Между Формой и Пустотой

«Надежда — это худшее из зол, ибо она лишь продлевает мучения».

Фридрих Ницше

***

— Сато, — голос Утахимэ прозвучал приглушенно, словно через слой мокрой ваты. Она шла впереди, держа фонарь так крепко, что костяшки пальцев побелели, превратившись в маленькие мраморные шарики под тонкой кожей. — Если мы встретим что-то, у чего больше конечностей, чем положено природой... Не геройствуй. Твоя задача — щит. Моя — атака. Понял? — Предельно, — отозвалась Авитааль, старательно перешагивая через особо подозрительную лужу, в которой плавал одинокий, разбухший от сырости больничный тапочек. Субстанция под ногами хлюпала с чавкающим звуком, напоминая овсянку, которую кто-то забыл на плите лет на двадцать. — Я — стена. Ты — меч. Я стою и красиво боюсь, ты — рубишь и красиво побеждаешь. Разделение труда по Марксу. Идеальный симбиоз пролетариата и интеллигенции. — Не паясничай, — огрызнулась Утахимэ, но в её голосе слышалось явное облегчение. Болтовня напарника, пусть и несуразная, якорила её в реальности, не давая раствориться в давящей, кислотной атмосфере проклятого места. — И следи за тылом. У меня плохое предчувствие. — У меня тоже, — пробормотала Авитааль себе под нос, сканируя пространство своим зрением, которое видело сквозь слои штукатурки пульсирующие вены здания. — У меня предчувствие, что мы идем прямо в желудок, и у этого желудка гастрит в терминальной стадии. Коридор, казалось, действительно дышал. Это было не метафорическое сравнение из дешевого романа ужасов в мягкой обложке, а вполне конкретный физиологический факт. Стены, покрытые облупившейся масляной краской цвета скисших сливок и застарелой желчи, медленно сжимались и разжимались в такт далекому, низкочастотному гулу. Звук этот напоминал работу исполинского, ржавого аппарата искусственного дыхания, который давно следовало бы отключить из милосердия, но кто-то продолжал закачивать воздух в труп. Пахло йодом, старым линолеумом и той специфической, сладковатой ноткой гниения, которая бывает только в вазе с цветами, забытыми на прикроватной тумбочке покойника на месяц. Они шли уже минут двадцать. Или час. В таких местах время теряло свою линейность, сворачиваясь в петлю Мёбиуса. Коридоры санатория «Зеленые Холмы» извивались, как кишечник больного зверя. Повороты вели в никуда, лестницы обрывались в пустоту, а двери, на которых висели таблички «Процедурная» или «Сестринская», открывались в глухие кирпичные кладки. — Тупик, — констатировала Утахимэ, останавливаясь перед очередным завалом из старой мебели и каталок. — Опять. Мы ходим кругами. Я узнаю эту кучу мусора. Вон тот стул без ножки... Я видела его десять минут назад. Она с досадой пнула кусок штукатурки. Тот отлетел, ударился о стену и рассыпался пылью. — Это не круг, Утахимэ, — поправила Авитааль, подходя ближе и светя фонариком на завал. — Это спираль. Мы спускаемся. — Спускаемся? Мы на втором этаже. — Посмотри на пол. Утахимэ опустила луч света вниз. Пол имел едва заметный, но ощутимый уклон. Градусов пять, не больше, но если идти долго, то ощущение горизонта смазывается. — Здание закручивает нас внутрь, как воронка в ванной, — пояснила Авитааль, проводя пальцем по стене. На подушечке осталась влажная, липкая слизь. — Барьер искажает геометрию. Мы думаем, что идем прямо, а на самом деле скользим вниз, в подвал. Туда, где давление выше. — Отлично, — выдохнула Утахимэ, поправляя выбившуюся прядь волос. — Просто замечательно. Значит, нам нужно идти против уклона? — Нет. Нам нужно туда, куда оно нас тащит. Проклятие не будет прятаться на чердаке, если оно питается отчаянием. Отчаяние тяжелое, оно оседает на дне. Утахимэ поежилась, передернув плечами. — Ты иногда говоришь жуткие вещи, Сато. С таким лицом, будто читаешь инструкцию к микроволновке. — Это защитная реакция психики, — не моргнув глазом, соврала Авитааль. — Врачи говорят, я сублимирую страх в цинизм, сарказм и шутки. Альтернатива — истерика, но я забыл, как правильно кричать, чтобы это звучало убедительно. — Ладно, философ. Куда дальше? Через эту кучу? Авитааль подошла к завалу. Стулья, столы, ржавые стойки капельниц — всё это было свалено в баррикаду, словно кто-то отчаянно пытался отгородиться от того, что шло с другой стороны. — Нет, — она покачала головой. — Баррикаду строили изнутри. Значит, там было безопасно. Нам нужно в обход. Ищи лифт. — Лифт? В обесточенном здании? — Утахимэ посмотрела на неё как на идиотку. — Сато, ты хочешь застрять в металлической коробке посреди проклятой зоны? Это же классика жанра «как умереть глупо и быстро». — Лифты в таких местах — это артерии, — парировала Авитааль. — Даже если кабина не едет, шахта остается. Это вертикальный тоннель, пронизывающий всё «тело» здания. Самый быстрый путь вниз. К тому же... — она повела носом. — ...оттуда тянет сквозняком. И медикаментами. Они нашли лифт через два поворота. — Лифт, — повторила Утахимэ с таким скепсисом, что им можно было бы резать стекло. — Ты серьезно предлагаешь нам залезть в шахту лифта в здании, которое держится на честном слове и проклятой слизи? — Я предлагаю кратчайший путь к цели, Утахимэ, — Авитааль подошла к дверям лифта, покрытым слоем ржавчины, напоминающим струпья. Она провела пальцем по щели. — Смотри. Воздух втягивается внутрь. Там тяга. Значит, шахта ведет в подвал, и там есть пространство. Она уперлась пальцами в створки. — Помоги мне. Мои мышцы сегодня в режиме «выходной», а твои, я вижу, в тонусе. Утахимэ вздохнула — звук получился влажным и тяжелым в спертом воздухе, — но встала рядом. — Если мы упадем и разобьемся, я буду преследовать тебя в виде мстительного духа, Сато. И поверь, я буду хуже Годжо. Я буду петь тебе колыбельные по ночам фальшивым голосом. — Жестоко, — оценила Авитааль, напрягая спину. — Но справедливо. На счет три. Раз... Два... Три! Они налегли на двери. Металл заскрежетал, сопротивляясь, словно старый сустав, но поддался. Створки разъехались с противным визгом, открывая черный, как глотка бездны, зев шахты. Из темноты пахнуло холодом и сыростью. Луч фонаря Утахимэ выхватил тросы, свисающие вниз, как лианы в джунглях, и кабину, застрявшую где-то внизу, этажом ниже подвала — если такое вообще возможно. — Тросы выглядят... Надежными? — неуверенно спросила Авитааль, посветив на толстый, маслянистый канат. — Они выглядят так, будто их сплели из паутины и надежд самоубийц, — отрезала Утахимэ. — Мы не полезем по тросам. Мы прыгнем. — Прыгнем? — Авитааль изобразила испуг, отшатнувшись. — Туда? В темноту? Утахимэ, я, конечно, доверяю твоему опыту, но моя гравитация работает стандартно — сверху вниз с ускорением свободного падения. А внизу, судя по звуку, не перина, а бетон и арматура. — Я усилю нас проклятой энергией при приземлении. Амортизация. Это база, Сато. Тебя этому учили? — Теоретически — да. Практически — я один раз спрыгнул с табуретки и подвернул ногу. Утахимэ закатила глаза, но взяла её за предплечье. Хватка у неё была жесткой, профессиональной. — Держись за меня. Концентрируй энергию в стопах. Не думай, просто делай. И не ори. Проклятия любят, когда жертва орет — это как звонок к обеду. — Буду молчать, как рыба об лёд. Они шагнули в пустоту. Полет длился секунды три, но для Авитааль, чье восприятие работало в ускоренном режиме, это была вечность. Она чувствовала, как ветер свистит в ушах, как желудок подпрыгивает к горлу. Её тело рефлекторно хотело сгруппироваться, извернуться кошкой, но она заставила себя быть «мешком». Утахимэ среагировала четко. За метр до крыши застрявшей кабины она выпустила импульс энергии, создав воздушную подушку. Удар. Авитааль пошатнулась, «случайно» хватаясь за плечо напарницы, чтобы не упасть, хотя могла бы приземлиться на одну ногу и даже не расплескать чай, будь он у неё в руках. — Живой? — выдохнула Утахимэ, отпуская его. — Относительно, — просипела Авитааль, ощупывая себя. — Кажется, душа осталась на втором этаже, но тело здесь. Спасибо за доставку, авиалинии «Утахимэ-Эйр». Они стояли на крыше кабины. Люк внутрь был открыт, словно приглашая. — Вниз, — скомандовала Утахимэ, спрыгивая в люк. Авитааль последовала за ней. Кабина лифта оказалась просторным грузовым подъемником, чьи лучшие дни остались где-то в эпохе раннего Сёва. Стены были обшиты мягкими, но теперь потрескавшимися и гниющими панелями — как в палатах для буйных пациентов, которым уже не поможет галоперидол. На полу валялась каталка, перевернутая вверх ржавыми колесами, словно дохлый железный жук. — Добро пожаловать на минус первый этаж, — прошептала Авитааль, вгоняя найденный на крыше кабины лом между створками. Металл скрипнул, сопротивляясь. — Отдел возврата некачественного товара, жалоб на мироздание и потерянных душ. Уважаемые пассажиры, просьба приготовить билетики, полисы ОМС и завещания. Двери поддались с противным, визгливым скрежетом, напоминающим крик ржавой чайки, которой наступили на горло. Перед ними открылся непроглядно-черный зев подвала. Если наверху, в жилых корпусах, санаторий «Зеленые Холмы» выглядел просто заброшенным, гнилым и забытым богом местом, то здесь реальность окончательно сдалась, подняла лапки кверху и ушла в глубокий, беспросветный запой. Это была территория, где физика работала по остаточному принципу. Стены коридора не были бетонными. Точнее, они когда-то ими были, но теперь их покрывала густая, влажно пульсирующая сеть из черной и багровой плесени. Эта субстанция складывалась в узор, подозрительно напоминающий капиллярную сетку освежеванного великана. Время от времени по этим «венам» пробегали бледные фосфоресцирующие искры. Пол был устлан сплошным ковром из бумаг — тысячи медицинских карт, пожелтевших рецептов, кардиограмм с прямыми линиями и рентгеновских снимков, хрустящих под ногами, как сухая листва в лесу самоубийц. Воздух здесь был тяжелым, почти осязаемым. Он имел желтоватый оттенок и пах не просто многолетней старостью и тленом. Он пах резкой хлоркой, смешанной с ароматом плавящейся изоляции и чем-то удушливо, тошнотворно сладким. — Мята? — Утахимэ изящно поморщилась, прикрывая нос рукавом своего хаори. — Почему в эпицентре проклятой аномалии так отчетливо несет дешевым зубным порошком? — Потому что это запах агрессивной стерильности, которой пытаются замаскировать запущенную гангрену, — тихо отозвалась Авитааль, спрыгивая на шуршащий пол. Приземление немедленно отозвалось в её внутренних каналах резкой, тянущей вспышкой. Местная атмосфера давила на её драконью суть, как многотонный атмосферный столб. Проклятая энергия санатория, вязкая и зловонная, пыталась проникнуть под кожу, как масляная пленка на поверхности грязной лужи. Каналы внутри Авитааль немедленно вздыбились, словно шерсть на разозленной кошке. «Эй, хозяйка! — фантомно заорала её собственная суть. — Ты куда нас притащила?! Мы отказываемся фильтровать эту помойку! Это нарушение всех экологических норм!» — Терпите, — пробормотала Авитааль себе под нос, подавляя тошноту. — Утахимэ, смотри под ноги. Эти бумаги... Они не просто тут рассыпаны ради дизайна интерьера. Утахимэ послушно опустила луч тактического фонаря вниз. На одном из листов, полусгнившем от сырости, чернила расплылись, но всё ещё можно было разобрать безжалостный диагноз: «Неоперабелен. Выписка. Отправлен умирать домой». На другом: «В квоте на госпитализацию отказано». На третьем, поперек детского рисунка котенка: «Время констатации летального исхода: 03:15». — Это кладбище надежд, — констатировала Утахимэ. Её голос мгновенно утратил ту мягкость, что сквозила в разговорах в общежитии, и стал жестким, командирским. Это был голос без пяти минут мага первого ранга. Она извлекла катану из ножен — не тренировочную деревяшку, а вполне боевую сталь, и клинок тускло, хищно блеснул в блуждающем свете. — Сато, держись за мной. Если стены начнут кровоточить, из потолка польется гной или из пола полезут руки — не трать дыхание на крик, а сразу ставь барьер. — Я буду орать исключительно шепотом, чтобы не нарушать строгий санитарный режим, — торжественно пообещала Авитааль. Внутри неё закипала холодная, кристальная ярость. Ей не было страшно, но ей не нравилось это место. Оно было... Жалким. Оно не было проявлением первобытной стихии или красивого разрушения. Оно паразитировало на человеческой слабости, на отчаянии тех, кто сидел в очередях, сжимая в потеющих ладонях номерки, надеясь на чудо, которого в списках Минздрава не значилось. Они двинулись вперед, вглубь коридора, который, казалось, растягивался в пространстве. Двери по бокам были распахнуты настежь, открывая виды на пустые палаты. Там в темноте покоились ржавые панцирные сетки кроватей с остатками матрасов, напоминающих выпотрошенные трупы. Но самое жуткое крылось не в гниющих вещах. Тени. Тени на стенах жили своей, автономной жизнью. Когда луч фонаря Утахимэ скользил по облупленной краске, тени от кроватей, капельниц и тумбочек неестественно вытягивались. Они отрывались от своих объектов, превращаясь в силуэты скрюченных от боли фигур. Эти фантомы беззвучно разевали рты в крике и тянули истощенные, длинные руки к проходящим девушкам(даже если гипотетически), моля об уколе морфина или хотя бы о стакане воды. Авитааль чувствовала, как коридор медленно, но верно превращается в декорации паршивого хоррора. Сайлент Хилл на минималках, где вместо пирамидоголового монстра за тобой гоняется завхоз с требованием сдать бахилы. — Не смотри на них в упор, — бросила Утахимэ через плечо, не сбавляя шага. — Это остаточные эманации. Фантомы отчаяния. Они не могут причинить физический вред, если ты не дашь им энергию своего страха для материализации. — Я не боюсь, Утахимэ, — спокойно ответила Авитааль, и это была чистая правда. — Мне просто противно. Здесь грязно. Духовно грязно. Как будто кто-то высморкался прямо в ноосферу. Слушай, а если мы принесем Яге-сенсею справку, что Проклятие было на больничном, нам дадут премию автоматом? — Сосредоточься, Сато. Внезапно узкий коридор резко расширился, переходя в подобие просторного зала ожидания. В самом центре, словно алтарь в проклятом храме, стоял сестринский пост — круглая стеклянная будка. Внутри, тускло подсвеченная снизу зеленоватым светом, сидела фигура. Это был манекен. Старый, пожелтевший медицинский манекен для отработки сердечно-легочной реанимации. У него не было нижней половины туловища, только грудная клетка и пластиковая голова с вечно открытым, беззубым ртом. На лысой голове криво сидела измазанная чем-то бурым шапочка медсестры. — Жутко, — профессионально оценила Авитааль. — Но не смертельно. Оценка за дизайн: четыре из десяти. Слишком банально. В этот самый момент пластиковая шея манекена издала сухой, трескучий щелчок. Голова дернулась и медленно, рывками, повернулась в их сторону. Из открытого рта куклы донесся звук — искаженный, шипящий, словно записанный на зажеванную кассетную пленку женский голос: — Доктор примет вас... Никогда... Ожидайте... Ожидайте... Ваша очередь... Вечность... Не забудьте... Оплатить... Квитанцию... Утахимэ едва заметно вздрогнула, рука крепче сжала рукоять катаны, но шага она не замедлила. — Игнорируй. Это просто "эхо". Проклятие чувствует нашу энергию и пытается вывести из равновесия. Оно знает, что мы здесь. — Оно не играет с нами, Утахимэ, — Авитааль остановилась, шумно втягивая воздух носом. Вкус пространства резко изменился. Горечь растолченных таблеток стала невыносимой, оседая на языке плотным химическим налетом. Тяга, исходящая из глубины подвала, усилилась до такой степени, что начала тянуть за саму ауру. Она указала длинным пальцем в дальний конец зала. Там, где должна была находиться сплошная несущая стена, возвышались массивные двустворчатые двери, щедро обитые облезлым дерматином. Над ними, заливая пол кровавыми бликами, горело тусклое, мигающее табло с надписью: «ГЛАВНЫЙ ВРАЧ. ПРИЕМ ПО ЛИЧНЫМ ВОПРОСАМ». Из-под щели под дверями медленно, пузырясь, вытекала черная слизь. — Там, — резюмировала Авитааль. — Сердце этого очага. Или опухоль. Смотря с какой стороны скальпеля посмотреть. Утахимэ кивнула. Она глубоко вздохнула, собирая волю в кулак. Авитааль видела, как аура её однокурсницы уплотняется, сжимается, становясь колючей и острой, как бритва. — Сато. План до безобразия простой. Я захожу первой и принимаю агро на себя. Ты влетаешь следом — ровно через три секунды. Твоя задача — мгновенно поставить «Завесу» внутри комнаты, чтобы отрезать эту тварь от подпитки из коридоров здания. Потом действуем по ситуации. Если я крикну «беги» — ты не споришь, не геройствуешь, а разворачиваешься и бежишь. Понял? — Яга-сенсей популярно объяснил мне, что я должен быть твоим щитом, а не призовой беговой лошадью, — возразила Авитааль, морщась от внутреннего дискомфорта. Она попыталась проверить, как «течет» энергия в её каналах. Текла она паршиво. Со скрипом. Словно вместо крови по венам пустили крупный речной песок вперемешку со стекловатой. Внутренний дракон презрительно фыркал, отказываясь синхронизироваться с местной мерзостью. — Я останусь. Но предупреждаю сразу: если ты начнешь проигрывать, я не буду читать пафосных речей. Я просто начну кидаться в него мебелью. — Договорились, — уголки губ Утахимэ чуть дрогнули в подобии улыбки. Она подошла к дверям, занесла ногу и мощным фронтальным пинком вышибла створки. Дерматин жалобно лопнул, и двери распахнулись вовнутрь.

***

Они влетели в кабинет, как две пули в таз с застоявшимся малиновым желе. Воздух здесь был настолько плотным, что его приходилось буквально разрезать плечами. Кабинет главного врача не был похож на комнату. Это была пародия на операционную, где вместо ламп под потолком висели гроздья использованных капельниц, светящихся изнутри трупным фосфором. Стены были выложены пожелтевшим кафелем, который потел густой, маслянистой жидкостью. В центре, за массивным дубовым столом, который больше напоминал прозекторский камень, восседало Оно. Существо было огромным, бесформенным комом из белых халатов, марли и хирургических нитей. Вместо лица у него была гигантская марлевая маска, за которой пульсировало нечто багровое. Вместо рук — десятки тонких, блестящих скальпелей, растущих прямо из локтей. — Жалобы? — проскрежетал голос, похожий на звук ломающихся костей. — На что... Жалуемся? Смерть... Это единственный диагноз, который не требует пересмотра. — Сато, сейчас! — выкрикнула Утахимэ, срываясь с места. Авитааль вскинула руки. Внутри неё магические каналы тут же взбунтовались. Ощущение было такое, будто по венам пустили тертый кирпич, смешанный с уксусом. Энергия этого места — липкая, наполненная гноем и чужой безнадегой — сопротивлялась её приказу. — Из тьмы... черт, как там по уставу дальше... короче, падай уже, занавес! — рявкнула Авитааль вслух, плюнув на официальные протоколы и формулы Яги. Черная пелена рухнула с потолка, отсекая кабинет от остального санатория. В тот же миг Авитааль почувствовала, как по позвоночнику ударил разряд боли. Её каналы буквально матерились на неё на пяти языках сразу, три из которых вымерли ещё до нашей эры: «Что ты делаешь? Зачем мы перевариваем эту помойку?! Дай нам чистый эфир или сдохни!» Во рту появился явственный металлический вкус крови. — Терпите, родные, — прошипела она себе под нос, вытирая подбородок тыльной стороной ладони. — Мы в государственном бюджетном учреждении, здесь сервис всегда хромает. Тем временем Утахимэ уже была в самом центре бури. Клинок её катаны расцветал в полумраке алыми вспышками проклятой энергии. Она двигалась грациозно, перетекая из одной стойки в другую, но «Врач» был пугающе быстр для своей комплекции. Его руки-скальпели со свистом рассекали спертый воздух, оставляя на стенах и барьере Авитааль глубокие, дымящиеся борозды. — Пациент... не соблюдает... постельный режим! — взревело Проклятие. С оглушительным треском из-под его дубового стола вырвались сотни стальных нитей, похожих на стоматологические зонды. Они рванули к Утахимэ, пытаясь опутать её ноги и приковать к полу. — Щит! — Авитааль выбросила вперед ладонь, мгновенно выстраивая перед однокурсницей многослойную прозрачную плоскость. Нити с омерзительным лязгом ударились о барьер, высекли сноп искр и бессильно опали, извиваясь, как перерезанные черви. — Сато, спасибо! — крикнула Утахимэ, не теряя ни доли секунды. Она использовала барьер Авитааль как жесткий трамплин. Оттолкнувшись от него, девушка взлетела под самый потолок, запутавшись волосами в мерцающих капельницах, и обрушила на голову монстра тяжелый вертикальный удар. — Слушай, Утахимэ! — крикнула Авитааль, едва успевая увернуться от летящего в неё массивного металлического дырокола — проклятие явно решило, что раз хирургия не работает, в ход пойдет весь канцелярский арсенал. — Тебе не кажется, что у него слишком много лишнего веса для медработника? Может, сделаем ему принудительную липосакцию? — Сейчас совершенно не время для шуток! — Утахимэ приземлилась на одно колено, тяжело, со свистом дыша. Её белое хаори было глубоко распорото на левом плече, ткань стремительно пропитывалась красным. — Он регенерирует быстрее, чем я успеваю его рубить! Я наношу урон, а он просто... восстанавливается! — Утахимэ, это не регенерация! — рявкнула Авитааль, рыбкой прыгая за перевернутую рядом металлическую каталку, когда в то место, где она только что стояла, вонзился шквал хирургических игл. — Это проклятая бюрократия! Ты рубишь ему руку, а он просто заполняет форму на выдачу двух новых в трех экземплярах и заверяет у главврача! Она не шутила. Точнее, шутила, но лишь отчасти, пытаясь анализировать паттерны поведения врага. Проклятие, раздувшееся уже до размеров небольшого грузовика, действительно вело себя как самый злобный, неподкупный администратор районной поликлиники в глубинах преисподней. Всякий раз, когда Утахимэ, используя свою феноменальную скорость, пыталась сократить дистанцию и ударить в массивный корпус существа, монстр издавал пронзительный визг, до боли похожий на звук старой советской бормашины, и закрывал собой столешницу. Он подставлял под удар клинка свои конечности, лишь бы уберечь проклятую мебель, словно там лежал последний в мире талончик к бесплатному неврологу. — Не трогать! — ревело оно, брызгая кислотной слюной через прорехи в марле. Капли падали на линолеум, прожигая его с шипением. — Личное дело! Конфиденциальная информация! Только для служебного пользования персонала! Где ваша флюорография за этот год?! Выйдете вон из кабинета! Утахимэ, виртуозно проскользнув под широким рубящим ударом скальпеля, чиркнула катаной по желеобразному боку твари. Снова брызнули чернила. — Сато! — крикнула мечница, уходя изящным перекатом от ответного удара жгутом, который пробил кафель на стене. — Оно защищает стол! Ядро точно там! В нижнем ящике или прямо под массивной столешницей! Мне нужно окно ровно в две секунды, чтобы разнести этот антиквариат в щепки! Отвлеки его! Авитааль замерла. Её взгляд метался по кабинету. Стол? Логично. Слишком логично. Проклятия первого уровня, как говорила Утахимэ, обладают хитростью. Они учатся. Они знают, как мыслят люди. Люди ищут самое очевидное. Авитааль сделала глубокий вдох, втягивая носом спертый воздух операционной. Вкус. Ей нужен был вкус. Горечь. Вкус старых таблеток, просроченного наркоза и... страха. Но не от стола. Стол фонил лишь старой бумагой и пылью. Вкус шел сверху. Авитааль резко запрокинула голову. Под самым потолком, в центре паутины из проводов и трубок, висела старая, закопченная хирургическая лампа. Она не светила ровно. Она пульсировала. Грязно-желтый свет, мигающий в ритме аритмичного сердца. И этот ритм совпадал с пульсацией ауры монстра. — Утахимэ, стой! Это ловушка! — прохрипела Авитааль, хватаясь за саднящее солнечное сплетение. Внезапное озарение пронзило её сознание. — Не стол! Утахимэ, не смотри на мебель! Смотри выше! Вверх! Лампа! Это глаз! Он не прячет ядро, он отвлекает внимание! Утахимэ замерла на долю секунды, уже занеся клинок для удара по столу. Её глаза расширились от осознания. Проклятие, поняв, что его раскусили, взвыло с такой силой, что лопнули стекла в шкафах с инструментами, осыпав пол дождем осколков. Оно рванулось вперед, забыв про защиту стола, пытаясь перехватить мечницу гигантской, раздувшейся рукой-лапой, состоящей из спутанных капельниц и шприцев. — Утахимэ, вверх! — крикнула Авитааль, уже видя, как монстр открывает свою пасть-разрез, полную кривых игл. — Я сделаю лестницу! Она не стала тратить время на сложные формулы. Ей нужно было действовать грубо и быстро. Внутри её тела проклятая энергия, смешанная с болью от сопротивления каналов, сжалась в тугой комок. Авитааль ударила ладонями по воздуху перед собой, словно отталкивая невидимую стену. — Барьер! Ступень! С противным, скрежещущим звуком, похожим на треск льда, прямо перед носом Утахимэ возникла плоская, полупрозрачная плита синего света. Она висела в воздухе под углом, ведущим прямо к потолку. — Вторая! Еще одна плита появилась выше и левее. — Третья! Беги! Утахимэ не задавала вопросов. Она была профессионалом. Мгновенно перестроившись, она оттолкнулась от пола, взбежала по первой плите, как по трамплину, оттолкнулась от второй, перекувырнулась в воздухе и оказалась прямо под потолком, на уровне той самой пульсирующей, грязной лампы. Проклятие взревело, понимая, что его "сердце" сейчас будет уничтожено. Оно развернулось всем своим громоздким телом, пытаясь сбить девушку в полете. Из его спины вырвался пучок длинных, острых скальпелей, летящих веером. — Не так быстро, док! — прошипела Авитааль. Она знала, что не успеет поставить щит вокруг Утахимэ. Скальпели были слишком быстрыми. Ей нужно было перехватить удар на себя. Или перенаправить его. — Отражение! — выкрикнула она, выбрасывая вперед обе руки. Перед ней возникла не плоскость, а выгнутая сфера — та самая гексагональная структура, которой она удивила Ягу. Но сейчас она была кривой, нестабильной, дрожащей от напряжения. Скальпели врезались в сферу с пулеметным стуком. Барьер зазвенел, пошел трещинами, но выдержал. Рикошетом лезвия отлетели в стороны, вонзаясь в стены и мебель. Один из скальпелей прошел по касательной, задев плечо Авитааль, разрывая ткань куртки и оставляя длинный порез. — Черт... — выдохнула она сквозь зубы, чувствуя теплую кровь. Но это дало Утахимэ те самые драгоценные секунды. Мечница, зависшая в верхней точке прыжка, занесла катану. Её клинок засветился ярким, чистым светом, разгоняя больничный полумрак. — Техника очищения! — её голос был звонким, как колокольчик. — Разрез! Лезвие обрушилось на лампу. Стекло с жалобным звоном разлетелось в пыль. Внутри лампы, в самой сердцевине, действительно оказался огромный, налитый кровью глаз с вертикальным зрачком, который смотрел на них с бесконечной злобой. Катана вошла в зрачок по самую рукоять. ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ ВИЗГ. Звук был таким, что у Авитааль едва не лопнули барабанные перепонки. Проклятие забилось в конвульсиях, его тело начало распадаться на куски гниющей плоти и ржавого металла. Черная жижа хлынула из раны на потолке, заливая всё вокруг. — Получилось?! — выкрикнула Утахимэ, приземляясь на пол в красивом перекате, вся забрызганная черной кровью монстра. Авитааль сползла по стене, тяжело дыша. Её лицо было бледнее мела, а под глазами залегли тени, которые не могла скрыть даже "штукатурка". Руки дрожали мелкой, противной дрожью. — Сато! — Утахимэ подбежала к ней, хватая за плечи. — Ты как? Ты ранен? Ты бледный, как покойник! — Я... — Авитааль попыталась улыбнуться, но вышла гримаса боли. Солнечное сплетение горело огнем, словно туда залили расплавленный свинец. — Я просто... перенапрягся. Нервы. И... Аллергия. На врачей. Она попыталась встать, но ноги подкосились. — Тише, тише, герой, — Утахимэ подхватила её под руку, закидывая её руку себе на шею. — Обопрись на меня. Мы справились. Ты был крут. — Правда? — пробормотала Авитааль, позволяя себя тащить. — Значит, мне положен леденец? Или хотя бы выходной от физкультуры? Я ненавижу бегать, Утахимэ. Я хочу остаться здесь. В этой куче мусора. — Ага, размечтался. Яга тебя из-под земли достанет, — фыркнула Утахимэ, таща её к выходу. — Идем. Нам еще выбираться через шахту лифта. — Доктор, у меня стрельнуло в боку и, кажется, отвалилась совесть. Это лечится или сразу в морг? — прохрипела Авитааль, когда Утахимэ, кряхтя от натуги, втащила её тушку в коридор, который стремительно терял свои сюрреалистичные очертания, превращаясь обратно в обычный, заплесневелый подвал заброшки. Мир вокруг моргнул. Навязчивый гул прекратился, словно кто-то выдернул шнур питания из розетки. Стены перестали пульсировать, превратившись в мертвый бетон. Исчезла та давящая, липкая тяжесть, что висела в воздухе, уступив место банальной сырости и запаху пыли. Проклятие «Зеленых Холмов» было изгнано. Но вот последствия для организма «Сато Такаши» только начинали проявляться во всей красе. Авитааль чувствовала себя так, будто её пропустили через мясорубку, а потом попытались собрать обратно, используя вместо клея дешевый скотч и доброе слово. Её магические каналы, изнасилованные грубой, грязной энергией барьеров и экстренной «лестницей», теперь горели огнем, отдаваясь тупой, ноющей болью в солнечном сплетении и позвоночнике. Каждое движение отзывалось вспышкой перед глазами. Но хуже всего было дело с плечом. Скальпель проклятия, пущенный в последний момент агонии, прошел по касательной, но глубоко. Ткань куртки и рубашки пропиталась кровью, которая была подозрительно темнее для человека, но в полумраке подвала это, к счастью, было незаметно. — Сато, не отключайся! — голос Утахимэ звучал встревоженно, где-то над ухом. Она тащила его, закинув его здоровую руку себе на плечи, и, судя по сбитому дыханию, эта ноша была для неё не из легких. — Ты тяжелый, как мешок с цементом! Что ты ешь?! — Я ем... Печаль... И разочарование... — пробормотала Авитааль, пытаясь переставлять ноги на чистом энтузиазме, которые в тоже время казались ватными. — Оставь меня здесь, Утахимэ. Я стану частью интерьера. Буду пугать сталкеров. «Призрак ленивого студента». Звучит как городская легенда. — Сато, перестань! — фыркнула Утахимэ, рывком подтягивая его выше. — Яга меня убьет, если я вернусь одна. А потом воскресит и убьет снова за то, что я бросила напарника. Так что перебирай ногами, Сато! Нам еще лезть наверх. — Наверх? — Авитааль с ужасом посмотрела в сторону шахты лифта, которая маячила впереди черным провалом. — Через шахту? Утахимэ, имей совесть. Лифты созданы для того, чтобы ездить, а не чтобы по ним лазить, как обезьяны. Я протестую. Я требую эскалатор. Или хотя бы телепортацию. Где этот твой Годжо, когда он так нужен со своей Бесконечностью? — Годжо сейчас, вероятно, пьет молоко через трубочку и проклинает твоё имя, — мстительно напомнила Утахимэ, пинком распахивая двери шахты, которые они закрыли за собой, когда спускались. — Так что помощи ждать неоткуда. Только мы, тросы и твоя воля к жизни. — У меня нет воли к жизни, — простонала Авитааль, повисая на ней. — У меня есть только желание лечь и умереть. Желательно, на чем-то мягком. — Слушай, Сато, — Утахимэ остановилась, прислонив его к стене, чтобы перевести дух. Она посмотрела на него строго, но в её глазах, несмотря на усталость и грязь на лице, плясали бесята. — Если ты сейчас соберешься, залезешь наверх и дойдешь до машины, я открою тебе страшную тайну. — Какую? — вяло поинтересовалась Авитааль, сползая по стене. — Что Санта-Клауса не существует? Или что Яга на самом деле вяжет свои игрушки из шерсти непослушных студентов? — Лучше, — Утахимэ наклонилась к нему, заговорщицки понизив голос. — У Накамуры-сана в бардачке есть заначка. Сэндвичи. С ветчиной и сыром. И, кажется, даже с тунцом. Из той самой пекарни в Токио, где очереди занимают с пяти утра. Он думает, я не знаю, но я видела, как он их прятал. Если мы доберемся до машины первыми... Мы можем их конфисковать. Как трофей. Глаза Авитааль, до этого полуприкрытые и мутные от боли, вдруг распахнулись. В них мелькнул хищный блеск. Сэндвичи. Настоящая еда. Не рис, не рыба, не больничная баланда. Ветчина. Сыр. Хлеб, который пахнет хлебом, а не плесенью. Желудок «Сато Такаши», который до этого момента был в шоке от болевых ощущений, вдруг вспомнил, что он жив и голоден как волк. — С тунцом? — переспросила Авитааль, и её голос стал тверже. — И с майонезом, — добила Утахимэ. — И, возможно, там есть банка холодной газировки. Авитааль медленно, с кряхтением, но удивительно уверенно оттолкнулась от стены и встала. Её лицо всё еще было бледным, но в осанке появилась решимость человека, идущего на священную войну. — Ты умеешь мотивировать, женщина, — произнесла она с уважением. — Это запрещенный прием, но он работает. Веди. Я залезу на эту чертову гору, даже если мне придется грызть тросы зубами. Сэндвичи не должны достаться врагу. — Врагу? — удивилась Утахимэ, снова подставляя плечо. — Накамуре. Он просто водитель. Ему не нужно столько калорий. А мы герои. Нам нужнее. Подъем по шахте лифта стал отдельным видом пытки, который Авитааль занесла в свой личный черный список под названием «Никогда больше». Утахимэ, используя остатки своей проклятой энергии, буквально тащила их обоих вверх, прыгая по балкам и скобам, а Авитааль, стиснув зубы до скрипа, помогала себе здоровой рукой, стараясь не выть от боли в плече и каналах. Когда они наконец вывалились на первый этаж, грязные, потные, в паутине и слизи, Авитааль была готова целовать пыльный пол холла. — Свет... — прохрипела она, щурясь от лучей солнца, пробивающихся сквозь заколоченные окна. — Я вижу свет... Это рай? Там есть сэндвичи? — Это выход, идиот, — выдохнула Утахимэ, вытирая лицо рукавом. — Почти пришли. Еще сто метров до машины. Они вышли из здания санатория, пошатываясь, как два зомби после апокалипсиса. Воздух снаружи казался сладким и пьянящим после подвального смрада. Накамура-сан, который нервно курил у машины, увидев их, выронил сигарету изо рта. — Иори-сан! Сато-сан! — он бросился к ним, бледный как полотно. — Вы... Вы живы! Я уже хотел вызывать подкрепление! Связи не было полтора часа! Что с вами? Вы выглядите как... — Как победители, Накамура-сан, — перебила его Авитааль, отцепляясь от Утахимэ и опираясь на капот машины. — Мы выглядим как люди, которые только что спасли префектуру от ночного кошмара и заслужили награду. Она посмотрела на водителя тяжелым, немигающим взглядом. — Открой бардачок. Накамура моргнул. — Ч-что? — Бардачок, — повторила Авитааль, и в её голосе зазвенели нотки, от которых водителю захотелось встать по стойке смирно. — Я знаю, что они там. Сэндвичи. С тунцом. И газировка. Не пытайся отрицать. Мой нюх никогда меня не подводит. Я чую ветчину сквозь металл и пластик. Накамура попятился, нащупывая ключи. — А... Э... Да, конечно. Я... Я купил их для себя, но... Берите. Конечно. Вам нужнее. Вы же ранены! Сато-сан, у вас кровь! — Ерунда, — отмахнулась Авитааль, глядя, как Утахимэ с видом хищницы извлекает из недр машины заветный пакет с логотипом пекарни. — Это царапина. А вот голод — это серьезно. Они сели прямо на землю, прислонившись спинами к колесу машины. Утахимэ разорвала пакет, протягивая Авитааль половину добычи. Сэндвич был божественным. Мягкий хлеб, сочная ветчина, хрустящий салат. Авитааль ела молча, с закрытыми глазами, чувствуя, как с каждым укусом жизнь возвращается в измученное тело, а боль в каналах немного отступает, уступая место сытой лени. — Вкусно? — спросила Утахимэ с набитым ртом, слизывая майонез с пальца. — Это лучшее, что я ел в этой жизни, — честно призналась Авитааль. — После онигири Годжо это просто амброзия. Я готов простить этому миру всё. Даже лестницы. Утахимэ рассмеялась, запрокинув голову. Её смех был легким, звонким, освобожденным от напряжения боя. — Ты странный, Сато. Ты ноешь, жалуешься, выглядишь как умирающий лебедь, но... Ты надежный. Твои барьеры... Это было круто. Та лестница... Я бы не додумалась. Авитааль открыла глаза и посмотрела на неё. Взгляд Утахимэ был теплым, искренним. В нем не было ни капли той настороженности, с которой на неё смотрели другие. — Я просто хотел побыстрее закончить и поесть, — усмехнулась она. — Мотивация — великая сила. — Ну да, конечно, — фыркнула Утахимэ, толкая его плечом. — Доедай. И поехали. Сёко нас заштопает. А потом... Потом я угощу тебя нормальным ужином. Не из бардачка. — Ловлю на слове, семпай, ловлю на слове. Но чур, без лестниц. Только первый этаж. Авитааль откусила последний кусок сэндвича, глядя на санаторий «Зеленые Холмы», который теперь казался просто грудой старого бетона. Она справилась. Она не раскрыла себя. Она спасла напарницу. Она поела. И миссия была выполнена. День можно было считать удачным. — Накамура-сан! — крикнула она водителю, который всё еще топтался в стороне, боясь подойти. — Заводите мотор. Мы едем домой. И включите радио. Что-нибудь повеселее. Только не тайваньскую попсу, умоляю. Иначе я вернусь в подвал и останусь там жить.