Между Формой и Пустотой

Стихийные бедствия имеют ту особенность, что они вызывают у людей потребность в дисциплине, которой у них нет, и в юморе, который им необходим, чтобы не сойти с ума.

Виктор Гюго

«Утро добрым не бывает», — гласит древняя человеческая мудрость. Для Авитааль же утро было не просто «не добрым» — это было насилием над её драконьей сущностью, организованным лично Ягой Масамичи. В четыре часа двадцать девять минут утра комната была погружена в густую, сизую тьму. Авитааль лежала на жестком футоне, вытянувшись в идеальную струну. Её дыхание было настолько редким и поверхностным, что со стороны она больше напоминала качественно забальзамированный труп, чем живого студента. Она не спала. Сон в этом здании, где по коридорам бродило всемогущее, белобрысое и абсолютно непредсказуемое божество, которое могло решить проверить прочность стен ради эксперимента, был непозволительной роскошью. Вместо сна её организм занимался титанической работой: сгоревшая в горниле неудачных ОПТ-опытов клеточная ткань восстанавливалась, разорванные микрокапилляры срастались, а мышечные спазмы растворялись. Единственным незапланированным элементом в этом процессе своеобразной медитации была Юки. Где-то около двух часов ночи, видимо, замерзнув на кровати (или просто решив, что пол — это более надежная тактическая высота), мелкая катастрофа с глухим стуком скатилась на циновку. Покряхтев, она подползла к Авитааль и, как самонаводящаяся тепловая ракета, плюхнулась прямо ей на грудь. Юки свернулась калачиком, закинув маленькую ножку на живот Авитааль, упихнула фиолетового Ёсика куда-то в район чужой шеи и мирно засопела. Она пахла детским шампунем, яблочным соком и тем самым, едва уловимым, до одури знакомым запахом, от которого у дракона внутри всё еще подозрительно щемило. Авитааль тогда даже не шелохнулась. Она просто стоически приняла на грудь пятнадцать килограммов детского веса и пространственный карман в виде плюшевой мыши. Ровно в 04:30 дешевая серебристая раскладушка на столе взорвалась бодрой, вырвиглазной тайваньской попсой. Глаза Авитааль распахнулись в темноте. Вертикальный изумрудный зрачок хищно сузился, фокусируясь на источнике звука, после чего усилием воли расслабился, возвращаясь в человеческие лекала. — Отключить. Немедленно, — сипло, не размыкая губ, приказала она телефону. Телефон, разумеется, проигнорировал драконий приказ и продолжил жизнерадостно петь про первую любовь. Юки на её груди недовольно заворочалась, поморщилась и, не открывая глаз, с силой залепила маленьким кулачком прямо Авитааль в подбородок. — Выключи эту каку, папа Сато, — пробормотала девочка, зарываясь носом в складки черной толстовки. — Я сплю. Авитааль медленно, с хрустом в затекшей шее, приподняла голову. «Папа Сато». Мир издевался над ней с особым, изощренным цинизмом. Она аккуратно, стараясь не разбудить ребенка окончательно, переложила тушку Юки на подушку, укрыла одеялом и одним плавным, кошачьим движением поднялась с пола, захлопнув крышку орущего телефона. Время: 04:32. До утренней экзекуции с Проклятыми Трупами Яги оставалось чуть меньше получаса. И ей желательно не опаздывать Авитааль мрачно оглядела свою комнату. Запаска дрых под кроватью, Юки — на футоне. Оставлять ребенка в комнате одного было нельзя. А тащить пятилетку в предрассветный туман, чтобы она смотрела, как её «тайваньского папу» лупят плюшевые медведи-мутанты, было непедагогично. Гето, как официально назначенный ею нянька на первую половину дня, сейчас спал. Будить его в четыре утра — значит получить мага первого ранга в состоянии глубокого аффекта (или, если переводить на более понятливый язык — в состоянии ахуя). Но в этом здании был кое-кто, кому сон был абсолютно, физиологически не нужен. Тот, кто благодаря непрерывному ОПТ-циклу мог бодрствовать вечно. И кто, кстати, тоже был официально вписан в приказ Яги как опекун. Губы Авитааль растянулись в широкой, плотоядной и абсолютно бессовестной улыбке. — Ну что, Сильнейший, — тихо, предвкушающе прошептала она, доставая из шкафа чистую спортивную форму. — Назвался груздем — полезай в кузов. Будем развивать в тебе отцовский инстинкт.

***

Ровно в 04:45 утра Авитааль стояла перед дверью комнаты Годжо Сатору. В одной руке она держала свою спортивную сумку, а на другом плече, замотанная в теплое одеяло, как гигантская гусеница, висела полусонная Юки. Ёсик болтался у девочки на запястье. Авитааль не стала стучать. Она просто с размаху, тяжелым армейским ботинком, ударила в дверь. БУМ! С той стороны послышался глухой стук, звон падающих пустых банок из-под газировки и возмущенный вопль: — КТО ПОСМЕЛ ВТОРГНУТЬСЯ В ЛИЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО СИЛЬНЕЙШЕГО?! Дверь распахнулась. Сатору стоял на пороге в пижамных штанах со Снупи, растянутой белой футболке и с зубной щеткой, торчащей изо рта. Его волосы торчали во все стороны, как взрыв на макаронной фабрике, но голубые глаза, даже в этот ранний час, сияли ясным, кристальным светом. Увидев Авитааль и её «багаж», он замер, моргая. Белая пена капнула с щетки прямо ему на штаны. — Сато? Ты чего приперся в такую рань? Солнце еще даже не думало вставать! — возмутился он, вынимая щетку изо рта. — Я пришел делегировать ответственность, Сатору, — невозмутимо, деловито сообщила Авитааль, делая шаг вперед и бесцеремонно сгружая завернутую в одеяло Юки прямо в руки опешившего Сильнейшего. — ЭЙ! ТЫ ЧТО ДЕЛАЕШЬ?! — Годжо инстинктивно подхватил сопящий кокон, едва не выронив зубную щетку. Юки, потревоженная во сне, приоткрыла один янтарный глаз. Увидев лицо Сатору в опасной близости, она не стала кричать или звать на помощь. Она просто недовольно сморщила нос, высунула руку из-под одеяла и со всей дури дернула его за белую челку. — Не ори, белый, — сонно, но строго скомандовала она. — Я сплю. Сатору издал звук, похожий на писк придушенной мыши. — ОНА СНОВА МЕНЯ АТАКУЕТ! САТО, ЗАБЕРИ СВОЕГО МОНСТРА! — Не могу. У меня утренняя тренировка с Ягой-сенсеем, — Авитааль скрестила руки на груди, с наслаждением наблюдая за этой картиной. — А Яга вчера четко сказал: вы оба — официальные няньки. Сугуру спит, ему нужен отдых. А тебе, как мы все знаем, сон больше не нужен. Твоя Бесконечность работает в автономном режиме. Ты полон сил, бодрости и энтузиазма. Она похлопала Годжо по плечу, на котором повисла Юки. — Передаю тебе вахту. Кормить её до семи утра не надо, она спит. Если проснется — включи ей мультики. И следи за Ёсиком. Если эта плюшевая мышь засосет твои запасы лимитированных пирожных, я ответственности не несу. Годжо смотрел на неё с выражением глубочайшего, искреннего предательства. — Ты... ты чудовище, Сато Такаши. Ты просто бессердечный тайваньский упырь! — прошипел он, пытаясь отцепить пальцы Юки от своих волос. — Я Сильнейший маг современности! Я постиг суть мироздания! Я не должен работать бесплатной нянькой в четыре сорок пять утра! — Ты сам вчера орал на весь коридор, что хочешь быть «Крутым Дядюшкой Сатору», — напомнила ему Авитааль, уже разворачиваясь в сторону лестницы. — Вот и будь им. Практикуйся. Поменяй ей носки, не знаю. — Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! — крикнул он ей вслед. — Взаимно, Сатору. Взаимно. Увидимся за завтраком! — Авитааль махнула рукой, не оборачиваясь. Она спускалась по лестнице, чувствуя, как утренняя зябкость отступает перед приятным теплом маленькой, но такой сладкой мести.

***

Утренний туман над тренировочным полигоном Техникума всегда казался гуще, чем в остальном Токио. Он висел тяжелым, влажным одеялом, приглушая звуки и скрывая очертания вековых деревьев. Для нормальных студентов это была идеальная декорация для хоррора. Для Авитааль — просто очередной понедельник в стиле «выживи или умри, но сначала заполни инвентарную ведомость». Яга Масамичи стоял в центре площадки, окруженный своим новыми плюшевыми терминаторами. Жираф с бензопилой (настоящей, черт бы Ягу побрал за его инновации) выглядел так, словно только что сбежал из низкобюджетного слэшера, кенгуру-боксер поигрывал набитыми песком перчатками, а нечто... Нечто было просто визуальным оскорблением здравого смысла и законов эволюции — гигантский плюшевый морж в розовой балетной пачке. — Опаздываешь на две минуты, Сато, — сурово констатировал наставник. — Утрясал организационные вопросы с внезапным отцовством, сенсей, — Авитааль невозмутимо скинула куртку, оставшись в черной тренировочной футболке. — Передал ребенка на попечение самому ответственному и бодрствующему члену нашего коллектива. Яга подозрительно прищурился из-под темных очков: — Ты отдал девочку Годжо? — Так точно. Преподаватель тяжело вздохнул и с силой потер переносицу. — Сато. Я не знаю, кого мне сейчас жалеть больше: ребенка, которому придется терпеть Сатору, или Сатору, который через час взвоет от того, что его Бесконечность не спасает от детских вопросов «почему?». — Я ставлю на то, что Юки доведет его до истерики первой, — честно призналась Авитааль, разминая плечи. Суставы тихо, довольно хрустнули. Чувствовала она себя на удивление бодро — осознание того, что Годжо прямо сейчас страдает, работало лучше любого предтренировочного комплекса. — Начинаем? Я хочу успеть в душ до того, как они разнесут общежитие. К тому же, морж в фатине оскорбляет мое чувство прекрасного. Стиль «Паникующего Опоссума» официально канул в Лету еще месяца три назад. Ровно в тот день, когда Авитааль в состоянии искренней ярости и оскорбленного достоинства выпотрошила троих плюшевых мутантов за фривольные шлепки. Тогда Яга Масамичи, обладающий проницательностью матерого инквизитора, популярно объяснил ей, что симуляция слабоумия больше не сработает, и потребовал обнажить реальные физические показатели. С тех пор её легенда претерпела вынужденную, но весьма эффектную эволюцию. Благо, ночные бдения над дневниками настоящего Сато Такаши принесли свои щедрые плоды. Как выяснилось из неровных, полных пубертатных терзаний строчек, в свои нежные пятнадцать лет, еще живя на Тайване, хилый Такаши страстно увлекся муай-тай. И это увлечение возникло исключительно ради того, чтобы впечатлить одного очень конкретного, мускулистого парня из старшей школы, который в местных дебрях был тем ещё хулиганом. Классика жанра, что уж говорить. Романтическая линия, судя по дневникам, закончилась грандиозным фиаско и разбитым сердцем, потому что парень, к глубочайшему разочарованию Такаши, оказался безнадежно, непрошибаемо гетеросексуальным и к тому же тупым, как пробка. Но зато получились мышечный каркас и поставленная база муай-тай. Озвучивать истинную, столь пикантную причину своих познаний в тайском боксе Яге Авитааль, разумеется, не собиралась — консервативного сенсея хватил бы удар, а Совет Старейшин сжег бы её на костре просто из принципа. — Знаешь, Сато, — произнес Яга, медленно, с угрожающим хрустом разминая широкие плечи и стягивая свою темную куртку, которая тут же полетела прямо на голову моржа в фатине. — Искусственный интеллект моих творений — это, конечно, триумф проклятой инженерии. Но иногда педагогу просто необходимо лично, так сказать, мануально прощупать почву. Авитааль мысленно вознесла короткую, нецензурную молитву богам. Гора шла к Магомету. И гора эта была ростом под два метра, обладала габаритами профессионального рестлера и опытом, которым можно было замочить половину Токио. — Вы решили лично проверить, не покрылись ли мои тайваньские навыки плесенью? — Авитааль лениво перенесла вес на правую ногу, вставая в классическую, пружинящую стойку муай-тай. Руки подняты в высокой защите, подбородок опущен, левая нога чуть приподнята, готовая в любую долю секунды выстрелить блоком или ударом. — Похвально. Но учтите, сенсей, моя медицинская страховка не покрывает переломы, нанесенные руководством из личной неприязни. — Меньше болтай, Сато. Больше дыши, — хмыкнул Яга, и в следующую секунду сдвинулся с места. Для человека, чьи габариты и мышечная масса позволяли без труда работать вышибалой в элитном клубе для якудза, преподаватель Техникума двигался пугающе быстро. Воздух с густым, тяжелым свистом разорвался пополам — Яга выбросил прямой правый, целясь ровно в голову студента. Кулак сенсея, размером с хорошую дыню-торпеду, был едва заметно, словно легкой дымкой, окутан проклятой энергией. Чисто для плотности удара. Драконий инстинкт взвыл, предлагая ответить встречным ударом, который пробил бы грудную клетку оппонента насквозь, но «Сато Такаши» лишь плавно, текуче скользнул в сторону. Кулак Яги пронесся в миллиметре от щеки Авитааль, обдав кожу порывом холодного утреннего ветра. Она не стала отступать — в тайском боксе шаг назад часто равен поражению. Вместо этого она шагнула внутрь атаки, жестко, как бритвой, всадив острый локоть прямо в открытый бицепс бьющей руки наставника. Хрясь. Удар не пробил плотную проклятую защиту Яги, но неприятно, болезненно отдался в нервном узле. Сенсей глухо хмыкнул сквозь зубы, тут же переходя на ближнюю дистанцию и пытаясь взять этого юркого, колючего, как еж, подростка в свой фирменный, стальной захват. «Ага, сейчас, размечтался, борец хренов», — мрачно подумала Авитааль, чувствуя, как его огромные ладони тянутся к её плечам. Она мгновенно разорвала дистанцию резким, хлестким тип-киком — прямым, останавливающим ударом стопы прямо в живот наставника. Ягу это не остановило, его масса поглотила удар, но темп атаки был сбит, заставив его тяжело, с влажным хлюпаньем мокрой травы переступить ногами, чтобы восстановить баланс. Начался танец. Жесткий, бескомпромиссный, пропитанный потом и утренней росой балет на выживание. Плюшевый жираф с бензопилой и морж в фатине стояли на краю полигона, как самая сюрреалистичная в мире судейская коллегия, безмолвно наблюдая за тем, как их создатель пытается прихлопнуть юркую, бледную моль в черной футболке. Яга бил тяжело, как сваебойная машина. Каждый его хук, каждый лоу-кик нес в себе массу, способную сломать бетонную опору. Авитааль же работала на пределе своего «человеческого» алиби. Она не блокировала его удары напрямую — подставлять тонкие предплечья Сато под кувалды Яги было бы верным путем в травматологию. Она уклонялась, скручивалась, парировала удары по касательной, используя локти и колени как жесткие, болезненные шипы, о которые наставник раз за разом обдирал свою атаку. — Неплохо, — выдохнул Яга, резко уходя под её обманный джеб и пробивая мощный апперкот по корпусу. — Но ты работаешь вторым номером! Где агрессия, Сато?! — Моя агрессия спит под кроватью и ждет завтрака! — огрызнулась Авитааль, блокируя удар голенью так, что кость звякнула. Она поняла, что Яга начинает адаптироваться к её ритму. Муай-тай строится на тайминге, жестком клинче и разменах, но обмениваться прямыми ударами с танком — затея изначально провальная. Сенсей, видимо, устав гоняться за тенью, решил закончить эту затянувшуюся проверку одним броском. Он сделал глубокий, тяжелый, неотвратимый шаг вперед, намереваясь окончательно разорвать дистанцию, смять её защиту своим весом, схватить за отвороты футболки и впечатать в землю классическим, сокрушительным дзюдоистским приемом. В его глазах читалась абсолютная, железобетонная уверенность в своей массе и опыте. «Инерция — бессердечная сука, сенсей», — мысленно процитировала сама себя Авитааль. В ту самую секунду, когда Яга перенес весь свой колоссальный вес на переднюю ногу для финального, победного рывка, Авитааль не стала отступать. Вместо этого она сделала резкий, стелющийся выпад навстречу опасности. Её левая нога взвилась в воздух, как туго натянутая стальная плеть, и с пугающим, сухим, хлестким звуком — БДАМ! — врезалась прямо в голень опорной ноги наставника. Это было грубое нарушение спортивных правил тайского бокса, но Авитааль было кристаллически поебать на правила ринга. Это не был удар на перелом. Это был удар тайского боксера точно по нервному узлу над косточкой, умноженный на драконий глазомер. Нога Яги предательски, неконтролируемо подкосилась от острой вспышки боли. Могучий маг на какую-то жалкую, но фатальную долю секунды потерял координацию, заваливаясь вперед. Этого хватило. Авитааль молниеносно поднырнула под его опускающиеся руки. Её ладони намертво, стальной хваткой впились в ткань его водолазки у плеча и локтя. Она резко повернулась к нему спиной, подсаживаясь так глубоко, что её бедра оказались ниже его центра тяжести, и, используя всю колоссальную инерцию падающего Яги, помноженную на скручивание своего корпуса, потянула его на себя и вниз. Физика сработала безотказно. Сто двадцать килограммов мышечной массы, проклятой энергии и сурового педагогического опыта взмыли в воздух, описали красивую, почти кинематографичную полудугу над плечом хрупкого студента и с оглушительным, влажным грохотом рухнули на землю. ХРЯСЬ! От удара в небо взметнулся веер утренней росы вперемешку с ошметками земли и травы. Земля под ногами явственно содрогнулась. Плюшевый морж в фатине одобрительно качнул головой. Над полигоном повисла звенящая, почти святая тишина. Яга Масамичи лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в серое утреннее небо. Из его легких выбило весь воздух, так что он даже не мог выругаться. Авитааль стояла над ним, тяжело, со свистом втягивая воздух, поправляя сбившуюся футболку и стараясь унять дрожь в руках — перебрасывать через себя такой вес, притворяясь обычным человеком, стоило ей колоссальных усилий мускулатуры. Она стерла каплю пота со лба тыльной стороной ладони, посмотрела на поверженного сенсея и, выдержав мхатовскую паузу, вежливо поинтересовалась: — Я надеюсь, моя тайваньская агрессия вас удовлетворила, сенсей? Или мы перейдем к борьбе в партере, и мне придется вспомнить, как там у нас на острове принято кусать противника за уши в целях самообороны? Яга издал звук, средний между предсмертным хрипом моржа и коротким, сдавленным смешком. Он медленно, опираясь на локти, сел на мокрой траве, стряхивая с плеча прилипшие листья. Его темные очки съехали набекрень, обнажив удивленные, но откровенно одобрительные глаза. — Тайваньские подростки, видимо, очень сурово решают вопросы с кражей вещей, — прокряхтел Яга, разминая пострадавшую спину. Он посмотрел на Авитааль снизу вверх. — Твой центр тяжести. Ты опустил его идеально в нужную секунду. Это не муай-тай. Это рефлексы убийцы. — Жизнь в общаге с Годжо Сатору учит адаптироваться и использовать подручные материалы для выживания, — скромно потупилась Авитааль, не давая ему развить мысль в сторону её истинной природы. — Я могу идти в душ, сенсей? Боюсь, мои алименты сейчас проснутся и потребуют завтрак, а Сатору в панике может скормить ребенку сырой кофеин. — Иди, — Яга махнул рукой, но вдруг остановил её окриком. — И, Сато. Авитааль обернулась. — Хороший бросок, — тихо, но абсолютно серьезно, с ноткой искреннего уважения сказал Масамичи, морщась от боли в ушибленной спине. — Идеальный тайминг. Но в следующий раз, если решишь ронять преподавателя на лопатки, выбирай место, где трава помягче. У меня, знаешь ли, тоже спина не казенная, мне еще отчеты в Совет писать. — В следующий раз постелю вам тануки, сенсей, — пообещала Авитааль с абсолютно серьезным лицом. — Он у меня как раз достиг габаритов хорошего ортопедического матраса. Оставив Ягу переваривать гениальную идею использования живого енота в качестве татами, Авитааль зашагала к общежитию.

***

Путь от тренировочного полигона до здания общежития Авитааль проделала в состоянии легкой, бодрящей паранойи. С каждой преодоленной ступенькой, ведущей на этаж Годжо, в её голове рисовались картины апокалипсиса всё возрастающей степени тяжести. Логика подсказывала, что оставить всемогущего подростка с синдромом дефицита внимания наедине с пятилетней девочкой, вооруженной пространственной черной дырой и дурным характером, было сродни попытке потушить лесной пожар цистерной бензина. Она ожидала чего угодно. Рыдающего Годжо, запершегося в шкафу от летучей мыши. Визжащую Юки, приклеенную Бесконечностью к потолку. Сгоревшие занавески, выбитые окна, лужи крови или, на худой конец, прибывший наряд полиции. Но то, что встретило её за приоткрытой дверью комнаты Сильнейшего, оказалось гораздо, гораздо страшнее любых прогнозов. Там было тихо. Это была не та пугающая, мертвая тишина, что висит над местом бойни. Это была деловая, сосредоточенная тишина конструкторского бюро, планирующего дерзкое ограбление Национального банка. Авитааль бесшумно толкнула дверь, морально готовясь вызывать экзорциста, спасателей и службу опеки одновременно. — ...и если мы подсыплем ему это в чай, он не заметит? — донесся до неё заговорщицкий, звонкий детский шепот. — Сугуру? Да он сейчас глотает такие вещи, что перечный соус покажется ему клубничным сиропом! — радостно, с энтузиазмом маньяка-изобретателя отозвался Годжо. — Но фишка не в соусе, мелкая. Фишка в блёстках! Если мы засунем хлопушку с глиттером в его шкафчик с обувью, он будет сиять на миссиях неделю! А проклятия ненавидят всё, что блестит! Мы, технически, повышаем его выживаемость! Авитааль замерла на пороге, чувствуя, как у неё начинает дергаться левый глаз. Картина, представшая её взору, была достойна кисти сюрреалиста. Прямо по центру комнаты, на пушистом ковре, скрестив ноги, сидел Годжо Сатору. На его носу криво сидели его черные гражданские очки, а на коленях покоилась внушительная, открытая коробка эксклюзивных макарун из Гинзы. Напротив него, в точно такой же позе, сидела Юки. Обе её щеки были измазаны розовым кремом, а в руках она сжимала надкусанное зеленое пирожное. Между ними был расстелен огромный лист ватмана, изрисованный цветными маркерами. Судя по кривым стрелочкам, крестикам и схематичным, уродливым портретам (один явно изображал Ягу с рогами, а второй — Гето с огромным, капающим слезами глазом), это была тактическая карта Техникума. Но контрольным выстрелом в драконью психику стал Ёсик. Плюшевый артефакт Особого ранга торжественно восседал на стопке манги, а на его пуговичных глазах были закреплены запасные, слишком большие для него солнцезащитные очки Сатору. Летучая мышь выглядела как криминальный авторитет на отдыхе. Они не убили друг друга. Они не разнесли комнату. Они нашли точки соприкосновения, слились в единый преступный синдикат и прямо сейчас формировали террористическую ячейку на почве любви к сахару и желания доводить окружающих до нервного срыва. — ...а если этот белый медведь Яги снова полезет драться, — с набитым ртом деловито вещала Юки, тыча розовым маркером в чертеж, — Ёсик может его укусить за попу! И он сделает «пффф», и из него полезет вата! А мы вату подожжем! — Гениально! — восхищенно всплеснул руками Годжо, закидывая в рот очередной макарун. — Мелкая, да у тебя тактический гений! Как я раньше жил без такого компаньона?! Ты просто кладезь деструктивных идей! Дай пять! Длинная, бледная ладонь Сильнейшего с громким хлопком встретилась с липкой, маленькой ладошкой ребенка. — Я сейчас вызову бригаду инквизиторов, и вас обоих сожгут на костре за сговор с силами тьмы, — ледяным, лишенным всяких эмоций голосом констатировала Авитааль, прислоняясь плечом к дверному косяку и скрещивая руки на груди. Оба заговорщика синхронно вздрогнули и повернули головы. Две пары глаз — сияющие голубые и хитрые янтарные — уставились на неё с абсолютно одинаковым, невинным выражением пойманных на месте преступления котов. — О, Сато-кун! Ты уже раскидал плюш по полигону? — Годжо ничуть не смутился. Он поправил очки и широко улыбнулся. — А мы тут занимаемся планированием досуга. Представляешь, эта мелкая пиранья совершенно не знает, что такое классические пранки! У неё было такое скучное детство! Пришлось взять её образование в свои руки. — Папа Сато! — радостно возвестила Юки, размахивая надкусанным пирожным. — Белый не страшный! Он просто громкий и глупый, зато у него есть вкусняшки! И он сказал, что научит меня летать, если я помогу ему приклеить твои ботинки к потолку! Авитааль медленно прикрыла глаза, считая до десяти. На семи дракон, что скрывается под тонкой бледной кожей, предложил откусить Годжо голову, а на десяти всё же победила демократия и нежелание писать объяснительные в Совет до конца времён. Стокгольмский синдром вперемешку с углеводной зависимостью развился у ребенка с пугающей скоростью. Еще пару часов назад она кусала его за лицо, а теперь готова была продать собственного «отца» за коробку французских сладостей и обещание нарушить законы гравитации. — Сатору, — выдохнула Авитааль, открывая глаза. — Если ты еще раз попытаешься приклеить мои ботинки к потолку, я лично, без анестезии, отправлю твою селезенку в Хранилище в банке. А ты, мелкая предательница, марш в ванную мыть руки и лицо. Ты похожа на поросенка, который упал в кондитерский чан. Юки насупилась, но пирожное доела. — Не пойду. Белый сказал, что сахар — это топливо для мозга. А мне нужно много топлива, чтобы придумать, как нарисовать усы грустному дяде, когда он спит. — Я горжусь ей, как собственной дочерью, — растроганно шмыгнул носом Годжо, утирая воображаемую слезу. — Сато, ты скрывал от меня бриллиант! Да мы с ней вдвоем поставим Совет Старейшин на колени! Они будут платить нам дань конфетами! — Вы вдвоем поставите на колени только мою нервную систему, — Авитааль отлипла от косяка, шагнула в комнату и бесцеремонно сгребла Юки за шкирку, поднимая её в воздух, словно нашкодившего котенка. Девочка возмущенно запищала, задрыгав ногами. — Аудиенция окончена, повелитель мух. Забирай своего Ёсика и пошли отмываться. Сугуру скоро придет проверять твой моральный облик. Она подхватила свободной рукой плюшевую летучую мышь со стопки манги, краем глаза отметив, как Сатору провожает артефакт задумчивым, сканирующим взглядом. — Жадный дед, — фыркнул Годжо, закидывая руки за голову и откидываясь спиной на ковер. — Никакого веселья. Запираешь ребенка в своей унылой комнате. Имей в виду, мы с ней уже обменялись клятвами на крови! Ну, то есть на фисташковом креме. Она теперь член клана Годжо! — Перетопчешься, — Авитааль развернулась к выходу, крепко удерживая брыкающуюся девчонку. — Она официально числится моим багажом. — Пусти! — возмутилась она, пытаясь дотянуться до рукава Авитааль перемазанными в креме пальцами. — Мы еще не дорисовали план захвата столовой! Пусти, папа Такаши! В комнате повисла тишина. Не та звенящая, священная тишина, которая бывает перед грандиозной битвой. А та плотная, вакуумная пауза, которая возникает за миллисекунду до детонации ядерного заряда. Авитааль замерла. Её рука, надежно держащая девчонку за шкирку, остановилась в воздухе. Драконий мозг, привыкший обрабатывать терабайты тактической информации, на мгновение выдал критическую ошибку системы, споткнулся о ногу и упал. Она медленно, очень медленно опустила Юки обратно на пол. Затем опустилась на корточки, оказавшись с ребенком лицом к лицу. — Мелкая, солнышко моё, — голос Авитааль внезапно стал таким тихим, бархатным и пугающе ласковым, что даже пылинки в воздухе инстинктивно перестали летать, а у любого нормального мага по спине пробежал бы табун ледяных мурашек. — Откуда ты услышала это имя? Юки, обладая поистине железобетонной, детской невосприимчивостью к смертельным угрозам, абсолютно не уловила убийственный, пробирающий до костей тон. Она лишь беспечно шмыгнула носом и, не моргнув глазом, сдала своего новоявленного подельника с потрохами. — Так белый сказал! — девочка ткнула липким пальцем в сторону застывшего на кровати Годжо. — Он говорил: «Такаши строит из себя злого, унылого старика, но на самом деле он нормальный парень, просто жуткий зануда». И еще сказал, что мы с ним потом разрисуем тебе лицо маркерами, когда ты уснешь! Сатору Годжо, гений, чьи рефлексы опережали скорость звука, в этот момент осознал, что его Бесконечность не может спасти его от длинного детского языка. Он попытался слиться с обоями, но в белой футболке на фоне бежевой стены это выходило откровенно скверно. Авитааль медленно выпрямилась. Сатору называл её по имени. Не в лицо. Не в качестве издевки или провокации. В лицо она всегда была «Сато», «Крашеный», «Тайваньский упырь» или «Дед». Но когда её не было рядом... Когда он сидел на полу и болтал с пятилетним ребенком, не контролируя свою речь и не играя на публику... Он использовал личное имя. «Такаши». Имя, которое в японской культуре, пропитанной жесткой субординацией и дистанцией, означает не просто знакомство. Оно означает допуск во внутренний круг. Для Авитааль, которая выстроила вокруг личности "Сато Такаши" глухую, непробиваемую стену из сарказма и фамилии, чтобы никто не лез ей в душу, это было в новинку. Яга звал её "Сато". Сёко звала её "Сато". Гето на пару с Нанами звали её "Сато-сан". Хайбара звал её "Сато-семпай". Никто, кроме родителей в Яманаси, не называл её так. Этот белобрысый, невыносимый кот, сам того не подозревая, перешагнул через её идеально выстроенные баррикады так легко, словно их там не существовало в природе вовсе. Драконья суть внутри Авитааль испытала странный, диссонирующий спазм. С одной стороны, это было... приятно? С другой стороны, её личное пространство только что было нагло, бесцеремонно нарушено. И этот факт требовал немедленного, карательного избиения. Она медленно повернула голову к Годжо, стягивая с носа очки, складывая дужки и лишь после откладывая их на стол, чтобы не мешались. — Сатору, — произнесла Авитааль, и её голос продолжал звучать как патока. — Знаешь, как началось мое утро? Я провел спарринг с Ягой Масамичи. И в процессе этой очаровательной беседы я швырнул сто двадцать килограммов нашего многоуважаемого сенсея через себя прямо на сырую землю. Годжо сглотнул. — И прямо сейчас, — Авитааль сделала медленный, хищный шаг к кровати, хрустнув костяшками пальцев, — в моей крови бурлит просто феноменальное, неконтролируемое количество адреналина и искреннее, первобытное желание убивать. А так как ты только что накормил моего ребенка сахаром до состояния диабетической комы, развел в своей комнате свинарник, планировал разрисовать мне лицо и в очередной раз нарушил субординацию... я сделаю тебе одолжение. Авитааль смиренно выдохнула. — Я даю тебе фору ровно в три секунды, — ласково, с интонацией серийного маньяка, закончила Авитааль, чуть склонив голову. — Три. Годжо Сатору, чьи инстинкты, обычно находившиеся в состоянии глубокой, безмятежной комы из-за наличия абсолютной защиты, внезапно проснулись и забили в набат, не стал дожидаться цифры «два». Он прекрасно знал этот взгляд. Именно с этим, обманчиво-спокойным взглядом «Сато» швырял в него грязь, банки с соком и, собственно, детей. Сильнейший маг современности подорвался с кровати с такой скоростью, что сбил на пол пустую коробку из-под пирожных, одним слитным, паническим движением распахнул окно и рыбкой, вперед головой, вылетел наружу со второго этажа. — Два. Один. Время вышло, — холодно констатировала Авитааль, одним прыжком взлетая на подоконник. — САТО, ОДУМАЙСЯ! МЕНЯ НЕЛЬЗЯ БИТЬ, Я НАЦИОНАЛЬНОЕ ДОСТОЯНИЕ! — донесся снизу панический вопль Годжо. — СТОЙ, БЕЛОБРЫСАЯ ОШИБКА ЭВОЛЮЦИИ! — рявкнула Авитааль на весь внутренний двор, перемахивая через раму и с грацией разъяренного леопарда приземляясь на газон. — ОСТАНОВИСЬ САМ, И Я ОБЕЩАЮ НЕ УБИВАТЬ ТЕБЯ! Я ТОЛЬКО ПЕРЕЛОМАЮ ТЕБЕ ОБЕ НОГИ, ЧТОБЫ ТЫ БОЛЬШЕ НИКОГДА В ЖИЗНИ НЕ ДОШЕЛ ДО МОЕЙ КОМНАТЫ! И два самых непредсказуемых мага Токийского техникума скрылись в зеленых зарослях, оставляя за собой лишь шлейф из криков, угроз и хрустящих веток. А ровно через пять секунд после их эпичного исхода в приоткрытую дверь комнаты нерешительно постучали. Дверь распахнулась. На пороге стоял Сугуру Гето с пакетом яблочного сока в руках, а рядом с ним, скрестив руки на груди и всем своим видом излучая крайнюю степень подозрительности, стояла Иори Утахимэ. Слухи в магическом мире распространялись быстрее лесного пожара. Как только до Утахимэ дошла абсолютно сюрреалистичная, не укладывающаяся в голове информация о том, что её суровый, саркастичный и вечно недовольный напарник-барьерист оказался отцом-одиночкой с пятилетней дочерью из Тайваня, она бросила все дела. Утахимэ должна была увидеть этот феномен лично, чтобы убедиться, что Яга не сошел с ума. — Сато-кун, я всё еще считаю, что эта история с ребенком — какой-то нелепый, дурацкий пранк Сатору... — начала было Утахимэ, уверенно переступая порог. Слова застряли у неё в горле. Комната была пуста. Занавески трепетали на ветру у распахнутого настежь окна, откуда доносился мат и обещаний тяжких телесных увечий. А прямо по центру комнаты, на изрисованном тактическом ватмане, в окружении крошек от французских макарунов, сидела Юки. Обе её щеки были густо измазаны розовым кремом. На коленях у неё восседала пухлая фиолетовая летучая мышь, на пуговичных глазах которой криво, но невероятно пафосно держались затемненные гражданские очки Годжо Сатору, придавая ей вид того самого босса мафии из черно-белых фильмов. Юки невозмутимо облизала липкий от сахара палец, перевела огромные янтарные глаза на застывших в дверях магов и деловито сообщила: — Папа Такаши пошел ломать ноги белому монстру. А мы с Ёсиком тут главные. Будете пудинг? Он немного пожеванный, но вкусный. Утахимэ медленно, очень медленно перевела потрясенный, пустой взгляд с жующей девочки на Гето. — Сугуру, — прошептала жрица, чувствуя, как её привычная, логичная картина мира дает непоправимую, катастрофическую трещину. — Скажи мне, что я сплю. И эта липкая девочка с плюшевым артефактом в очках Годжо мне просто снится. — Добро пожаловать в дурдом, семпай, — со святым, глубоким смирением в голосе вздохнул маг первого ранга, закрывая за собой дверь. С улицы, с уровня земли, донесся истошный, полный искренней паники вопль: — ТЫ БОЛЬНОЙ! ОТПУСТИ МОЮ ЩИКОЛОТКУ, МАНЬЯК! Утахимэ и Гето синхронно, словно по команде, бросились к окну и выглянули наружу. Картина на газоне под окнами общежития заслуживала не просто фотографии, а монументального полотна в масле. Годжо Сатору, Сильнейший маг современности, полулежал на животе, отчаянно вцепившись длинными пальцами в корни куста гортензии, пытаясь уползти в сторону полигона. А позади него, намертво, стальной, непробиваемой хваткой вцепившись обеими руками в его лодыжку, лежала Авитааль. — МОИ БРЕНДОВЫЕ ШТАНЫ! ТЫ ИХ ПОРВЕШЬ! — кричал Сильнейший, отчаянно цепляясь руками за корни кустов. — Я порву не только штаны, Сатору! Я вырву твои длинные ноги и завяжу их тебе узлом на шее! — Авитааль тянула его на себя с такой целеустремленностью мощью, что на газоне уже образовалась глубокая борозда от ботинок Сатору. — И не смей включать Бесконечность! Будь мужиком, прими наказание! — Я ЖЕ СКАЗАЛ МЕЛКОЙ, ЧТО ТЫ НОРМАЛЬНЫЙ! ЭТО БЫЛ КОМПЛИМЕНТ! — орал Годжо, вспахивая лицом клумбу. — ТЫ СЕЙЧАС ПОДТВЕРЖДАЕШЬ, ЧТО ТЫ ЗЛОЙ, УНЫЛЫЙ СТАРИК! ПУСТИ, ИЗВРАЩЕНЕЦ! — Я обещаю не трогать твое драгоценное лицо! — крикнула Авитааль, не ослабляя хватки и медленно, но верно вытягивая его из кустов на дорожку. — И травма никак не повлияет на твою фотогеничность! Будешь самым красивым инвалидом-колясочником в Токио! — УТАХИМЭ! СПАСИ! — в панике переключился на новый объект Годжо. — ОН НЕАДЕКВАТНЫЙ! ТЫ ЖЕ МИКО, ИЗГОНИ ИЗ НЕГО БЕСА! Утахимэ медленно, словно во сне, перевела взгляд с эпичной битвы в грязи на невозмутимого Сугуру, который стоял рядом и с тоской смотрел на небо, будто ожидая, что оттуда спустится метеорит и прекратит его страдания. — Утахимэ-семпай, — глубоко, философски вздохнул Гето, не отрывая взгляда от горизонта. Он грациозно указал рукой в сторону жующей макарун девочки. — Позвольте представить. Это Юки. Она любит сладкое, обзывает Сатору слепой мухой и, возможно, является единственным светлым пятном в нашей испорченной психике. А там, внизу... — он сделал неопределенный жест в сторону окна. — Там происходит процесс распределения родительских обязанностей. Авитааль, тяжело дыша и выплевывая попавший в рот лепесток гортензии, перестала тянуть брыкающегося мага. Вместо этого она грациозно, с профессионализмом заправского бойца MMA, перекинула ногу через бедро Сатору, намертво фиксируя его поясницу своей массой, и взяла его длинную, затянутую в дорогую ткань ногу в классический, до боли идеальный рычаг колена. Её предплечье плотно легло под его ахиллово сухожилие. Одно резкое движение корпусом назад — и коленный сустав Сильнейшего издаст звук ломающейся сухой ветки. — Сато! Ты психопат! Ты сломаешь мне ногу! — взвыл Годжо, отчаянно вцепившись пальцами в землю, потому что тащить его перестали, но перспектива остаться калекой стала пугающе осязаемой. — Я же не смогу красиво ходить! Я буду хромать! Мои фанатки будут плакать! — Твои фанатки скинутся мне на памятник за то, что я избавил генофонд Японии от твоего раздутого эго! — Авитааль чуть-чуть, буквально на миллиметр, подалась назад. Сустав Сатору предупреждающе, тонко скрипнул. — АЙ-ЯЙ-ЯЙ! ПУСТИ! БОЛЬНО ЖЕ! — завопил Сильнейший, хотя боль пока была скорее фантомной и унизительной. Он попытался лягнуть её свободной ногой, но Авитааль безжалостно придавила её своим коленом. Гето, уже успевший вскрыть упаковку с яблочным соком, меланхолично сёрбал, в ожидании развязки. Рядом с ним, перегнувшись через подоконник чуть ли не по пояс, висела Утахимэ. На лице жрицы, обычно выражающем глубокую скорбь от нахождения в одном радиусе с Годжо, сейчас сияла улыбка чистого, неразбавленного, маниакального счастья. — Сато-кун! Не слушай его! Ломай! — радостно, с энтузиазмом чирлидерши заорала Утахимэ на весь внутренний двор. — Ломай ему обе! Я сама лично напишу в отчете, что на него напало проклятие в виде гигантского садового секатора! Я тебе на каждый праздник буду лучший саке привозить! Давай, Сато, жми! — Утахимэ, ты жестокая, бессердечная женщина! Тебя никто замуж не возьмет с такой аурой! — крикнул Годжо, пытаясь вывернуть шею, чтобы посмотреть наверх. — Сугуру! Сделай что-нибудь! Брось в него чем-нибудь тяжелым! — Я не могу, Сатору, — философски отозвался Гето, издевательски сёрбая. — Мой моральный облик и так пострадал за эту ночь. К тому же, Сато-сан сейчас в состоянии аффекта, а я не хочу стать следующим в списке. Авитааль, не обращая внимания на группу поддержки в бельэтаже, склонилась над распластанным Сильнейшим. — Значит так, ходячий кошмар, — произнесла она тихим, вкрадчивым тоном, от которого у любого нормального человека заледенела бы кровь. — Я отпущу твою бесценную, застрахованную на миллионы йен конечность. Я даже позволю тебе сохранить лицо перед первокурсниками. Но у меня есть одно ма-а-аленькое, крошечное условие. — Какое?! — подозрительно пискнул Годжо, чувствуя, как хватка на его ноге стала чуть жестче. — Если ты хочешь мои очки, то фиг тебе, ты и так уже одни забрал! И мои пирожные я тоже не отдам! — Засунь свои пирожные себе в... свою бездонную Бесконечность, — холодно парировала Авитааль. — Всё гораздо проще. Извинись. Над газоном повисла звенящая тишина. Даже цикады, казалось, заткнулись от такого наглого, немыслимого требования. — Что? — переспросил Годжо так, словно ему предложили выучить суахили за три секунды. — Из-ви-нись, — по слогам, с расстановкой повторила Авитааль, чуть-чуть натягивая ногу на себя. — Скажи: «Прости меня, великий, терпеливый Сато-семпай, за то, что я накормил твоего ребенка сахаром, за то, что навел бардак, за то, что перешел личные границы, и за то, что я невыносимый, орущий придурок». Сатору фыркнул так возмущенно, что раздул пыль перед своим носом. — Да ни за что! Это противоречит моей природе! Я — Сильнейший! Сильнейшие не извиняются за то, что делают мир ярче и веселее! Я расширял кругозор ребенка! Я нес радость в массы! Я... АЙ-АЙ-АЙ, ЛАДНО, ПОНЯЛ, АРГУМЕНТ ПРИНЯТ! Авитааль просто молча добавила к рычагу еще пару градусов. — Слова, Сатору, — ледяным тоном напомнила она. — Я жду искреннего, глубокого раскаяния. Из окна сверху донесся голос Утахимэ: — Если он не извинится, Сато-кун, я спущусь и помогу тебе докрутить! У меня отлично поставлен удар с пятки! — Женщина, исчезни! — рявкнул Годжо в траву, после чего тяжело, трагически вздохнул, понимая, что его зажали в угол. Бесконечность он включать принципиально не хотел — это было бы признанием полного, безоговорочного поражения от рук (и ног) парня без техники. Сатору уткнулся лбом в перепачканный землей рукав своей футболки и заговорил тоном подростка, которого мама заставила извиняться перед младшим братом за сломанную машинку. — Ладно. Окей. Я извиняюсь. — Я не слышу конкретики, — Авитааль даже не шелохнулась. — За что именно ты извиняешься? — За то, что я... — Годжо скрипнул зубами. — За то, что накормил мелкую макарунами. И за то, что назвал тебя по имени без твоего письменного согласия, заверенного нотариусом. Доволен, душный ты дед?! — Еще не всё, — мстительно протянула Авитааль. — Произнеси концовку. Ту самую, про невыносимого придурка. Сатору зарычал в землю. — Я извиняюсь за то... что я... что я слишком гениален для вашего скучного, серого мира, и вы просто завидуете моему величию! — выпалил он на одном дыхании, попытавшись выкрутиться в последнюю секунду. Авитааль хмыкнула. Это был максимум, на который способна гордыня этого идиота, и, честно говоря, тратить на него еще больше калорий ей откровенно надоело. — Принимается. С натяжкой, — она резко разжала захват и грациозно, одним слитным движением поднялась на ноги, отряхивая колени. — Но если я еще раз услышу свое имя из твоих уст в контексте «злой папа», я засуну тебе в рот хлопушку с глиттером и заставлю проглотить. Ту самую, которую вы с Юки приготовили для Сугуру. Годжо, покряхтывая и потирая спасенную лодыжку, сел на траве. Его белая футболка теперь представляла собой абстрактное полотно из земли, зеленой травы и остатков сладостей. Он сдул с носа прилипший одуванчик и смерил Авитааль хмурым, но подозрительно веселым взглядом. — Ты всё равно зануда, Сато, — буркнул он, поправляя съехавшие очки. — Но захват у тебя нормальный. Почти больно было. Где научился? — В кружке макраме, — сухо бросила Авитааль, разворачиваясь в сторону входа в общежитие. — Там и не такому учат, когда спицы заканчиваются. Она подняла голову к окну второго этажа. — Сугуру, Утахимэ. Шоу окончено. Можете спускаться, будем думать, чем кормить этот детский сад, пока Яга не пришел проверять целостность клумб. И Гето! Захвати мои очки со стола! Я оставлял их, чтобы не разбить. Утахимэ, с сожалением вздохнув, скрылась в комнате. Гето молча отсалютовал недопитым соком и тоже исчез из окна. Сатору, кряхтя, как старик, поднялся на ноги и поплелся следом за Авитааль, демонстративно хромая на «пострадавшую» ногу. — Эй, Сато! — окликнул он её уже у самых дверей. — А если я куплю вам с мелкой пиццу... ты разрешишь мне показать ей, как Бесконечность отталкивает воду в душевой? Авитааль остановилась, закрыла глаза и медленно досчитала до пяти. — Пицца — это хорошо, Сатору, — не оборачиваясь, ответила она. — Но если ты подойдешь к моей дочери ближе чем на два метра с экспериментами... я вспомню, что в кружке макраме мы еще проходили удушающие петли. Я доступно излагаю? — Вполне! — радостно отозвался Сильнейший, мгновенно перестав хромать и обгоняя её на лестнице. — Я закажу с пеперони! И с ананасами! Мелкая точно заценит! Авитааль смотрела в его удаляющуюся, перемазанную грязью спину и единственное, чем могла ответить на этот нечеловеческий энтузиазм — вздохом.