Между Формой и Пустотой

«Солгали-то вы бесподобно, а на натуру-то и не сумели рассчитать».

Федор Михайлович Достоевский

Кабинет сенсея тонул в тяжелой, густой и почти осязаемой тишине, которую нарушало лишь мерное, гипнотическое и пугающе-ритмичное позвякивание металлических спиц. Масамичи Яга творил. И делал он это с таким суровым, сосредоточенным выражением лица, словно вывязывал не предмет зимнего гардероба, а смертный приговор всему Совету Старейшин. Авитааль сидела напротив него, намертво скрестив руки на груди, и с абсолютно невозмутимым, каменным видом человека, который твердо решил воспользоваться пятой поправкой и отказывается сотрудничать со следствием до прибытия своего несуществующего адвоката, скрупулезно изучала узоры на потолочных балках. В углу кабинета, живо напоминая место жестокой, нецензурной кровавой бойни на съемочной площадке «Улицы Сезам», сиротливо громоздилась куча изорванного цветного флиса, кусков поролона, оторванных пуговичных глаз и щедро вывалившегося наружу синтепона. Это было всё, что осталось от элитного, передового тренировочного отряда проклятых кукол: разорванная по швам, вывернутая наизнанку горилла; брутально выпотрошенный, словно праздничная индейка, медведь-бронетранспортер; и эпично, до состояния абсолютной двумерности расплющенный пингвин-бодибилдер, который теперь больше напоминал грустную камбалу с амбициями. — Итак, — нарушил тишину Яга. Он даже не оторвал сурового взгляда от кислотно-розового шарфика, который прямо сейчас с пугающей скоростью рождался в его мозолистых руках. — Ты продолжаешь настаивать на том, что это было необходимой, полностью оправданной мерой самообороны. — Абсолютная и безоговорочная, сенсей, — уверенно кивнула Авитааль, поправляя на носу ворованные очки. — При всем моем безграничном, искреннем уважении к вашему выдающемуся искусству создания проклятых артефактов, но когда пернатый мутант-переросток с габаритами стероидного тяжелоатлета заходит с фланга и совершает маневр, подозрительно напоминающий харассмент и начало очень специфического японского фильма для взрослых (и я почти уверен, что у него где-то под крыльями были припрятаны тентакли)… я бью на поражение. Моя честь не продается. И уж тем более не отдается даром плюшевым водоплавающим! Спицы в руках наставника на секунду замерли. Кислотно-розовая нить зловеще натянулась. — Я лично, вооружившись лупой и пинцетом, осмотрел их остатки, Сато, — тяжело, с ноткой вселенской, невыносимой преподавательской усталости вздохнул Яга. — Произошел сбой алгоритма ядра. Никто не покушался на твою... девичью честь. Они не пытались сделать с тобой это. Базовая боевая программа дала критическую ошибку в пространственной координации при попытке группового захвата, и они просто пытались применить нестандартный удушающий прием. — Удушающий прием тазом? С заходом через мои ягодицы? — скептически, с максимальным сарказмом выгнула бровь Авитааль, всем своим видом изображая оскорбленную невинность. — Яга-сенсей, давайте называть вещи своими именами! Ваш плюшевый авангард вел себя как стая озабоченных извращенцев на весеннем обострении! У них, может, и сбой ядра, а у меня могла случиться непоправимая психологическая травма на всю оставшуюся жизнь. Я отбивался от сексуальных домогательств куска обивочной ткани! Мне пришлось раздать им целебных, профилактических звездюлей исключительно в терапевтических целях, чтобы спасти свою неокрепшую, истерзанную амнезией психику! Яга отложил вязание на полированную столешницу, сцепил пальцы в замок и медленно подался вперед. Тень от его внушительной, похожей на гранитный утес фигуры накрыла половину стола, словно грозовая туча. — Сбой алгоритма, Сато, прекрасно и логично объясняет их нестандартное, пусть и неловкое поведение на полигоне, — медленно, чеканя каждый слог, словно вбивая гвозди в крышку гроба её алиби, произнес он. — Но он совершенно, абсолютно никак не объясняет, каким именно образом якобы физически слабый студент с критически нарушенной координацией раскидал трех проклятых кукол повышенного уровня прочности за неполные полторы минуты. И уж тем более этот сбой не объясняет ту силу, с которой несчастный пингвин пробил кору векового дуба, оставив в ней вмятину глубиной сантиметров в пять и россыпь желудей. Пингвин вошел в дерево так, будто вспомнил свои корни и решил переквалифицироваться в дятла, Сато! В кабинете повисла долгая, звенящая пауза. Давление в воздухе можно было резать ножом. — Адреналин? — невинно, почти ангельски захлопала ресницами Авитааль из-за темных стекол, отчаянно хватаясь за последнюю соломинку. — И искренний страх за свою неприкосновенность. Вы просто не представляете, сенсей, какие чудеса гибкости и разрушительной мощи творит паника, когда на тебя летит медведь-бронетранспортер с растопыренными лапами и весьма однозначными намерениями. Вы же наверняка читали эти медицинские статьи, где хрупкие матери в состоянии аффекта поднимают легковые автомобили, чтобы спасти своих детей? Вот и я поднял этого пингвина, чтобы спасти свою задницу! Буквально! Яга молчал. Он просто смотрел на нее. И под этим нечитаемым, пронизывающим насквозь взглядом Авитааль с холодной, кристальной, почти болезненной ясностью поняла одну простую, но решающую всё вещь: симулировать слабоумие и отвагу больше не выйдет. Яга Масамичи не был идиотом. Он не был ослепленным собственной исключительностью Сатору Годжо, которого можно было легко отвлечь разговорами о лимитированных сладостях, помахать перед носом яркой картонкой или сбить с толку наглой ложью. Наставник умел считать время, блестяще оценивал нанесенный физический ущерб и, к глубочайшему сожалению Авитааль, прекрасно отличал следы панического отбивания испуганного студента от четко поставленных ударов на поражение, которые превратили его лучшие, любовно сшитые творения в гору конфетти для утренника. Маски были сорваны. И разлетелись по полигону вместе с синтепоновым пухом. Хваленая стратегия «Стиля Паникующего Опоссума» официально, с треском и позором потерпела крах. Ей следовало бы заказать крошечный надгробный камень с эпитафией: «Здесь покоится идеальный план. Он умер, потому что его создательница не стерпела шлепка по заднице». — Чудеса паники. Вот как, — наконец сухо резюмировал Яга. Он откинулся на спинку кресла и невозмутимо вернулся к своему кислотно-розовому шарфу. Спицы снова мерно, угрожающе защелкали. — Хорошо, Сато. Раз уж твой организм демонстрирует такие феноменальные показатели в стрессовых ситуациях, мы кардинально изменим наш педагогический подход. — Вы уберете этих плюшевых маньяков из моей программы? — с робкой, крошечной надеждой в голосе спросила Авитааль, хотя её внутренняя драконья интуиция уже вопила дурниной о надвигающейся катастрофе невиданных масштабов. — Нет, — безжалостно отрезал Яга, даже не поднимая глаз от петель. — Я добавлю им кевларовую броню и перепишу поведенческие паттерны. А с завтрашнего дня я буду лично присутствовать на каждой твоей утренней и вечерней тренировке. Вместе с куклами. Я буду стоять ровно в двух метрах от тебя, с секундомером, блокнотом и, возможно, складным стулом. Я буду предельно внимательно наблюдать за тем, как именно работает твой удивительный «адреналин». Заодно в полевых условиях отладим новые, усиленные алгоритмы их ядра, чтобы впредь избежать... досадных недоразумений и нарушений твоих личных границ. Авитааль живо представила себе грядущие, полные боли, пота и бесконечного унижения перспективы: часами извиваться на раскаленном полигоне, отчаянно пытаясь балансировать на невидимой грани между своей реальной силой и попытками не разнести к чертям собачьим весь учебный корпус с полигоном и плюшевой армией в придачу. И всё это время за каждым её вздохом, сокращением мышц и каплей пота через темные очки будет пристально, как под микроскопом въедливого лаборанта, наблюдать самый опытный сенсей Токио. Игра в прятки закончилась. Авитааль откинулась на спинку жесткого стула, скрестила руки на груди и, глядя в побеленный потолок, тяжело, искренне и невероятно раздраженно вздохнула. — Знаете, Яга-сенсей, — меланхолично пробормотала она. — Иногда мне кажется, что Вселенная не просто меня не любит. Она, судя по всему, втайне подписана на канал с моими страданиями и ежедневно платит за усложнение моей жизни. У вас случайно нет в заначке куклы-психотерапевта? Боюсь, скоро мне понадобятся её услуги. Яга невозмутимо, с грацией опытной швеи, перевернул вязание, начиная новый ряд. — Куклы-психотерапевта у меня в арсенале пока нет, Сато, — спокойно, без тени иронии ответил сенсей. — Но, учитывая твои пожелания, я могу специально для тебя сшить плюшевого ежа-иглоукалывателя. Он лечит депрессию, тревожность и подростковый сарказм точечными ударами бейсбольной биты с ржавыми гвоздями по чакрам. Выдать его тебе на вечернюю сессию для стабилизации ментального фона? — Премного благодарен за вашу безграничную щедрость, сенсей, но я, пожалуй, останусь адептом традиционной медицины, — Авитааль плавно поднялась со стула, мысленно уже составляя завещание. — То есть, буду практиковать здоровый сон и избегание тупых предметов, летящих мне в голову. — Похвальное стремление. Тогда до вечера на полигоне, — Яга даже не поднял на неё глаз. — И не забудь, Сато. Опоздаешь хоть на минуту — я пришью ежу вторую биту. Свободен. Авитааль отвесила дежурный поклон и покинула кабинет, чувствуя, как над её головой сгущаются густые, метафорические тучи, обещающие кровавые осадки. Кевларовая броня. Персональный надзор. Её блестящая карьера «Паникующего Опоссума» официально завершилась, не успев толком начаться, и теперь стремительно мутировала в стиль «Отчаянного Енота, Которого Загнали В Угол И Вооружили Шваброй». «Что ж, — философски рассудила она, спускаясь по темной лестнице в направлении Хранилища. — По крайней мере, я всегда могу упасть в обморок от истощения. Или симулировать инсульт. Яга суров, но трупы по полигону он пока не пинает. Вроде бы».