Между Формой и Пустотой

«Иногда, чтобы удержать человека от падения в бездну, не нужно тянуть его за руку, надрывая собственные мышцы. Достаточно просто убедительно сказать, что дно этой пропасти усеяно ржавыми гвоздями и пахнет болотным илом».

Из невыписанных мемуаров одного очень прагматичного дракона.

Авитааль оккупировала самый дальний, заброшенный полигон на окраине территории Техникума, надежно скрытый за густой, непроницаемой полосой вековых криптомерий. Официально — чтобы «не мешать элите оттачивать смертоносные техники и не травмировать собственную слабую координацию». Неофициально — чтобы как можно дальше сбежать от Годжо Сатору и общей атмосферы прогрессирующего дурдома. Впрочем, в этом стремлении к изоляции она оказалась не одинока. Импровизированный лагерь беженцев от магического безумия пополнился младшим поколением. Нанами Кенто, с непроницаемым лицом человека, познавшего тщетность бытия уже к шестнадцати годам, целенаправленно и методично утащил сюда Ю Хайбару подальше от взрывов, дурацких шуток и летающих кусков бетона. Хайбара, в сущности, был совершенно не против: золотистый ретривер во плоти жизнерадостно жевал онигири, сидя по-турецки на выжженной траве, пока Нанами с идеально прямой спиной читал книгу по макроэкономике, ментально отгородившись от проклятого мира толстым, надежным слоем здравого смысла. Прятаться от Сатору, к слову, становилось всё проще по одной банальной, но от того не менее удручающей причине: он практически перестал появляться в Техникуме. Лето две тысячи шестого года безжалостно, словно в жерновах, перемололо их всех, но последствия оказались куда более прозаичными и изматывающими, чем предсказывали всевозможные пафосные пророчества. Магический мир не рухнул в одночасье, но кадровый голод, обнажившийся после инцидента с Сосудом Звездной Плазмы, встал в полный рост. Заданий стало катастрофически много, а свободных квалифицированных рук — критически мало. Годжо Сатору, осознавший свою абсолютную, подавляющую божественность и овладевший Обратной Проклятой Техникой, теперь брал миссии исключительно в одиночку. Фраза «Мы — Сильнейшие» тихо, без торжественных эпитафий и траурных маршей, умерла на залитом кровью асфальте у врат Гробниц Звезды. Сильнейшим стал только один. А некогда неразлучный дуэт затрещал по швам, оставляя Гето Сугуру — мага первого уровня, чьи идеалы треснули пополам — далеко позади, в грязной, приземленной человеческой реальности, наедине со вкусом блевотины, поглощенных проклятий и гнетущим одиночеством. Из-за этой острой, пульсирующей нехватки кадров план Авитааль отсидеться в пыльном архиве потерпел частичный крах. Яга Масамичи, скрепя сердце и раздраженно закрыв глаза на её «слабую координацию», начал ставить её в пару к Сугуру на миссии. Авитааль, на чье имя (Сато Такаши) буквально на днях легли свежеотпечатанные документы о присвоении второго ранга (хотя она об этом не просила совершенно), оказалась идеальным саппортом для измотанного заклинателя духов. «Годжо закрывает Особые ранги. Вы двое чистите всё остальное. Сато, твои барьеры — это щит, Гето — атакующий потенциал. Выживайте», — сухо, с мешками под глазами приказал без пяти минут директор, разделив их привычный тандем с Утахимэ, которая, чтобы доказать что-то кому-либо была уже полу первым рангом. Вдвоем сходить с ума было, как ни странно, определенно комфортнее. Они могли часами ехать в гудящей, душной электричке на задание, не произнося ни единого слова. Когда Гето, бледнея и покрываясь холодной испариной, с отвращением глотал свои черные, блестящие шары проклятий, давясь вкусом грязных тряпок, Авитааль просто молча, без лишних движений протягивала ему бутылку ледяной воды или терпкий мятный леденец, перебивающий тошноту. Никакой унизительной жалости в глазах. Никаких бессмысленных бесед о спасении души. Только холодное присутствие. Это негласное партнерство незаметно перетекло и в редкие часы отдыха на территории школы.

***

Августовский зной беспощадно, словно в доменной печи, плавил резиновую крошку беговой дорожки. Авитааль заканчивала свой показательный, мучительный тридцатый круг. Её легкие фальшиво, с выверенным театральным надрывом свистели, ноги намеренно заплетались, выписывая сложные кренделя, а спина сутулилась под тяжестью гравитации. Сделав последний, нарочито тяжелый шаг, она с глухим, болезненным стоном рухнула на выжженную солнцем траву у края полигона, прямо в спасительную тень массивного дуба. Нанами, оторвавшись от книги, бросил на неё короткий, подозрительно-оценивающий взгляд поверх страниц, но промолчал, вновь углубившись в графики. Авитааль тяжело дышала, раскинув руки в стороны, и смотрела в выцветшее, белесое от жары небо сквозь темные линзы своих трофейных очков. В метре от неё, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева, стоял Гето. Он пришел сюда минут сорок назад и всё это время просто неподвижно наблюдал за её бегом. Руки глубоко засунуты в карманы мешковатых штанов, черные волосы растрепаны и липнут к потному лбу, а взгляд устремлен куда-то сквозь раскаленное марево. В его ауре сегодня было особенно темно. Мысли, роящиеся в его голове, казалось, имели физический вес и давили на плечи, сгибая гордого второкурсника к самой земле. Сатору снова был где-то далеко, единолично и играючи стирая с лица земли очередную угрозу. А Сугуру... Сугуру гнил заживо в тени его абсолютного триумфа, поглощая чужую грязь. Тишина между ними была вязкой, как горячая смола. Нанами, безошибочно считав эту тяжелую, почти физически давящую ауру второкурсника, с тихим щелчком захлопнул книгу. Он решительно взял Хайбару за шкирку, прервав его восторженную тираду о преимуществах острой начинки в онигири, и с коротким, безупречно вежливым поклоном быстро эвакуировал сопротивляющегося первокурсника с полигона. Стоик Кенто благоразумно решил оставить старших наедине. — Сато-сан, — вдруг глухо, надтреснуто нарушил молчание Гето, когда шаги первокурсников стихли вдали. Его голос прозвучал так тихо, что едва не потерялся на фоне истеричного стрекотания цикад. Авитааль даже не повернула головы, лишь чуть скосила глаза в его сторону, продолжая методично, с расстановкой гонять раскаленный воздух в легкие. — Я слушаю тебя, Сугуру. Если ты хочешь предложить мне пробежать еще десять кругов для закрепления результата, я прямо сейчас поглощу тебя своим барьером и оставлю там без воды до самого декабря. Гето не улыбнулся её привычной язвительности. Он медленно опустил потухший взгляд на свои руки, покрытые свежими мелкими шрамами от их недавних совместных зачисток. Его бледное лицо исказилось в странной, почти болезненной гримасе глубокого, пробирающего до костей отвращения. — Скажи мне... — он сделал долгую паузу, словно слова застревали в горле, царапая гортань изнутри. — Что ты думаешь об обезьянах? Авитааль на секунду замерла. Её фальшивая, наигранная одышка сбилась с идеального ритма. Драконий мозг, привыкший смотреть на мир прямолинейно и без лишних иллюзий, мгновенно проанализировал вопрос.

«Обезьяны».

В контексте японского языка и иерархичного магического мира это слово могло нести массу скрытых, радикально опасных смыслов. Особенно учитывая общее, стремительно ухудшающееся депрессивное состояние Сугуру и его пугающее отчуждение от людей. К счастью для Сугуру, Авитааль была именно тем типом личности, которое предпочитало рубить сложные, запутанные психологические узлы самым тупым, прямым и ржавым мачете — ведь самое худшее, что может ожидать противник, это эффект неожиданности. Она не стала углубляться в его метафоры о не-магах и бремени магов. У неё перед глазами мгновенно, как по щелчку, всплыл только один конкретный, раздражающий примат. Она медленно приподнялась на локтях, сдвинув темные очки на кончик носа, и посмотрела на Сугуру тяжелым, предельно серьезным, не терпящим никаких возражений взглядом. — Сугуру, — произнесла она с глубокой, искренней убежденностью человека, выстрадавшего свою жизненную позицию. — Если ты сейчас прозрачно и витиевато намекаешь на Сатору, то я тебе давно, еще с момента того злополучного момента в Синдзюку, говорил: его нужно сдать в зоопарк. Гето откровенно опешил. Мысль, черная, липкая и ядовитая, которая только что формировалась в его уставшей голове, с оглушительным визгом тормозов разбилась о гранитную, непробиваемую серьезность третьекурсника. — Что?.. — только и смог выдавить он, растерянно моргнув, словно его окатили ледяной водой. — В зоопарк, — настойчиво, методично и с академической дотошностью повторила Авитааль, усаживаясь на траве поудобнее и скрещивая длинные ноги. — Желательно в Токийский Муниципальный, в отдельный вольер для гиперактивных, особо опасных приматов-альбиносов. И обязательно за пуленепробиваемое, усиленное стекло, чтобы он не мог кидаться в мирных посетителей эксклюзивными сладостями и своим непомерным, раздутым эго. Я готов лично, из своих скромных студенческих сбережений, оплачивать его содержание бананами и клубничным молоком, лишь бы он перестал телепортироваться мне на голову с криками, пока я пытаюсь читать в тишине. Над пыльным, залитым безжалостным зноем полигоном повисла оглушительная тишина. Гето смотрел на Авитааль, которая с абсолютно каменным, серьезным лицом на полном серьезе обсуждала идею передачи Сильнейшего мага современности на баланс муниципального зоологического сада, будто у неё резко выросла вторая голова. И внезапно, сквозь густую, непроглядную пелену мрака в голове Сугуру, пробился яркий, ослепительный луч кристального, абсолютного абсурда. Темная, зарождающаяся философия о никчемности простых людей, которую он взращивал в себе днями, как ядовитый гриб, просто не выдержала лобового столкновения с этой прямолинейной драконьей логикой. Уголки губ Гето дрогнули. Сначала он издал тихий, сдавленный, фыркающий звук, отчаянно пытаясь сохранить лицо. Затем его плечи начали мелко, предательски трястись. И через секунду Сугуру Гето — маг первого уровня, который только что балансировал на самом краю идеологической пропасти — откинул голову назад и рассмеялся. Это был не тот легкий, беззаботный, искрящийся смех, которым он смеялся до смерти Аманай Рико и до того, как Сатору ушел в стратосферу божественности. И даже не тот, которым он смеялся над облитым соком Сатору. Это был смех хриплый, рваный, немного истеричный, граничащий с нервным срывом, но в нем впервые за долгое, невыносимое время была настоящая, живая искра, а не мертвая, сосущая пустота. Он смеялся так, что ему пришлось согнуться пополам и упереться ладонями в колени, хватая ртом раскаленный воздух. — Зоопарк... — сквозь выступившие слезы выдавил Сугуру. — Сато-сан... Боги... Пуленепробиваемое стекло... Он же разнесет им весь вольер в первый же день, требуя лимитированное парфе и жалуясь на плохой сервис! — Значит, мы просто вычтем стоимость восстановления вольера из бездонного бюджета его клана, — невозмутимо, с деловой хваткой финансиста парировала Авитааль, внутренне удовлетворенно отметив, что аура второкурсника впервые за последние недели перестала фонить удушливым запахом гниющей петли. — Как опекун и лучший друг, ты должен составить опись его имущества перед передачей в муниципальную собственность. Займись этим на досуге, это отлично отвлекает от мрачных мыслей и тренирует мелкую моторику. Сугуру, всё еще тихо, судорожно посмеиваясь и вытирая выступившую в уголке глаза влагу тыльной стороной ладони, медленно сполз по шершавому стволу дуба вниз и сел на траву рядом с ней. Тяжелая, свинцовая плита на его плечах никуда не исчезла навсегда, но прямо сейчас, в этот конкретный, растянутый во времени момент, она стала чуть легче. — Сато-сан, — Гето посмотрел на неё, и в его темных, усталых глазах появилась призрачная, слабая тень былой теплоты. — Вы абсолютно невыносимый, циничный и пугающе прямолинейный человек. — Я знаю, Сугуру. Это мой главный и неоспоримый талант, — Авитааль поправила темные очки, возвращая их на переносицу, и с наигранным, старческим стоном вытянула ноющие ноги. — А теперь, если ты закончил свои глубокие философские изыскания о высших приматах, будь добр, сходи к автомату у корпуса и купи мне ледяной кофе. У меня, знаешь ли, фальшивые судороги в икрах от этого бессмысленного бега, и я не намерен вставать с этой травы до самого ужина. Сугуру лишь покачал головой, всё еще слабо улыбаясь. Отряхивая широкие штаны от пыли, он бросил на неё еще один, последний взгляд, полный странной, почти детской, искренней признательности, и направился в сторону главного корпуса, где спасительно гудели автоматы с напитками. Авитааль осталась сидеть под дубом, провожая его взглядом. Она стянула темные очки Сатору и с силой, до красных пятен, потерла переносицу. Драконья суть внутри неё недовольно, ворчливо заворочалась, констатируя непреложный, раздражающий факт: она только что добровольно, с полным осознанием последствий, влезла грязными сапогами в чужой экзистенциальный кризис. Это было глупо. Это было стратегически опасно. И это совершенно, абсолютно не входило в её планы по тихому, незаметному выживанию на должности архивариуса. Но оставлять этого сломанного мальчишку наедине с его гниющими мыслями, зная в потенциале, к какому кровавому финалу это способно привести, было... неправильно. Даже по её извращенным меркам. Особенно когда они теперь вынуждены прикрывать друг другу спины на заданиях. Спустя десять минут Гето вернулся. В одной руке он держал две ледяные жестяные банки с черным кофе, на поверхности которых крупными каплями блестел конденсат. Он молча протянул одну банку Авитааль и снова опустился на сухую траву рядом, вытянув длинные ноги. Щелчок открываемой жестянки прозвучал в тишине полигона неестественно громко и резко. — Сато-сан, — Сугуру сделал большой, жадный глоток, не сводя потемневшего взгляда с линии горизонта, где плавился от зноя асфальт беговой дорожки. Его голос снова стал тихим, но в нем уже не было той непроглядной, звенящей мертвой пустоты. — Я... я ценю вашу попытку разрядить обстановку. И шутку про зоопарк. Но вы же прекрасно поняли, о чем я на самом деле спрашивал. Авитааль приложила холодную, запотевшую банку ко лбу, чувствуя, как ледяной металл приятно, обжигающе контрастирует с раскаленной кожей. — Разумеется, я понял, Сугуру, — ровно, без тени улыбки отозвалась она. Кофе был отвратительно, невыносимо сладким, но сейчас этот химический сахар был именно тем, что нужно для работы мозга. — Я не страдаю слабоумием, в отличие от некоторых наших общих белобрысых знакомых, ныне предпочитающих соло-миссии. Ты имел в виду не-магов. Гражданских. Тех, кто не видит проклятий, не умеет складывать печати и живет в блаженном неведении. Гето медленно, тяжело кивнул. Его длинные пальцы, сжимающие жестяную банку, побелели от напряжения. — Они... они слабые, Сато-сан. Они плодят проклятия своим мелким страхом, своей грязью и завистью. А мы, маги, вынуждены раз за разом, поколение за поколением, подтирать за ними это бесконечное дерьмо. Мы с вами ездим на миссии, глотаем эту мерзость, рискуем жизнями, пока Сатору где-то там... спасает мир в одиночку. Ради чего? Ради того, чтобы они продолжали плодить новых монстров? Это замкнутый круг. Это абсолютно бессмысленно. Авитааль слушала его сбивчивый, больной монолог, не перебивая. В его словах звучала классическая, хрестоматийная, древняя как мир логика хищника, осознавшего свое физическое превосходство над травоядными, но отягощенного излишней человеческой моралью, которая пока не позволяла ему просто начать их жрать. Это был опасный коктейль из гордыни, усталости, одиночества и отчаяния. Она медленно опустила банку на траву и повернула голову к второкурснику. Её взгляд сквозь темные линзы был тяжелым. — Сугуру, — произнесла она с холодной расстановкой, словно вбивая ржавые гвозди в его идеалистическую, надломленную картину мира. — Ответь мне, как человек с высоким уровнем интеллекта. В чем, по-твоему, заключается фундаментальное, непреодолимое отличие мага от не-мага? Гето нахмурился, явно сбитый с толку пугающей банальностью вопроса. — В наличии проклятой энергии. В способности видеть угрозу. В силе защищать. — Чушь собачья, — холодно, как судмедэксперт, оглашающий причину смерти, припечатала Авитааль. — Это всё характеристики. Настройки по умолчанию. В чем разница между человеком, у которого есть врожденная «волшебная кнопка», и человеком, у которого её нет? В том, что первый видит уродливых монстров, а второй — нет? И всё? Она подалась вперед, агрессивно опираясь локтем о колено, сокращая дистанцию. — Вспомни того человека, который месяц назад раскатал вас с Сатору — на тот момент двух Сильнейших магов поколения — в тонкий слой окровавленного асфальта прямо на священной территории этого самого Техникума. Как его там звали? Фушигуро Тоджи? Гето крупно вздрогнул, словно от удара хлыстом по открытой ране. Упоминание имени Убийцы Магов заставило его инстинктивно, физически сжаться. В его потемневшей ауре снова мелькнула тень того липкого, леденящего животного ужаса, который он испытал, глядя на собственные вываливающиеся внутренности. — У него не было ни капли проклятой энергии, Сугуру, — методично продолжала Авитааль вбивать логику в зародыш его мыслей о будущем геноциде, пригвождая его к реальности, как бабочку булавкой, не позволяя ему отвести взгляд. — Ни единого грамма. По твоей убогой классификации, он был абсолютной, стопроцентной, эталонной «обезьяной». Самым обычным не-магом. И эта «обезьяна» пробила вашу хваленую, многоуровневую оборону, убила девчонку, ради которой вы рвали жилы, и оставила вас истекать кровью в грязи. Она сделала еще один глоток кофе, цинично смакуя разрушительный эффект от своих слов. — Нет никаких фундаментальных отличий, Сугуру. Забери у магов их врожденные проклятые техники, сотри их древние родословные, выкачай из них энергию, которой они так кичатся перед остальными — и они станут обычными, уязвимыми кусками мяса. Точно такими же людьми. С теми же мелкими страхами, пороками, завистью и желаниями. Магия — это не признак чего-то высшего или божественного. Это просто инструмент выживания. Как молоток. Или как скальпель. Гето молчал, тяжело дыша. Его картина мира трещала по швам под напором этой сухой, приземленной физики. — И знаешь, что еще? — Авитааль откинулась назад, прислонившись затылком к грубой коре дуба. Её голос стал тише, но в нем отчетливо зазвенела опасная нотка. — Тебе сейчас просто сказочно, невероятно повезло, что у меня, согласно моей официальной медицинской карте, нет физических сил подняться с этой травы и от души дать тебе по мозгам за твою высокомерную терминологию. Сугуру удивленно моргнул, не понимая столь резкой, агрессивной смены тона. — Вы о чем, Сато-сан? — О том, что ты только что, не моргнув глазом, назвал моих родителей «обезьянами», — ледяным, режущим тоном процедила Авитааль. И в этот момент она даже не притворялась. Драконья гордость, пусть и за совершенно чужих людей, которых она в силу обстоятельств была вынуждена называть семьей, вздыбилась, обнажая клыки. — Мои мать и отец — обычные, скучные гражданские. Не-маги. Они не видят проклятий, не умеют складывать печати и работают с девяти до пяти. Она повернула голову и посмотрела на него в упор, сквозь черные линзы. — Но эти «обезьяны», Сугуру, дадут огромную фору любому пафосному магу в этом Техникуме. Даже твоему драгоценному Сатору с его новообретенной божественностью и всевидящими глазами. Когда я очнулся в больничной палате — чужой, сломанный, пустой, без памяти, с пугающими провалами в психике и явной, неконтролируемой опасностью для окружающих — они не отвернулись. Они не сдали меня в изолятор. Они приняли меня. Со всеми моими ночными страхами, с моей звериной агрессией, с моей потенциальной угрозой. Не имея ни капли магии, не имея защиты, они обладают такой колоссальной силой духа и безусловной, иррациональной любовью, которая вам, зацикленным на проклятиях гениям, даже не снилась в самых смелых снах. Авитааль резко замолчала, позволяя тяжелым словам повиснуть в раскаленном, плавящемся воздухе полигона. Она не лгала ни на йоту. Она действительно испытывала к Кенджи и Мэйлин глубокое, необъяснимое уважение, щедро смешанное с той самой жгучей завистью к их безусловности, которую она не могла вытравить из себя, и которая с каждым прожитым днём всё глубже въедалась в её драконью душу, становясь и благословением, и болью. Гето опустил голову. Его широкие плечи поникли, словно из них выпустили весь воздух. Он выглядел как человек, с которого разом, одним жестоким рывком сорвали все защитные идеологические панцири, оставив его голым, жалким и дрожащим на морозе. — Я... я правда не хотел оскорбить ваших родителей, Сато-сан, — тихо, почти виновато пробормотал маг первого уровня, не отрывая взгляда от своих израненных рук. — Я просто... я так чудовищно устал. Этот тошнотворный вкус... Мы на миссиях, мы убиваем, Сатору где-то там сияет... А она повсюду. Грязь не кончается. Авитааль тяжело, протяжно вздохнула. Она перевела взгляд на выцветшее от беспощадного зноя небо, по которому медленно, равнодушно плыли редкие, рваные облака. — Я прекрасно знаю, что ты устал, Сугуру, — произнесла она, и в её колючем голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее искреннее снисхождение старшего. — То, что ты вынужден делать из-за своей техники — это отвратительно. Глотать чужую концентрированную грязь, чтобы спасать тех, кто этого даже не увидит и никогда не оценит — это противоестественно и разрушительно для психики. Она допила остатки сладкого кофе и с хрустом смяла жестяную банку в кулаке. — Но ты должен вбить себе в голову одну простую, банальную вещь. Перестань относиться к этому как к великой, священной миссии. Перестань строить из себя трагичного мессию или мученика, несущего тяжкий крест за всё грешное человечество. Это прямой путь в никуда. Авитааль резко повернулась к нему и ткнула смятой, холодной банкой прямо ему в грудь. — Относись к этому исключительно как к работе, Сугуру. Просто как к грязной, рутинной работе ассенизатора. Да, она неблагодарная. Да, она воняет так, что порой хочется выблевать собственные внутренности наизнанку. Да, ты её искренне ненавидишь. Но это просто гребаная работа. Ты и я приходим на объект, я ставлю щит и даю тебе время, ты глотаешь эту дрянь, мы пишем отчет, получаем зарплату и уходим спать домой. Ты не обязан любить тех, чьи засорившиеся ментальные туалеты ты чистишь. Ты просто делаешь то, что умеешь делать хорошо, потому что за это платят деньги и потому что это обеспечивает базовый порядок на улицах. Гето медленно поднял на неё покрасневшие глаза. В его потемневшем взгляде читалось сложное, болезненное, скрипящее шестеренками переосмысление. Теория «рабочего класса», напрочь лишенная всякого божественного пафоса и спасительной идеологии, оказалась для него холодным, отрезвляющим ушатом ледяной воды. — Как к работе... — медленно, словно пробуя горькие слова на вкус, эхом повторил он. — Именно так, — Авитааль удовлетворенно, жестко кивнула. — А если работа становится совсем невыносимой и тошнотворной — бери законный отпуск. Иди в аркадные автоматы в Синдзюку. Поиграй в приставку до красных глаз. Или спускайся в морг, Сёко выдаст тебе скальпель, и мы вместе, с чувством, с толком расчленим какое-нибудь особенно мерзкое проклятие под аккомпанемент её черного юмора. Это превосходно снимает стресс, уж поверь моему богатому опыту. Она с усилием оперлась руками о сухую землю и, с нарочитым, кряхтящим звуком старика, тяжело поднялась на ноги, отряхивая черные форменные брюки от налипшей травы и пыли.

***

Путь до здания общежития в компании Сугуру Гето, который внезапно перестал напоминать ходячий некролог мировому устройству и превратился просто в очень уставшего, глубоко задумчивого подростка с тяжелым рюкзаком мыслей, оказался на удивление сносным. Авитааль, тяжело и нарочито картинно опираясь на плечо Сугуру, демонстративно, с выверенной амплитудой хромала, хотя её скрытые драконьи мышцы уже давно и бесследно переработали любую молочную кислоту и усталость. Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая токийское небо над Техникумом в безумные, кроваво-апельсиновые и фиолетовые тона. Воздух немного остыл, и истеричный стрекот цикад стал чуть менее агрессивным. Авитааль тихо хмыкнула каким-то своим, скрытым за маской мыслям и повернула голову к Сугуру. На её бледных губах играла та самая ленивая, циничная, но на удивление светлая полуулыбка, которая у неё обычно предшествовала либо изощренной словесной казни оппонента, либо приступу внезапной философии. — Знаешь, Сугуру, — протянула она, с насмешкой глядя на раскаленный асфальт дорожки впереди. — Вся эта ваша пафосная риторика про высшие ступени эволюции, божественное предназначение сильных и магов как венец творения — это просто уморительная, грандиозная наебка мироздания. Гето удивленно скосил на неё глаза. После шоковой терапии «рабочим классом» он уже почти ничему не удивлялся, но столь вульгарная формулировка заставила его заинтересованно приподнять черную бровь. — Наебка? — переспросил он, и в его севшем голосе снова скользнула слабая, робкая, но живая искра искреннего веселья. — Абсолютная и безоговорочная, — радостно подтвердила Авитааль, чуть пихнув его острым локтем в бок. — Давай смотреть суровой правде в глаза. Когда мы все появляемся на этот свет, мы не выходим из материнской утробы в ослепительном сиянии проклятой энергии, с пафосом декламируя труды Ницше и стреляя разрушительными лазерами из глаз. Мы все рождаемся абсолютно одинаково: как маленькие, сморщенные, красные, орущие личинки картофеля, которые не могут даже самостоятельно держать собственную голову, не то что спасать мир. Она тихо, бархатисто, низко рассмеялась, и в этом смехе, несмотря на кажущийся шутливым тон, явственно проскользнула та самая неподъемная усталость. — Кому-то из нас, может, и кажется, что он с самого рождения кардинально отличается от остальных, — Авитааль надежнее спрятала глаза за темными стеклами, но её улыбка стала чуть шире и горше. — Знаешь, это словно ты родился самым обычным человеком, но с невидимым, тяжелым, длинным драконьим хвостом, который неотступно змеится за твоей спиной, вечно сбивает дорогие вазы с полок и безмолвно кричит всему окружающему миру: «Смотрите на меня, я урод! Я фрик! Я не такой!». Мы сами придумываем себе пафосные статусы, искусственно делим мир на великих магов и жалких обезьян, на сильных, обязанных защищать, и слабых... Но фундаментальная суть в том, Сугуру, что все мы рождаемся обычными, грязными, сопливыми, напуганными людьми. Её улыбка чуть померкла, сменившись выражением тихой, всепоглощающей усталости. — И умрем мы в итоге тоже как обычные люди. Закопают нас в ту же самую сырую землю. Просто кто-то счастливо умрет от старости в теплой постели в окружении внуков, а кто-то — от переизбытка проклятой энергии и собственного раздутого гонора в какой-нибудь грязной, залитой кровью подворотне. Финал у всех один и тот же. Так зачем искусственно усложнять декорации в процессе этой короткой пьесы? Гето промолчал, обдумывая сказанное, но его хватка на её плече, поддерживающая "хромающего" студента, стала чуть крепче и надежнее. Метафора с невидимым, разрушающим всё вокруг драконьим хвостом показалась ему странной, специфической, но она била с пугающей точностью прямо в цель — в то самое ноющее чувство вечной чужеродности и изоляции, которое преследовало каждого одаренного мага с самого раннего детства. — А откуда в вас столько этой... пугающе приземленной мудрости, Сато-сан? — тихо, с искренним любопытством спросил он, глядя прямо перед собой на приближающееся здание общежития. — Для человека, в одночасье потерявшего память, вы слишком подозрительно хорошо и глубоко разбираетесь в мотивах людей. Авитааль издала короткий, искренний, чуть хриплый смешок. — О, амнезия — это просто потрясающая штука, Сугуру. Знаешь, какой в ней кроется главный, неоспоримый плюс? Это абсолютно легальный, не вызывающий никаких угрызений совести повод хладнокровно порыться в собственных вещах, чтобы объективно понять, что ты за фрукт такой был в прошлой жизни. Она задумчиво покрутила в длинных пальцах смятую, пустую банку из-под ледяного кофе. — В свой недавний отпуск я провел масштабный осмотр в комнате Сато Такаши. И знаешь, что я там нашел на самом дне? Мои старые, исписанные мелким почерком дневники. Читать их — это как смотреть низкобюджетное слезливое аниме про пубертатный кризис, — Авитааль широко, иронично усмехнулась, хотя в её голосе сквозила холодная точность. — На первый взгляд этот парень — то есть, видимо, я сам — был просто эталонным, отбитым на всю голову отаку. За личностью отпетого фаната выдуманных миров скрывался список просмотренного аниме и прочитанной манги такой колоссальной длины, что им можно было дважды обернуть экватор. А на полках стоял такой боевой батальон большегрудых пластиковых эльфиек, что мне пришлось спешно прятать их в коробку из-под обуви, чтобы моя внезапно проснувшаяся тонкая эстетика не кровоточила каждый раз при входе в собственную комнату. Сугуру не выдержал напряжения и снова фыркнул, живо представив себе вечно невозмутимого, саркастичного и мрачного Сато в окружении пестрой коллекции цветастых аниме-фигурок. — Пластиковые эльфийки? Ты серьезно? — Абсолютно, — мрачно кивнула Авитааль. — Грандиозный вид, сотканный из дешевого пластика и отчаянного эскапизма. Потому что за этим кричащим фасадом скрывался глубоко несчастный, невероятно одинокий и пугающе проницательный для своих лет парень. Читать сухие записи было... крайне познавательно. Она тяжело вздохнула, продолжая идти в такт размеренным шагам Гето. — Он изо всех сил старался относиться к своим врожденным способностям с дотошностью параноидального учёного. Он маниакально высчитывал формулы барьеров так, словно это была единственная вакцина от бубонной чумы. И знаешь, чего этот парень боялся больше всего на свете, Сугуру? — Проклятий? — логично предположил второкурсник. — Черта с два! — хрипло рассмеялась Авитааль. — Монстры были для него просто неизвестной переменной в уравнении. Встреча с ними при неправильной расстановке сил стала бы просто закономерным финалом его земного пути, досадной ошибкой в расчетах. Нет. Он до нервной дрожи, до ночных панических атак боялся того, что однажды просто сойдет с ума. Её улыбка стала чуть более кривой, болезненно-ироничной. — Такаши искренне ненавидел свою слабость. Он всем сердцем презирал липкий, постоянный, немой страх в глазах собственных родителей, хотя и любил их до самозабвения. Этот отчаявшийся идиот написал в своем дневнике одну очень пафосную, но чертовски, пугающе точную фразу: «Я чувствую себя чудовищем среди нормальных людей... и слабым человеком среди настоящих чудовищ». Авитааль медленно повернула голову и посмотрела на Гето поверх темных, блестящих очков Сатору, и в её глазах сейчас плясали горькие смешинки. — Понимаешь всю злую иронию ситуации, Сугуру? Парень до одури боялся вовсе не того, что придет за ним из темноты. Он боялся своей собственной силы. Боялся, что однажды внутренние тормоза окончательно откажут, и он превратится в то самое чудовище, которым его подсознательно, глубоко в душе считали любящие родители. Она легко, почти дружески ткнула Сугуру пустой жестяной банкой в твердую грудь. — Мы все носим маски, Сугуру. Сато Такаши прятался за пластиковыми эльфийками и томами манги. Годжо прячется за своим раздутым, как дирижабль, комплексом бога и клоунскими очками, потому что без него он просто бесконечно одинокий подросток с перегруженным до предела мозгом. А ты... ты отчаянно пытаешься спрятаться за мрачной философией, потому что просто признать тот факт, что ты — обычный человек, который смертельно устал ежедневно жрать грязь — слишком страшно и унизительно для тебя. Сугуру слушал её молча, и на его побледневшем лице отражалась сложная, болезненная, но на удивление светлая задумчивость. Свинцовая тяжесть, давившая на его психику неделями, не исчезла по мановению волшебной палочки, но она перестала быть удушающей петлей на шее. Она стала просто... весом. Тяжелым рюкзаком, с которым вполне можно было жить дальше. И с которым можно было продолжать работать. — Чудовище среди людей и человек среди чудовищ... — очень тихо, пробуя горькую правду на вкус, повторил Гето, и вдруг тоже легко, искренне и расслабленно улыбнулся, глядя на закат. — Пожалуй, это самое точное, самое емкое описание нашей проклятой профессии, Сато-сан. И... спасибо вам. За честность. Без купюр. — За такую честность с тебя причитается еще один ледяной кофе в автомате у общежития, — немедленно, с расчетливой коммерческой хваткой заявила Авитааль, мгновенно возвращая себе комфортную маску ленивого, алчного циника. — И давай немного ускоримся. Мои фальшивые судороги скоро станут совершенно настоящими от напряжения. И помни наш уговор: если из-за угла сейчас внезапно выскочит Сатору с криками про обязательный тимбилдинг, ты официально, по праву атакующего, обязан кинуть эту пустую жестянку ему прямо между глаз. Я, как истинный саппорт, прикрою тебя барьером. Гето Сугуру, маг первого уровня, который еще час назад всерьез размышлял о тотальной бессмысленности бытия и грязной природе людей, искренне, во весь голос, запрокинув голову, расхохотался, широко шагая по залитой закатным солнцем дорожке к дверям общежития. — Договорились, Сато-сан. Я целюсь, вы ставите барьер. Это идеальный план. Она мысленно, с чувством глубокого, драконьего удовлетворения поставила себе жирную, красную галочку в невидимом журнале добрых дел. Она вовсе не спасла его мятущуюся душу — драконы не занимаются такой бессмысленной, эфемерной и сентиментальной ерундой. Она просто грубо, взяв за шкирку, дала ему другой, более приземленный и прагматичный угол обзора на окружающую реальность. Сместила разрушительный вектор его падения. И теперь оставалось лишь надеяться, что этот новый вектор не приведет его обратно к краю пропасти, когда она сама уйдет из этого хрупкого уравнения.