на законное место. — Никакой тайны, никаких мифических гаремов, и уж тем более никакой сопливой романтики. Всё гениальное простое. — Что? — искренне не понял Годжо, хлопнув накрашенными тушью ресницами, словно ребенок, которому не объяснили фокус. — Мы с тобой абсолютно одинакового роста. Метр девяносто, если быть точным. У нас с тобой абсолютно идентичная, долговязая, специфическая комплекция, — Авитааль брезгливо ткнула пальцем в сторону его талии, затянутой в дешевый серый хлопок. — Положить руку тебе на бок в той ситуации — это было всё равно что положить руку на собственный бок. Ничего сложного, Сатору. Просто ты — это физически я, только с худшей, вычурной укладкой, абсолютно невыносимым, взбалмошным характером ребенка и перманентным, не поддающимся лечению словесным недержанием. Годжо застыл с приоткрытым ртом, судорожно переваривая эту железную, бездушную, лишенную всякого пиетета и романтики логику. Его длинная рука, всё еще тянущаяся в пакет за вторым блинчиком, бессильно, как плеть, опустилась вдоль тела. — Ты… ты только что сравнил меня, Годжо Сатору, с самим собой, но при этом назвал меня худшей версией?! Меня?! — Ешь свой заслуженный блинчик, Сатору, пока он не остыл, — философски и примирительно посоветовала Авитааль, отталкиваясь от кирпичной стены и неспешно направляясь к выходу из переулка, навстречу солнцу. — Врачи говорят, что быстрый сахар отлично успокаивает расшатанные нервы. А они тебе сегодня еще понадобятся, когда ты будешь чинить мою дверь.

***

Возвращение в Токийский столичный техникум магии в ту субботу прошло на удивление гладко. Барьер Тенгена привычно мазнул по чувствительным рецепторам Авитааль статическим, чуть покалывающим электричеством, но сквозь плотные, темные линзы позаимствованных (или, вернее сказать, нагло реквизированных) очков Сатору это ощущение донеслось лишь слабым, отдаленным эхом. Мир, наконец-то, обрел приемлемую громкость и комфортную, приглушенную яркость. Идиллия была близка к абсолюту. Сразу по прибытии в общежитие Годжо, сжимая в одной руке пакет с вожделенными лимитированными блинчиками, был безжалостно, пинком отправлен в каморку завхоза за инструментами. Авитааль же, не снимая темных очков, в которых она чувствовала себя как в персональном, пуленепробиваемом танке, приготовилась наслаждаться зрелищем. Лежать и спать, как она планировала изначально, резко расхотелось — пропускать такой исторический момент было бы преступлением против собственного чувства прекрасного. Спустя пятнадцать минут коридор третьего этажа огласился тяжелым вздохом и звоном металла. Годжо Сатору явился на место преступления. На нем всё еще висел тот самый безразмерный, депрессивный серый балахон, а на носу, словно издевательство над концепцией стиля как таковой, гордо сверкали кислотно-розовые звезды со стразами. В руках он с брезгливостью потомственного аристократа, которому подсунули дохлую крысу, сжимал видавший виды желтый пластиковый ящик с инструментами. — Я всё ещё считаю, что это нарушение Женевской конвенции о правах Сильнейших, — мрачно возвестил он, со звоном швырнув ящик на пол рядом с выбитой дверью. — Мои руки предназначены для того, чтобы сносить здания, складывать печати и, возможно, снимать сливки с десертов. А не для того, чтобы крутить ржавые шурупы! — Твои руки созданы для того, чтобы нести ответственность за последствия работы твоих же ног, Сатору, — невозмутимо парировала Авитааль. Она не стала присаживаться. Вооружившись кружкой свежезаваренного чая, она встала прямо над душой Сильнейшего, скрестив руки на груди и приняв классическую, каноничную позу прораба на советской стройке, которому недоплатили премию. Годжо театрально закатил глаза, видимые даже сквозь розовый пластик, опустился на корточки и с тяжелым вздохом открыл ящик. И вот тут началось самое интересное. В мире магов существовал один неоспоримый, раздражающий факт, о котором знал каждый, кто хоть раз имел дело с наследником клана Годжо. Сатору был раздражающе, патологически, феноменально талантлив. Во всем. За что бы он ни брался — от боевых искусств до оригами — он достигал совершенства. Эта абсолютная одаренность была причиной, по которой у него никогда не было нормальных хобби. Ему было банально скучно. Поэтому сейчас, вооружившись обычным, совершенно немагическим молотком и крестовой отверткой, Годжо Сатору демонстрировал чудеса столярного искусства. Он не ковырялся. Он не срывал резьбу. Его длинные, изящные пальцы с хирургической точностью подхватили новые петли, выданные обалдевшим завхозом. Пара выверенных, быстрых ударов молотком, чтобы забить деревянные чопики в разбитые отверстия в косяке — и ни один удар не прошел мимо. Отвертка в его руках вращалась с пугающей скоростью роторного двигателя. — Чуть левее, — монотонно, с садистским удовольствием скомандовала Авитааль, делая глоток чая. — У тебя завал по горизонтали на два миллиметра. СНиПы нарушаем, работник? Я не приму такую халтуру. Дверь будет скрипеть и нарушать мою тонкую душевную организацию. — Никакого завала нет! У меня идеальный глазомер! — возмущенно огрызнулся Годжо, не оборачиваясь, но послушно подгоняя петлю на микроскопическую долю миллиметра. Он сдул упавшую на лицо белую прядь. — Слушай, Сато, сними уже мои очки. У меня от этих розовых пластиковых уродцев уже начинается мигрень и расфокусировка зрения! Я чувствую себя так, словно смотрю на мир через дешевый леденец! Мы вернулись в общагу, тут тихо. Отдавай. — И не подумаю, — Авитааль комфортно прислонилась плечом к стене, глядя на него сквозь непроницаемо-черные, дорогие стекла, за которыми её глаза довольно сощурились. — Я утром ясно очертил временные рамки. Твои очки пробудут со мной до тех пор, пока ко мне не вернется память. — Да это же значит «навсегда»! — взвыл Сатору, яростно вкручивая очередной саморез с такой скоростью, что от трения запахло паленым деревом. — У тебя же ретроградная амнезия! Все говорят, она может вообще никогда не пройти! — Вот видишь. Смирение — это первый шаг к просветлению, Сатору, — философски заметила она. — К тому же, ты сам вчера в электричке имел неосторожность заявить: «Знаешь, тебе идут мои очки. Можешь оставить пока себе». Я всего лишь поймал Сильнейшего на слове. Договор есть договор. — Я сказал, что арендная плата будет грабительской! — Годжо ткнул в её сторону отверткой, словно шпагой. — Я выставлю тебе такой счет, что ты будешь расплачиваться своими почками! И почками своих будущих внуков! — Запиши это в тетрадочку своих несбыточных фантазий, сразу после главы «Моя гетеросексуальность пострадала в Харадзюку», — Авитааль отпила еще чая. — Крути ровнее. Ты отвлекся, нижняя петля сейчас пойдет вкривь. Сатору проскрежетал зубами что-то неразборчивое, но невероятно экспрессивное, и с остервенением вернулся к косяку. Несмотря на его явное нежелание заниматься физическим трудом, дверь, подгоняемая его феноменальной координацией, медленно, но верно возвращалась на свое законное место, вставая в пазы идеально ровно. Запаска, высунувший любопытный нос из-под кровати, с интересом наблюдал за тем, как большое белое существо, которое обычно пахнет сахаром и опасностью, сейчас потеет и стучит молотком, подчиняясь приказам его хозяйки. Именно в этот момент напряженной столярной работы, когда Годжо, зажав пару запасных саморезов в зубах, насаживал тяжелое деревянное полотно двери на петли, на лестничной клетке раздались тяжелые, размеренные шаги. Яга Масамичи возвращался из Киото. Он был измотан. Многочасовые споры с консервативными старейшинами, духота в поездах и хронический недосып сделали его лицо похожим на гранитный утес, по которому только что прошлась песчаная буря. Он мечтал только об одном: дойти до своего кабинета, заварить крепкий чай, сесть в кресло и в тишине сшить пару проклятых плюшевых медведей, чтобы успокоить нервы. Он поднялся на третий этаж, свернул в коридор общежития и... замер. Его мозг, привыкший к самым нестандартным магическим аномалиям, на секунду отказался обрабатывать визуальную информацию, поступающую с сетчатки. Посреди коридора, у выбитой — снова — двери в комнату третьекурсников, на корточках сидел парень. На парне был надет растянутый, выцветший серый мешок, отдаленно напоминающий толстовку. На голове парня красовалась нахлобученная по самые брови бейсболка. А на носу... На носу этого существа вызывающе, агрессивно сверкали в свете коридорных ламп гигантские розовые пластиковые звезды со стразами. И это существо, вооружившись молотком и крестовой отверткой, с ювелирной точностью и сосредоточенным сопением врезало дверные петли. А над существом, скрестив руки на груди и держа кружку с чаем, возвышался «Сато Такаши». На лице которого, в свою очередь, идеально и невозмутимо сидели фирменные, дорогие, сделанные на заказ темные очки Годжо Сатору. — ...Чуть меньше усилия на нижний саморез, ты сейчас сорвешь шляпку, — менторским тоном вещал «Сато», постукивая пальцем по кружке. — Я не сорву шляпку! Я чувствую сопротивление материала на атомарном уровне, заткнись и не мешай мастеру! — огрызнулось существо в розовых звездах голосом, который Яга Масамичи, к своему глубочайшему ужасу, узнал бы из тысячи. Яга моргнул. Снял свои собственные солнцезащитные очки. Протер глаза тяжелой, мозолистой ладонью. Надел очки обратно. Галлюцинация не исчезла. Только что он увидел, как наследник одного из Трех Великих Кланов, носитель Бесконечности и Шести Глаз, надежда всего магического мира, в костюме спившегося городского сумасшедшего занимается мелким бытовым ремонтом под чутким руководством амнезийного студента. — Что... — голос Яги, обычно рокочущий и властный, сейчас прозвучал хрипло и жалко, словно он забыл, как разговаривать. — Какого черта здесь происходит? Годжо вздрогнул, выронив саморез изо рта, и резко повернул голову. Розовые стразы на его лице радостно и издевательски блеснули в сторону директора. ​— Опа, сенсей! Вернулись! — Сатору, ничуть не смутившись своего абсурдного вида, радостно помахал ему отверткой. — Ну как там поездочка к киотским маразматикам? Ещё не рассыпались в пыль от старости? Авитааль неспешно повернулась к Яге, слегка приподняв чашку в приветственном жесте. За темными стеклами её лица не было видно, но вся её фигура излучала абсолютное, железобетонное спокойствие. — Добрый день, сенсей, — вежливо произнесла она. — Мы тут проводим практические занятия по трудовому воспитанию и управлению гневом. Как видите, Годжо-кун демонстрирует блестящие задатки в столярном деле. Возможно, мы нашли его истинное призвание. Яга перевел взгляд с Авитааль на Годжо, затем на разбитый дверной косяк, затем снова на Годжо в розовых очках. Его массивная челюсть медленно сжалась. Жила на его шее начала угрожающе пульсировать. — Сатору, — угрожающе, почти ласково произнес Яга. В этом тоне было больше опасности, чем в рычании проклятия особого ранга. — Почему на тебе надет этот... мешок? И почему ты выглядишь как аниматор с дешевого детского утренника? И самое главное... — он ткнул пальцем в лицо Авитааль. — Почему Сато носит твои очки, за которые ты в прошлом месяце чуть не оторвал голову курьеру, когда он задержал доставку на полчаса?! Сатору сглотнул. Он медленно поднялся с корточек, отряхивая серые коленки. ​— Ну! — Годжо нервно дернулся, но тут же попытался врубить обаяние, что в розовых детских очках выглядело как минимум странно. — Это вообще не моя идея! У нас тут... полевые испытания. Практика по скрытности! Пытаемся понять, как затеряться среди обычных серых масс и не отсвечивать своей гениальностью. Эксперимент, прикиньте! — Он проспорил, — безжалостно, перебив его на полуслове, сдала его Авитааль, делая глоток чая. — Сегодня утром он имел неосторожность попытаться продемонстрировать мне свое превосходство, споткнулся об собственное эго, не рассчитал силу и вынес дверь вместе с петлями лбом. В качестве воспитательной меры я заставил его чинить её вручную. — А очки?! — Яга указал на лицо Авитааль, всё еще отказываясь верить в реальность происходящего. — А очки — это контрибуция, — Авитааль поправила темную оправу на переносице с таким видом, словно носила их всю жизнь. — И моральная компенсация за моральный ущерб, нанесенный моей нервной системе в процессе общения с ним. Годжо-кун сам сказал, что я могу оставить их себе. Не так ли, Сатору? Годжо из-под белой медицинской маски (которую он так и не снял) издал звук, похожий на сдавленный писк раненой чайки. Он посмотрел на Ягу, ища поддержки, но встретил лишь взгляд, полный глубочайшего, экзистенциального разочарования. Яга Масамичи постоял в тишине еще секунд десять. Он глубоко вдохнул. Медленно, шумно выдохнул, массируя пальцами переносицу. В его глазах читалась мольба о том, чтобы это был просто дурной сон после тяжелой дороги. — Знаете что? — наконец произнес Яга, разворачиваясь на пятках. — Я ничего не видел. Меня здесь не было. Я всё еще в Киото. Сатору, если до вечера дверь не будет стоять идеально ровно, ты будешь чинить всю мебель на этаже первокурсников. До конца семестра. Руками. — Но сенсей! — возмутился Годжо ему вслед. — Я же Сильнейший! Это унизительно! — Сильнейший столяр, Годжо! — рявкнул Яга, не оборачиваясь, и его тяжелые шаги затихли на лестнице. В коридоре повисла тишина. Авитааль невозмутимо допила чай и посмотрела на остолбеневшего Сатору сквозь его же собственные, безумно дорогие черные линзы. — Ну что, Сильнейший столяр, — в её голосе зазвучала откровенная насмешка. — Перекур окончен. Бери отвертку. У тебя еще верхняя петля не затянута, а Яга-сенсей слов на ветер не бросает. Сатору Годжо, человек, способный стереть с лица земли небольшую армию одним взмахом руки, обреченно застонал. Он поправил съехавшие розовые стразы на носу, взял крестовую отвертку и покорно, как раб на галерах, снова опустился на корточки перед дверью. — Я тебя ненавижу, Сато, — буркнул он, яростно вкручивая шуруп. — Ты худшее, что случалось с моей репутацией со времен моего рождения. — Взаимно, Сатору, — милостиво отозвалась Авитааль, с удовольствием глядя, как идеально ровно, с филигранной точностью гения, садится на место деревянное полотно. — Крути давай, солнце. Мне еще нужно успеть поспать. У меня, знаешь ли, законный выходной.