Между Формой и Пустотой

Все, что ты скажешь, может вернуться и укусить тебя за задницу. Кристен Стюарт

Эйфория от украденного у водителя сэндвича с тунцом имела один существенный недостаток — она была до обидного короткой. Как только последний кусок хлеба исчез, а майонез перестал смягчать горечь проклятого осадка на языке, реальность обрушилась на Авитааль тяжелой, пульсирующей болью в левом плече. Адреналин боя окончательно выветрился, уступив место тупой физиологии. Ткань форменной куртки неприятно прилипла к коже, скованная подсохшей коркой. — Так, гастрономическая пауза окончена, — Утахимэ смяла фольгу от сэндвича и метким броском отправила её в урну у забора. Затем она повернулась к Авитааль, и её взгляд мгновенно утратил расслабленность, снова став цепким и профессиональным. Девушка шагнула ближе, бесцеремонно указывая на прорванный рукав. — Снимай куртку, Сато. — Утахимэ, я, конечно, польщен такой прямолинейностью, но мы на парковке, а в машине сидит Накамура-сан, — Авитааль попыталась изобразить смущение, крепче прижимая здоровую руку к груди. — К тому же, у меня там ничего интересного. Пара ребер, бледная кожа и полное отсутствие мышечного рельефа, которым так гордится Годжо. — Не паясничай. Я должна осмотреть рану до того, как мы сядем в машину. Проклятые ранения имеют свойство гноиться прямо на глазах, если в них осталась чужая энергия, — отрезала Утахимэ, протягивая руку. — Накамура-сан! Аптечку, живо! Водитель, всё ещё пребывающий в легком шоке от того, что его обед был безжалостно реквизирован, суетливо закивал, нырнул в салон и выудил оттуда стандартный белый чемоданчик с красным крестом. Авитааль мысленно выругалась. Она слишком расслабилась. Проблема была не в самой ране — царапина от проклятого скальпеля для её драконьей регенерации была сродни комариному укусу, ткани уже начали фантомно чесаться, стягиваясь изнутри. Проблема заключалась в крови. Драконья кровь в состоянии покоя, когда метаболизм замедлен, а каналы забиты, — как сейчас, — была густой, тяжелой и пугающе темной — цвета переспелой, почти черной вишни. Для любого медика или опытного шамана такой цвет венозного застоя при неглубоком артериальном порезе стал бы красным флагом размером с Токийскую башню. «Думай, — приказала она себе, послушно, но нарочито медленно стягивая куртку с правого плеча, оттягивая время. — Физиология. Гемоглобин. Сатурация. Мне нужен кислород. Много кислорода и бешеная циркуляция». Пока Утахимэ открывала аптечку, доставая оттуда спирт, Авитааль закрыла глаза и мысленно, с жестокостью надсмотрщика, пнула собственные легкие и зеркальное сердце. Давай. Работай. Она незаметно сделала резкий, глубокий вдох животом, заставляя диафрагму толкнуть воздух в самые нижние отделы легких, а затем еще один. И еще. Сердце, получив безжалостный мысленный приказ, послушно сорвалось в галоп, разгоняя пульс до ста сорока ударов в минуту. Локальная тахикардия. Кровь толчками ударила в виски. Насыщенная кислородом, она устремилась по сосудам к месту ранения, вымывая густую тьму ярким, классическим человеческим багрянцем. — Бинты у меня есть, — чуть сдавленно, из-за сбитого дыхания, произнесла Авитааль. Она свободной рукой потянулась к своему рюкзаку, лежащему на капоте, и достала из бокового кармана моток белоснежной марли — щедрый подарок Сёко. — Спирт бери свой. Утахимэ подошла ближе и аккуратно оттянула пропитанную ткань рубашки, обнажая плечо. Она нахмурилась. Вокруг самого пореза действительно запеклась пугающе темная, почти смолянистая корка первичной крови, которая успела вытечь до того, как Авитааль «переключила» регистр. — Сато... — голос Утахимэ дрогнул. Она поднесла фонарик ближе. — Почему кровь такая темная? Это выглядит как обширный некроз. — Скальпель, — не моргнув глазом, выдохнула Авитааль, скривившись так, словно ей только что всадили нож в печень. Она говорила отрывисто, имитируя боль. — Тварь... Оно же было соткано из гноя и больничной безнадеги. Когда лезвие чиркнуло, я почувствовал, как меня словно током ударило. Его энергия сработала как коагулянт. Кровь свернулась прямо в ране, потемнела от омертвения тканей... Эта дрянь буквально выжгла мне капилляры. Утахимэ побледнела, но тут же взяла себя в руки. Оправдание звучало до тошноты логично для проклятия медицинского толка. — Потерпи, — жестко сказала она, щедро откупоривая бутылек со спиртом. — Нужно вымыть этот осадок, пока заражение не пошло по венам. Будет больно. — Я уже смирился с тем, что страдание — это базовый тариф в этом техникуме, — философски заметила Авитааль, вцепляясь здоровой рукой в край автомобильного капота. Утахимэ прижала к ране обильно смоченный спиртом ватный тампон. Спирт впился в открытые ткани тысячей раскаленных иголок. Авитааль зашипела сквозь стиснутые зубы — на этот раз абсолютно искренне. Местная медицина была грубой, но действенной. Утахимэ жесткими, выверенными движениями стерла пугающую черную корку. Из очищенного разреза тут же выступили новые капли. На этот раз — благодаря форсированному сердцебиению и гипервентиляции — кровь была идеального, ярко-алого цвета, сочащаяся свежестью и высоким содержанием кислорода. Утахимэ облегченно выдохнула, увидев нормальный артериальный цвет. — Слава богу, — пробормотала она, промокая свежую кровь. — Поток чистый. Яд не пошел дальше. Твой организм быстро изолировал заражение. У тебя сильный иммунитет, Сато. — Я пью витаминки и стараюсь не нервничать, — прохрипела Авитааль, чувствуя, как голова слегка кружится от переизбытка кислорода в мозгу. — Можем мы уже замотать это? У меня такое чувство, что на запах спирта сейчас сбегутся местные маргиналы. — Местных маргиналов мы уже порубили на салат в подвале, — хмыкнула Утахимэ, разматывая бинт, который Авитааль так предусмотрительно выудила из своего рюкзака. Марля, пахнущая стерильностью и аптекой Сёко, казалась сейчас самым прекрасным материалом на земле. — Но заматывать нужно туго. Иначе до Токио ты весь салон кровью зальешь, а Накамура-сан потом выставит нам счёт за химчистку. Утахимэ действовала профессионально, без лишних сантиментов. Она сделала несколько плотных витков вокруг плеча, стягивая края раны. Авитааль стоически терпела, хотя форсированный пульс давал о себе знать: в ушах стоял ровный гул, а перед глазами слегка плыло от переизбытка кислорода за такой короткий промежуток времени, который её истинной природе в таком количестве был просто не нужен. Драконий метаболизм, насильно переведенный в режим «панической человеческой гипервентиляции», требовал немедленного возвращения к энергосберегающей летаргии. — Затяни еще чуть-чуть, Утахимэ. Чтобы я точно перестал чувствовать левую руку до самого локтя, — проворчал «Сато», наблюдая, как на белой ткани проступает крошечное, но абсолютно нормальное, ярко-алое пятнышко. Алиби было закреплено. — Не ной. Я не Иэйри, Обратной Техникой не владею. Радуйся, что я вообще умею оказывать первую помощь, а не просто прижигаю раны зажигалкой, — Утахимэ завязала аккуратный узел и закрепила конец бинта жестким медицинским пластырем из чемоданчика. Затем она отступила на шаг, критически оглядывая свою работу. — Жить будешь. Надевай куртку. Только левый рукав не натягивай, набрось на плечо. Авитааль послушно накинула испорченную куртку формы, поморщившись для порядка, когда грубая ткань коснулась свежей повязки. Внутри же она медленно, с безграничным наслаждением отпустила мысленные «вожжи». Сердце, получив команду «вольно», тут же сбросило обороты. Сто сорок ударов... сто... восемьдесят... шестьдесят. На большее Авитааль не рискнула опускать, чтобы её не заподозрили в чем-то инородном. Дыхание выровнялось, став редким и едва заметным. Сердцебиение медленно, нехотя начало возвращаться к привычному для дракона «спящему» ритму, пульс выровнялся, а искусственный румянец на щеках снова сменился аристократичной, болезненной бледностью Сато Такаши. Кризис миновал. — Накамура-сан! — Утахимэ захлопнула аптечку и сунула её в руки бледному водителю, который всё это время старался не смотреть на кровь. — Трогаемся. Климат-контроль на максимум. И гоните так, будто за нами гонится сам Двуликий. Я хочу оказаться в душе общежития раньше, чем этот адреналин окончательно меня покинет. — Д-да, Иори-сан! Сию минуту! — Накамура поспешно захлопнул багажник и бросился за руль. Салон черного седана встретил их запахом дорогого пластика и слабыми, фантомными остатками аромата того самого тунцового сэндвича, который спас Авитааль рассудок. Как только двери захлопнулись, отрезая их от промозглой сырости и тяжелой ауры «Зеленых Холмов», обессиленная Утахимэ рухнула на заднее сиденье и откинула голову на подголовник, мгновенно прикрыв глаза. Авитааль устроилась рядом, вытянув длинные ноги и осторожно пристроив забинтованное плечо. Мотор утробно заурчал, машина плавно тронулась с места, увозя их прочь от проклятого санатория. За окном мелькали серые, костлявые силуэты деревьев, быстро растворяющиеся в густом тумане Сайтамы. Первые минут десять они ехали в абсолютной, звенящей тишине, нарушаемой лишь шуршанием шин по мокрому асфальту. Напряжение боя окончательно отпускало, оставляя после себя сосущую пустоту и свинцовую тяжесть в мышцах. — Знаешь, Сато... — голос Утахимэ прозвучал тихо, почти сонно. Она так и не открыла глаз. — Яга-сенсей был прав. У тебя инстинкты выживания работают лучше, чем у половины магов первого ранга. Ты не паникуешь. Ты думаешь. — Я просто очень не люблю умирать, Утахимэ. Врачи говорят, это крайне вредно для здоровья, — лениво отозвалась Авитааль, поворачивая голову к окну. — Это хорошее качество. Сохрани его, — девушка слабо, почти незаметно усмехнулась. — Как приедем, сдадим тебя Сёко. Пусть проверит, не занесла ли та тварь в кровь какую-нибудь долгоиграющую инфекцию. А потом, как я и обещала... Ужин. — Только не онигири, — пробормотала Авитааль. — Никаких онигири. И никакого Годжо поблизости. Обещаю. — Тогда это звучит как лучший план на вечер в истории всего Токийского колледжа, — Авитааль позволила себе легкую, совершенно искреннюю полуулыбку, погружаясь в контролируемую дремоту.

***

Обратный путь прошел в блаженной, полусонной тишине, прерываемой лишь мерным шуршанием шин и тихим бормотанием радио. Утахимэ, вымотанная боем и выбросом адреналина, отрубилась почти сразу, как только машина выехала на трассу, уронив голову на грудь. Авитааль же просто прикрыла глаза, анализируя прошедший день и прислушиваясь к тому, как медленно, но верно фантомно чешется плечо — регенерация работала безотказно, игнорируя жалкие потуги человеческих бинтов. Ей придется постараться, чтобы к осмотру у Сёко рана всё еще выглядела как рана, а не как легкая царапина недельной давности. Когда черный седан наконец пересек барьер Токийского техникума, солнце уже начало клониться к закату, окрашивая деревянные пагоды и черепичные крыши в густые, медовые тона. Воздух здесь был чистым, напоенным ароматом хвои и спокойствия. Накамура высадил их у главного входа в жилой корпус, отвесил торопливый поклон, бормоча что-то про отчеты, и спешно ретировался. Утахимэ с тяжелым вздохом закинула сумку на здоровое плечо, потирая затекшую шею. — Ну, вот мы и дома. Сначала в лазарет, потом... — Кого я вижу! Неужели доблестный экспедиционный корпус вернулся с поля сражения? Голос, прозвучавший со стороны каменной лестницы, был полон такой концентрированной, паточной издевки, что у нормального человека немедленно свело бы скулы. Авитааль медленно повернула голову. На верхней ступеньке, прислонившись спиной к деревянной колонне галереи, стоял Годжо Сатору, собственной персоной. Выглядел он, надо признать, уже не так жалко, как в злополучную пятницу, но отголоски кулинарного нокаута всё ещё читались в его облике: в руке он демонстративно сжимал розовую картонную упаковку клубничного молока, а голос звучал чуть более хрипло, чем обычно, словно он сорвал его на рок-концерте. Темные очки были сдвинуты на самый кончик носа, открывая пронзительный, насмешливый взгляд бескрайне-синих глаз. — Я уж думал, вас там местная плесень сожрала, — Сатору лениво оттолкнулся от колонны и вразвалочку начал спускаться к ним, потягивая молоко через трубочку. Его взгляд сканировал их с головы до ног, цепляясь за грязь на хакама Утахимэ, за её порезанный рукав и, наконец, за бледное, измученное лицо Авитааль и пятно крови, проступившее сквозь темную ткань куртки. Ухмылка на его лице стала шире, обнажая белые зубы. — Ой-ой-ой. Какие мы помятые. Что, Утахимэ, первый ранг оказался не по зубам без нормального напарника? Пришлось тащить на себе этот балласт? — он кивнул в сторону Авитааль. — Выглядите так, будто вами пол вытирали. Сла-а-абые! — Заткнись, Годжо! — Утахимэ мгновенно вспыхнула, как спичка. Вся её усталость испарилась, уступив место чистой, первобытной ярости. Она сделала шаг вперед, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты даже понятия не имеешь, с чем мы там столкнулись! Если бы не Сато... — О да, конечно, если бы не «Спящая красавица», всё было бы намного лучше, — картинно закатил глаза Сатору, перебивая её. — Героическое стояние в сторонке и падения в обморок — это, несомненно, ценнейший вклад в общее дело. Идите зализывайте раны, детишки. Яга там уже заждался отчета о том, как вы героически превозмогали собственную никчемность. Он громко, с вызывающим хлюпаньем втянул остатки молока через трубочку, скомкал картонку в кулаке и, небрежно перебросив её через плечо точным попаданием в урну метров за десять, развернулся, чтобы уйти. В каждом его шаге, в развороте плеч сквозило непомерное, раздутое эго уязвленного подростка, который пришел исключительно для того, чтобы самоутвердиться за счет чужого потрепанного вида и отомстить за свое унижение в столовой. Утахимэ зарычала сквозь сжатые зубы, её рука дернулась к пустой рукояти на поясе — катана осталась в сумке, и это было единственным, что спасло Годжо от немедленного расчленения. Но Авитааль не смотрела на Утахимэ. Она смотрела в спину удаляющемуся Сатору. Её драконье восприятие, обычно фильтрующее фоновый шум человеческих эмоций, сейчас зацепилось за некий диссонанс. Шесть Глаз могли видеть многое, но аура самого Сатору читалась Авитааль как открытая книга, написанная слишком яркими чернилами. Сквозь колючую, агрессивную корку надменности, сквозь ядовитый сарказм и подростковую браваду, она вдруг увидела то, что не соответствовало ни его словам, ни его поведению. Всплеск. Едва заметное, тщательно скрываемое, но совершенно отчетливое пятно тревоги в спектре его энергетики. Когда он спускался по лестнице, его аура на долю секунды дрогнула — это был фокус, цепкая, почти лихорадочная проверка: оба ли живы? все ли конечности на месте? насколько глубоки раны? Его язвительная речь о "плесени" была не просто шуткой — он, великий и ужасный Годжо Сатору, который плевать хотел на субординацию и правила, торчал у входа в общежитие не просто так. Он их ждал. Он, этот невыносимый белобрысый придурок с комплексом бога, банально беспокоился. И, убедившись, что они вернулись на своих двоих, тут же нацепил привычную маску абсолютного ублюдка, чтобы никто, не дай бог, не заподозрил его в наличии человеческих чувств. Авитааль моргнула, чувствуя, как внутри неё что-то сдвигается. Странное, колючее чувство. Смесь раздражения и... Понимания? «Не может быть, — мысленно фыркнула она, отгоняя эту мысль, как назойливую муху. — Этот белый пудель и эмпатия — вещи несовместимые. Скорее всего, он просто боялся, что если мы сдохнем, ему придется самому писать отчеты за Ягу. Или что некому будет его травить. Да, точно. Это просто эгоизм». Она тряхнула головой, сбрасывая с себя наваждение. В конце концов, искать глубину в луже — занятие неблагодарное. — Утахимэ, не трать нервные клетки. Они тебе еще пригодятся для отчета перед Ягой, — лениво, с привычной насмешливой хрипотцой в голосе протянула Авитааль, преграждая однокурснице путь здоровой рукой. — Если ты сейчас кинешься на него с кулаками, он решит, что это прелюдия. Утахимэ остановилась, тяжело дыша, и с недоумением посмотрела на Сато. — Остынь, — Авитааль криво усмехнулась, повысив голос так, чтобы её слова гарантированно долетели до ушей всё еще маячившего в отдалении Годжо. — Не пробивай ему эго, Утахимэ. Физика неумолима: если проткнуть оболочку, внутри которой находится вакуум и непомерное количество горячего воздуха, взрывная волна пафоса снесет Токио быстрее, чем любое проклятие особого ранга. Я не готов брать на себя ответственность за архитектурные разрушения столицы в свой первый рабочий день. Спина Годжо на мгновение напряглась, шаг сбился, но он не обернулся, лишь махнув рукой в небрежном, презрительном жесте, и скрылся за поворотом галереи. Утахимэ шумно, с присвистом выдохнула через нос, пытаясь успокоить колотящееся от гнева сердце. — Клянусь всеми богами, — прошипела она, — когда-нибудь я найду проклятие, которое питается исключительно идиотами, и запру Сатору с ним в одной тесной комнате. — Бедное проклятие. Оно же умрет от тяжелейшего несварения в первые три секунды, — философски вздохнула Авитааль, потирая здоровой рукой переносицу. — Идем к Сёко, Утахимэ. А потом, если мне не изменяет память, ты обещала мне нормальный ужин. И я намерен стрясти с тебя не меньше трех огромных порций жареного мяса в качестве компенсации за то, что мне пришлось выслушивать стендап этого белобрысого недоразумения. — Боги, Сато. У тебя язык острее, чем моя катана, — она покачала головой, медленно переключив своё внимание с белобрысой катастрофы на Авитааль, подхватывая сумку поудобнее. — Молись, чтобы Сёко не была занята вскрытием, иначе зашивать она тебя будет без наркоза, чисто из солидарности с этим идиотом. — Без наркоза — это мой любимый коктейль, — отозвалась Авитааль, шагая следом. — Заодно расскажу ей, как мы с тобой выбивали грант на ремонт лифта у Минздрава с помощью ненормативной лексики и синтоизма. Уверен, она оценит. Утахимэ фыркнула, и её губы, несмотря на усталость, наконец тронула легкая, искренняя улыбка. — Пойдем уже, — выдохнула она, направляясь к зданиям. — И я всё ещё должна тебе нормальный ужин, герой.

***

Иэйри Сёко встретила их так, словно они прервали её глубокую медитацию на тщетность сущего, что заключалось в созерцании бесконечно вечного в серую стену. Она сидела на кушетке, болтая ногами, и меланхолично листала какой-то медицинский журнал. В воздухе привычно висел стойкий аромат ментола и антисептика. — О, живые, — констатировала Сёко, не вынимая незажженную сигарету изо рта. Взгляд её темных глаз скользнул по порванной одежде Авитааль и пятнам грязи на Утахимэ. — И даже почти целые. Что на этот раз? Внеплановая экскурсия в ад или просто споткнулись о Годжо в коридоре? — Хуже. Заброшенный санаторий в Сайтаме, — выдохнула Утахимэ, падая на свободный стул. — Подлатай его, Сёко. Царапина от проклятого скальпеля. Я промыла и перевязала, но лучше перебдеть. — Раздевайся, герой. Утахимэ, ты тоже выглядишь так, будто тебя прожевали и выплюнули, но начнем с кровоточащего. Осмотр прошел в почти стерильной тишине. Сёко профессионально срезала бинты Утахимэ, цокнула языком при виде пореза и приложила к ране ладонь, окутанную мягким свечением Обратной Проклятой Техники. Авитааль пришлось приложить поистине титанические усилия, чтобы подавить инстинктивное желание отшатнуться от чужеродной магии — для её драконьей сути эта «целительная» энергия ощущалась как попытка заклеить царапину на феррари дешевым скотчем. Но внешне она лишь тихо выдохнула, изображая человеческое облегчение. — Поток чистый, заражения нет. Жить будешь, — вынесла вердикт Иэйри, убирая руку. Кожа на плече стянулась, оставив лишь бледный розовый рубец. — Утахимэ постаралась на славу с первичной обработкой. — Спасибо, доктор Иэйри, — невозмутимо отозвалась Авитааль, натягивая куртку обратно на здоровое плечо. — Чтобы я без вас делал. Сёко хмыкнула и отвернулась к шкафчику, порылась в нем пару секунд, а затем резко развернулась и с громким, смачным шлепком прилепила что-то прямо на лоб Авитааль. Хлоп. Авитааль замерла, скосив глаза к переносице. Прямо по центру её лба красовался ярко-розовый детский пластырь с нарисованными на нем мультяшными кроликами. — Это еще зачем? — поинтересовалась она, сдерживая желание оторвать эту прелесть вместе с кожей. — От сглаза, — абсолютно серьезно ответила Сёко, возвращаясь к своему журналу. — И за вредность. Ты слишком хорошо выглядишь для человека, который только что вернулся с миссии первого ранга, когда остальные тут истекают кровью и потом. Это оскорбляет мои эстетические чувства вечно уставшего медика. Носи с гордостью, Сато. Считай это боевой наградой. Утахимэ тихо прыснула в кулак, поднимаясь со стула. — Ладно, герой с кроликами на лбу. Ты свободен, — она похлопала Авитааль по здоровому плечу. — Иди в общежитие, прими душ и переоденься. От тебя разит подвалом, страхом и дешевым майонезом. А я пойду к Яге-сенсею, сдам отчет о том, как мы героически разнесли потолок в государственном учреждении. Встречаемся через час у ворот, ужин в силе. — Договорились. Постарайся не убить Ягу подробностями, — кивнула Авитааль и, попрощавшись с Сёко, вышла из лазарета. Ночной воздух техникума был прохладным и чистым. Авитааль шла по мощеным дорожкам к общежитию, наслаждаясь тишиной и тем, что ей больше не нужно контролировать каждый удар сердца. Розовый пластырь на лбу она принципиально не стала снимать — в конце концов, это был отличный элемент маскировки. Кто заподозрит в древнем драконе парня с мультяшными кроликами на лице? Коридоры жилого корпуса были пустынны. Авитааль поднялась на свой этаж, предвкушая горячий душ и возможность смыть с себя липкие остатки чужой энергетики. Она свернула за угол и подошла к двери комнаты. И замерла. Прямо на полу, аккуратно прислоненная к деревянному косяку её двери, стояла маленькая баночка. Темное, толстое стекло. Металлическая крышка. Никаких этикеток, никаких рецептов от Сёко, никаких опознавательных знаков вообще. Просто неопознанный стеклянный объект. Авитааль медленно присела на корточки, её глаза сузились. В этом месте ничего не появлялось просто так. Она не стала касаться баночки руками, помня лекции о проклятых предметах. Вместо этого она чуть наклонилась и втянула носом воздух. Драконье обоняние, способное различить каплю крови в океане или след магии вековой давности, сработало безотказно. От баночки пахло не ядом. Не проклятием. От неё пахло медицинским воском, экстрактом целебных трав и... Озоном. Резким, свежим запахом грозы. И приторной, до зубовного скрежета сладкой ноткой карамели, которая въедается в одежду, если ты проводишь слишком много времени в кондитерских. Этот запах Авитааль уже успела выучить наизусть, хотя предпочла бы забыть. Запах Годжо Сатору. Авитааль замерла, вертя баночку в пальцах. Мазь. Целебная мазь, оставленная тайком, без свидетелей, под дверью человека, которого он еще полчаса назад прилюдно мешал с грязью на лестнице. «Ах ты ж...» — мысленно протянула она, и в её груди снова шевельнулось то самое странное, колючее чувство, которое она испытала, заметив его тревогу. Он играл на публику. Оскорблял, язвил, строил из себя недосягаемого, высокомерного придурка, потому что этого от него ждали. Потому что так было проще. Но стоило зрителям исчезнуть, как этот «придурок» притащился к её двери, чтобы подкинуть лекарство, о котором никто никогда не должен был узнать. Авитааль хмыкнула, выпрямляясь. Она всегда называла его про себя «белым пуделем» — за громкий лай, кудрявую шевелюру и желание всегда быть в центре внимания. Но пудели просты и предсказуемы. Они лают, когда им страшно, и виляют хвостом, когда хотят есть. Этот же тип был другим. Гадить в тапки на глазах у всех, а потом незаметно приносить убитую мышь в знак признательности... Гордо задирать нос, но при этом тайком проверять, не сдох ли хозяин... — Пудель — это слишком просто, — прошептала она в пустой коридор, подбрасывая баночку на ладони и ловя её. — Кот. Самовлюбленный, невыносимый, блохастый белый кот, который гуляет сам по себе, но почему-то упорно трется о ноги. Да, «кот» подходило Годжо Сатору гораздо больше. Она толкнула дверь своей комнаты, переступая порог. Навстречу ей с недовольным урчанием выкатился Запаска, требуя внимания. — Подъем, мохнатый, — скомандовала она, бросая испорченную куртку в корзину для белья. — У нас впереди ужин за чужой счет, а значит, нужно выглядеть так, чтобы в нас влезло как можно больше.