Между Формой и Пустотой

Ничто так не обманчиво, как слишком изощренный разум.

Марк Туллий Цицерон

Спустя пару дней гостиная первого курса снова стала ареной для интеллектуальных баталий. Но на этот раз обошлось без детского рэкета. Юки была торжественно и официально украдена Сёко и вернувшейся с задания Утахимэ под благовидным предлогом «девчачьих дел». «Мы идем красить ногти, покупать заколки и учить её, как правильно бить Сатору по голени, чтобы оставались красивые, симметричные синяки», — безапелляционно заявила Сёко, забирая девчонку. «Я вообще-то тоже могла бы поучаствовать в процессе», — мысленно, с легкой долей драконьей обиды фыркнула Авитааль. В конце концов (пусть и с поправкой на видовую принадлежность и текущее мужское альтер-эго) она тоже была девушкой! И уж точно знала толк в том, как правильно наносить увечья. Но вслух она лишь многозначительно, по-отцовски хмыкнула, пожелав дамам удачи в этом нелегком деле. Оставшись в благословенном, мужском одиночестве, маги предались тихому досугу. На старом журнальном столике была развернута антикварная шахматная доска — гордость Нанами Кенто, которую он берег как зеницу ока. Сам Нанами, сдвинув брови и подперев подбородок рукой, играл белыми. Напротив него сидел Гето Сугуру, чей взгляд был прикован к черному ферзю с такой интенсивностью, словно от этого зависело спасение его души. Авитааль, вальяжно развалившись в глубоком кресле неподалеку, лениво, почти не глядя, крутила в длинных бледных пальцах кубик Рубика. Тихие, пластиковые щелчки сливались с напряженным молчанием шахматистов. Хайбара, сидящий на ковре с пакетом чипсов, выступал в роли молчаливой, но очень эмоциональной группы поддержки, болея сразу за всех. — Кенто, твой конь стоит там уже пятнадцать минут, — меланхолично, не отрываясь от кубика, заметила Авитааль. — Если он простоит там еще пять, он пустит корни, обзаведется ипотекой и умрет от старости. Сделай уже свой ход. — Шахматы, Сато-сан, не терпят суеты, — невозмутимо парировал Нанами, аккуратно передвигая пешку на одну клетку вперед. — Это математика и стратегия, а не ваша тайваньская школа выживания. — Твоя математика только что открыла Сугуру прямой путь к твоему королю, — хмыкнула она, щелкнув гранью кубика. Гето самодовольно улыбнулся и уже занес руку над своим офицером, как дверь гостиной с грохотом, характерным для штурма спецназа, распахнулась настежь. На пороге стоял Годжо Сатору. Его белая футболка была слегка помята, новые круглые очки сдвинуты на лоб, а Шесть Глаз горели тем самым нездоровым, маниакальным огнем, который обычно предвещал тотальные разрушения. В его руках, словно трофей, был зажат пакет из кондитерской. — Ага! — возопил Сильнейший, окидывая комнату победоносным взглядом. — Я так и знал! Стоит мне отвлечься на спасение Токио, как вы тут же устраиваете тайные интеллектуальные кружки без меня! Он проигнорировал закатившего глаза Нанами, перешагнул через Хайбару и подошел прямо к креслу Авитааль. Его взгляд метнулся на шахматную доску, потом на «Сато Такаши». Губы Годжо растянулись в широкой, хищной и абсолютно неадекватной ухмылке. — Сато! — он ткнул длинным пальцем прямо в лицо Авитааль. — Я вызываю тебя на дуэль! Авитааль медленно, с достоинством существа, которого только что оторвали от медитации, подняла на него взгляд сквозь темные стекла. — Годжо-кун, ты собираешься забить меня этой антикварной доской насмерть? Признаю, это хотя бы свежо и оригинально, — её голос звучал глухо и монотонно, словно она бесстрастно зачитывала некролог на собственных похоронах. — В криминальных сводках Токийской полиции так и напишут: «Сильнейший маг современности окончательно сошел с ума от переизбытка глюкозы в крови и совершил ритуальное убийство костяным ферзем». — Очень смешно. Прямо оборжаться можно, сейчас надорву живот от хохота, — Сатору упер руки в бока, агрессивно наклоняясь над ней и сверкая пронзительными небесными глазами поверх сползших темных очков. — Мы играем. Интеллектуальная дуэль. Один на один. Только чистый интеллект. А мой мозг, работающий в идеальной синхронизации с Шестью Глазами, обрабатывает миллионы стратегических комбинаций и вероятностей в микросекунду. Я вижу партию на тридцать ходов вперед, Сато. Ты мертв еще до первого хода. Авитааль тяжело, мученически вздохнула, с сухим щелчком довернув последнюю грань и откладывая собранный кубик Рубика на пыльный подлокотник кресла. — Сатору. Шахматы придумали люди, которым было слишком скучно жить, но слишком страшно идти на настоящую войну. Это унылая трата времени, напрочь лишенная полета мысли. В ней нет жизни. — Боишься? — тут же хищно осклабился Годжо, уловив в её голосе нотку отказа, и подался еще ближе, словно огромная белая акула, почуявшая каплю крови в воде. — Испугался, что я безжалостно раскатаю твою хваленую «гениальность» по этим черно-белым клеточкам и покажу всем здесь присутствующим, кто тут настоящий, непогрешимый стратег? Авитааль мысленно, с глубоким экзистенциальным смирением, уже проложила кратчайший маршрут к своему поражению. «Детский мат. Четыре хода, максимум — пять, если он решит выпендриться, — лениво прикидывала она, глядя на сияющего, как начищенный таз, Сатору. — Отдам ему ферзя, пожертвую королем, театрально вздохну о его невероятном, богоподобном превосходстве и вернусь к созерцанию пылинок в луче света. Моя гордость легко переживет этот удар, а вот моя лень не переживет еще час его криков в выходной». Она уже открыла рот, чтобы лениво согласиться на это публичное избиение своего фальшивого эго, как дверь гостиной, которая сегодня явно работала в режиме проходного двора, снова распахнулась. На пороге стояла женская половина Токийского техникума в полном составе. Сёко Иэйри выглядела привычно меланхоличной, Утахимэ Иори — привычно раздраженной, а вот Юки сияла, как новогодняя елка. На голове у девочки красовалась сложная архитектурная композиция из десятка разноцветных заколок со стразами, а в руках она сжимала шуршащий пакет. — О, вы тут все собрались? — Сёко окинула взглядом сцену: напряженного Нанами, Сугуру над шахматами, нависающего Годжо и растекшуюся по креслу Авитааль. — Что за сходка анонимных интеллектуалов? — Этот слепой бабуин вызвал меня на шахматную дуэль, — скучающе доложила Авитааль, даже не поменяв позы. — Грозится раскатать мой интеллект в блинчик силой своих всевидящих глаз и сахарного диабета. Утахимэ, которая только что мирно поправляла рукав своего кимоно, при слове «дуэль» и имени Годжо мгновенно сделала стойку. В её глазах вспыхнул азарт заядлого картежника. — Интеллектуальная дуэль? Сатору против Сато-куна? — переспросила Утахимэ, и её губы растянулись в злорадной, предвкушающей усмешке. Сёко молча, с профессиональной грацией крупье, сунула руку в карман форменной куртки, извлекла оттуда хрустящую купюру в десять тысяч йен и с громким хлопком припечатала её к свободному краю журнального столика. — Ставлю десятку на Сато, — безапелляционно заявила будущий врач, стряхивая невидимую пылинку с пальцев. — Сатору, конечно, видит атомы, но его мозг слишком занят любованием собой, чтобы просчитать классическую вилку. Годжо возмущенно подавился воздухом. — ЭЙ! ТЫ ДАЖЕ НЕ ВИДЕЛА, КАК Я ИГРАЮ! Я ГЕНИЙ! — Двадцать тысяч на Сато-куна! — рявкнула Утахимэ, с мстительным блеском в глазах выгребая из кошелька наличные и швыряя их поверх купюры Сёко. — Я даже не знаю, умеет ли Сато-кун вообще отличать коня от пешки, и мне абсолютно плевать! Я просто хочу видеть, как Годжо проиграет и будет плакать! Я поставлю на Сато-куна, даже если он решит играть в шашки на шахматной доске! Сугуру, до этого момента сохранявший философское молчание, меланхолично вздохнул. Он медленно, с грацией человека, смирившегося с неизбежным, достал из внутреннего кармана бумажник. — Пятнадцать тысяч на Сатору, — произнес он, опуская купюры на стол. — Просто чтобы уравновесить эту вакханалию. И потому что он не даст мне спать неделю, если я поставлю против него. — Предатель! — прошипела Утахимэ. — Реалист, — невозмутимо поправил Гето. Нанами, чья антикварная доска внезапно стала эпицентром внепланового казино, сдавленно простонал и попытался отодвинуть свои фигуры подальше от банкнот. И тут в центр комнаты, прямо к столику, протиснулась Юки. Она деловито отстранила длинную ногу Годжо, посмотрела на образовавшуюся кучу денег и с громким шлепком водрузила сверху пачку жевательных мишек. — Ставлю красного мишку на папу Такаши! И фиолетового! И синего! — звонко объявила мелкая акула бизнеса, уперев руки в бока. — Если папа выиграет, белый монстр будет носить меня на спине до столовой целую неделю! Сатору, чьи глаза за стеклами очков уже напоминали два блюдца от возмущения, ткнул пальцем в пакетик с мармеладом. — ЭТО ГРАБЕЖ! Я НЕ БУДУ ТАЩИТЬ ТЕБЯ НА СПИНЕ ЗА ЖЕЛЕЙНЫХ МИШЕК! МОЯ ГОРДОСТЬ СТОИТ ДОРОЖЕ! — Твоя гордость, Сатору, в данный момент оценивается ровно в одного красного, фиолетового и синего мишек, — ледяным тоном констатировала Авитааль. Внутри неё происходила стремительная переоценка ценностей. План «быстро слить партию и уйти спать» трещал по швам и рассыпался прахом. Проиграть просто так, за «спасибо» и чтобы отвязался назойливый прилипала — это одно. Но проиграть, когда на кону стоят деньги? Настоящие, хрустящие, японские йены, которые Сёко и Утахимэ, ведомые чистой, незамутненной ненавистью к Годжо, так щедро вывалили на стол? Проиграть ставку собственной, пусть и фальшивой, дочери, которая пожертвовала самым святым — мармеладом? Дракон, дремавший под кожей, вдруг открыл один глаз. В нем сверкнула искра ничем не прикрытой алчности. Драконы, как известно из бестиариев, были существами, чья любовь к золоту и накоплению богатств уступала только их эго. И хотя эти бумажки были всего лишь бумажками, принцип оставался неизменным: если на кону стоит куш, дракон его заберет. Авитааль медленно, с хрустом выпрямила спину. Она сняла с носа темные очки Годжо и аккуратно, словно величайшую драгоценность, положила их на край стола. Её глаза — тусклые, уставшие глаза "Сато Такаши", — сфокусировались на Сильнейшем маге современности. Лень улетучилась, как утренний туман под палящим солнцем. Её место занял холодный, расчетливый азарт. — Знаешь, Сатору, — произнесла она тихим, вкрадчивым голосом, от которого у Хайбары мурашки побежали по спине. — Раз уж мы превратили благородную игру в подпольное казино, играть просто на интерес — это оскорбление для твоего, как ты утверждаешь, феноменального интеллекта. Годжо, почувствовав смену настроения оппонента, инстинктивно подобрался, но его улыбка стала еще шире. — О-о-о! Сато-кун проснулся! Хочешь поднять ставки? Ставлю свою новую коллекционную фигурку Гандама! — Оставь свой пластик для песочницы, — отмахнулась Авитааль. — Мы играем на желание. Абсолютное, безоговорочное, исполняемое немедленно желание победителя. В гостиной воцарилась тишина. Нанами Кенто, осознав масштабы надвигающейся катастрофы, начал тихо и методично собирать свои шахматные фигуры в бархатный мешочек, всем своим видом демонстрируя желание покинуть это помещение до начала кровопролития. — Желание? — переспросил Годжо, и в его голосе прорезалась хищная нотка. — Любое? — Любое, не противоречащее Уголовному кодексу Японии и Уставу Техникума, — кивнула Авитааль, её губы тронула легкая, провокационная усмешка. — Если выигрываешь ты — я, так и быть, признаю твое интеллектуальное превосходство, надеваю розовую пачку и исполняю танец маленьких лебедей перед всем курсом. И даже позволю Сёко это сфотографировать. Сёко Иэйри мгновенно достала телефон, щелкнув крышкой камеры. — Я продам эти фотографии прессе, Сато. — А если выиграю я, — продолжила Авитааль, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени, — ты, Сатору Годжо, Сильнейший маг, надежда нации... наденешь костюм горничной, возьмешь в руки швабру и будешь лично, своими божественными руками, драить мою комнату до тех пор, пока пол не начнет отражать твое эго. А после этого — три дня подряд будешь приносить мне кофе в постель и обращаться ко мне не иначе как «О, Великий и Непогрешимый Семпай», в том же костюме. Утахимэ Иори издала звук, похожий на визг закипающего чайника. — ДА! — заорала она, вскакивая с дивана. — САТО-КУН, Я ДОБАВЛЯЮ ЕЩЕ ПЯТЬ ТЫСЯЧ! Я ХОЧУ ВИДЕТЬ ЭТО! Я КУПЛЮ ЕМУ КОСТЮМ! РОЗОВЫЙ! С КРУЖЕВАМИ! Годжо Сатору побледнел. Перспектива уборки, да еще и в костюме горничной, ударила по его гордости сильнее, чем удар клинком. Но отступать было поздно. Его Шесть Глаз и его интеллект не могли спасовать перед амнезиаком. — Идет! — рыкнул он, плюхаясь на стул, только что освобожденный Нанами (Кенто благоразумно ретировался к Хайбаре, прижимая мешочек с фигурами к груди). — Доставай доску, Кенто! Я покажу этому выскочке, что такое настоящая стратегия! Нанами, тяжело вздохнув, вернул антикварную доску на стол и начал расставлять фигуры. — Я играю белыми, — безапелляционно заявил Сатору, сгребая себе светлые фигуры. — Играй, хоть в крапинку, — Авитааль откинулась на спинку кресла, лениво покручивая в пальцах черную пешку. Игра началась. Первые десять ходов прошли в пугающей тишине. Слышен был только глухой, уверенный стук тяжелых костяных фигур о дубовую доску, затаенное шелестящее дыхание зрителей и мерное, неумолимое тиканье старых настенных часов. Воздух в гостиной сгустился до консистенции фруктового желе, а ставки, лежащие на краю стола, лишь подогревали градус общего безумия. Сатору играл именно так, как жил, дышал и сражался: агрессивно, напористо, бескомпромиссно захватывая центр доски и выстраивая с первых же секунд непробиваемую, идеальную многоэшелонированную оборону из пешек и легких фигур. Его глаза из-под съехавших на самый кончик носа темных очков буквально попиксельно сканировали геометрию доски. Он не врал и не преувеличивал — его мозг, избавленный от необходимости спать и разогнанный Обратной Проклятой Техникой до скоростей квантового компьютера, просчитывал вероятности. Его длинные пальцы порхали над фигурами, перемещая их с пулеметной скоростью, выстраивая классический, хрестоматийный, не прощающий ни единой ошибки дебют, плавно перетекающий в жесткую, удушающую атаку. Авитааль же играла... странно. Слово «странно» даже близко не описывало ту масштабную катастрофу, которая методично разворачивалась на её стороне доски. Если Сатору выстраивал идеальную, симметричную римскую фалангу, готовую перемолоть врага строгим математическим расчетом, то Авитааль играла так, словно лично возглавляла отряд слепых, контуженных партизан-анархистов, которые накануне судьбоносной битвы напились забродившего ягодного сока, сожгли карту местности и напрочь забыли, зачем вообще вышли в это чистое поле. Она демонстративно, с поразительной наглостью проигнорировала центр. Пока Годжо стягивал туда свои ударные силы, она двигала исключительно крайние пешки — a6, h6, a5, h5 — создавая по бокам доски какие-то бессмысленные, уродливые, ни от чего не защищающие и ничему не угрожающие «заборчики». На седьмом ходу она вывела своего ценного коня на самый край доски, бессмысленно уперев его носом в пустую клетку и лишив любых возможных путей к отступлению или атаке. Нанами Кенто, наблюдающий за этим кошмаром над своей антикварной доской, физически побледнел и закрыл глаза рукой, беззвучно шевеля губами в молитве богам здравого смысла. На девятом ходу Авитааль, совершенно безвозмездно, без малейшей скрытой тактической выгоды, без вскрытого шаха или намека на последующую коварную ловушку, просто отдала Годжо своего сильного белопольного слона, хладнокровно поставив его прямо под прямой удар его проходной белой пешки. Сатору замер, так и не опустив зависшую в воздухе руку, занесенную над доской. Он медленно моргнул. Затем сбил черного слона с клетки своей пешкой, задумчиво покрутил изящную костяную фигурку в пальцах, хмурясь всё сильнее и сильнее, словно пытался разглядеть на ней микроскопические инструкции или следы яда. — Ты издеваешься? — Сатору медленно поднял на неё непонимающий, почти глубоко оскорбленный взгляд. Его светлые брови сошлись на переносице в жесткую, недовольную складку. — Сато, это даже не смешно. Это не защита Филидора, это не сицилианка. Это даже не королевский гамбит. Это клинический, не поддающийся классификации бред. Ты играешь как пьяный, слабоумный голубь, который прилетел на городскую площадь и просто решил раскидать фигуры клювом от нечего делать! — Логика — это дешевый костыль для тех, у кого нет фантазии и смелости импровизировать в условиях абсолютного стресса, — меланхолично, растягивая слова, отозвалась Авитааль, лениво подпирая бледную щеку кулаком и глядя на доску полуприкрытыми глазами, словно всё происходящее нагоняло на нее смертельную тоску. Она двумя пальцами взяла свою тяжелую ладью и передвинула её на одну клетку вбок, виртуозно, с потрясающим анти-мастерством заперев собственную же позицию и навсегда лишив фигуру малейшего пространства для маневра. Сугуру Гето, сидящий рядом, медленно открыл глаза. Он подался всем телом вперед, опираясь локтями о колени, и его узкие, проницательные глаза сузились еще сильнее, превратившись в две темные щелки. Как тактик, привыкший управлять непредсказуемых проклятий, он отчаянно пытался найти скрытый, глубокий смысл в этом первобытном хаосе на доске. Пытался нащупать второе дно, замаскированный план, хитрую, многоуровневую ловушку, в которую этот странный, себе на уме Сато-сан сейчас хладнокровно заманивает его гениального друга. Но её там не было. Там зияла лишь абсолютная, оглушающая пустота полного абсурда. И именно эта зияющая пустота начинала медленно, но неумолимо сводить Годжо Сатору с ума. Его Шесть Глаз непрерывно, с бешеной частотой смотрели на доску, считывая позиции, геометрию каждого миллиметра, векторы возможных линий атаки. Мозг признанного гения, привыкший к идеальному порядку вещей и четким причинно-следственным связям, отчаянно, до боли в висках искал логику поведения там, где её не существовало в природе. «Если Сато пожертвовал слона просто так, — лихорадочно соображал Сатору, и его зрачки микроскопически подрагивали от колоссального вычислительного напряжения. — Значит, это не просто так! В шахматах не бывает "просто так"! Значит, через пять, нет, через семь ходов он планирует смертельную вилку на моего ферзя и короля, используя эту жертву как грандиозное отвлечение внимания! Я не попадусь на этот примитивный, грязный трюк!» Годжо начинал судорожно выстраивать многослойную, титаническую, непробиваемую защиту от этой гипотетической, фантомной вилки. Тратил темп. Тратил свои драгоценные, атакующие ходы на глухое, бетонное укрепление позиции, которой абсолютно никто и ничто на доске не угрожало. А Авитааль следующим, небрежным ходом просто, с тихим стуком, возвращала своего безнадежно застрявшего на краю коня обратно на стартовую позицию, полностью обнуляя все свои предыдущие действия и сводя на нет всю многоходовочку Годжо по его блокировке. — Что ты делаешь?! — Годжо начал откровенно срываться на возмущенный, почти истеричный крик. Его длинные пальцы нервно, выбивая рваную, дерганую дробь, барабанили по краю деревянного стола. — Зачем ты ходишь туда-сюда одной и той же фигурой?! Это самоубийственная потеря темпа! Ты своими руками отдаешь мне инициативу! Это не по правилам! Так никто не играет! — Мне совершенно не нужна твоя инициатива, Сатору, — мягко, почти ласково, с убийственным спокойствием ответила Авитааль. В её обволакивающем тоне сквозила снисходительная интонация уставшей, мудрой матери, которая в сотый раз объясняет упрямому трехлетке, почему нельзя есть с земли желтый снег. — Забирай её себе всю, до последней капли. Мне просто нравится наблюдать, как ты с ней носишься, как дурень с писаной торбой, потеешь, и совершенно не знаешь, куда её приткнуть. В своей невероятно долгой жизни Авитааль очень часто играла в изощренные логические игры. Но играла она в них вместе со своей лучшей подругой — бессмертной ведьмой. И такие игры заходили бесконечно далеко за рамки обычных и скучных человеческих правил. Они с Пион могли в процессе одной партии, не моргнув оком, смешивать правила пасьянса, подкидного дурака, шахмат, игры в кости и маджонга одновременно, меняя условия победы каждый ход просто по настроению или количеству выпитого вина. Главный и самый кровавый урок, который Авитааль усвоила за эти столетия намертво: вопрос истинной победы заключался далеко не в переигрывании сухой математики на доске. Вся суть заключалась исключительно в психологии жертвы. Если твой противник — идеальная и всевидящая машина логики, сломай ему саму систему отсчета. Сделай так, чтобы его собственный исполинский, непомерный интеллект стал его главным, самым страшным и беспощадным врагом. Заставь его искать глубокий смысл там, где его не существовало изначально, и его перегретый разум просто сожрет сам себя изнутри. К тридцатому ходу позиция Авитааль на доске выглядела как место массового, невероятно жестокого дорожно-транспортного происшествия. Это была кубистическая картина, написанная художником в состоянии белой горячки. Её чудом выжившие фигуры сбились в жалкую, нелепую, переломанную кучу в левом нижнем углу. Черный король стоял практически в самом центре доски, сиротливо открытый абсолютно всем ветрам, диагоналям и вражеским дальнобойным фигурам. По всем мыслимым и немыслимым законам классической шахматной теории, написанным величайшими гроссмейстерами за века, у неё должен был случиться неминуемый, позорнейший мат через максимум три хода. Годжо видел этот мат. Он, благодаря своим абсолютным Шести Глазам, видел ровно четынадцать различных, одинаково изящных и жестоких вариантов, как закончить эту партию тотальным разгромом. Но он... физически не мог заставить свою руку сделать этот финальный ход. Он застыл над антикварной доской, как соляной столб, гипнотизируя эту уродливую, жалкую кучу черных фигур. Его перегруженный мозг гения буквально, надрывно вопил ему в черепной коробке, от чего у него самого начинала пульсировать мигрень: «Это чудовищная, многоуровневая ловушка! Так в реальности просто не бывает! Никто, даже человек с амнезией, не может быть таким фантастически, самоубийственно тупым! Если я пойду ферзем на d5, чтобы поставить мат, он точно что-то сделает! У него должен быть план Б! Он же гениальный барьерист, он на практике мгновенно просчитывает трехмерное пространство! Эта куча фигур — хитроумная оптическая обманка! Он ждет, когда я откроюсь!» Утахимэ на заднем фоне уже начала тихо, злорадно хихикать, прикрыв рот ладонью. Сёко невозмутимо поправляла кучку йен на столе. А Сугуру, заразившись паранойей друга, уже сам вспотел, пытаясь разгадать несуществующую загадку черного короля. Сатору сам, добровольно, своими же собственными руками, с наслаждением мазохиста загонял себя в глухой, беспросветный угол тяжелой паранойи. Он начал ожесточенно, насмерть бороться не с сидящим напротив расслабленным Сато, а с собственным сверхмощным анализом несуществующих, полностью призрачных угроз. Он тратил силы своего интеллекта на то, чтобы отчаянно расшифровать звенящую пустоту. Капля пота скатилась по идеальному бледному виску Сильнейшего. — Твой ход, Сатору, — вкрадчиво, с легкой хрипотцой напомнила Авитааль. Она демонстративно, с протяжным, абсолютно искренним и скучающим стоном зевнула, прикрыла рот ладонью и с хрустом потянулась в кресле, всем своим видом демонстрируя, что ждет не дождется, когда эта богадельня уже закончится. — Если твой хваленый процессор окончательно перегрелся и выдал синий экран смерти, я могу сходить на кухню и принести тебе пакет льда на голову, — мягко, с убийственной заботой предложила она. — Или, если эта великая интеллектуальная игра оказалась для тебя слишком сложной и непостижимой, мы можем прямо сейчас свернуть эту доску и перейти на банальные крестики-нолики. Там комбинаций значительно меньше, твой божественный мозг должен как-нибудь с этим справиться. Даю фору: крестики твои. Годжо Сатору, чье эго обычно занимало площадь, сопоставимую с небольшой европейской страной, скрипнул зубами так громко, что звук эхом отскочил от стен гостиной. Предложение сыграть в крестики-нолики ударило его по самому больному — по его гордости. — Заткнись, Сато! — рявкнул он, и его лазурные глаза за стеклами очков вспыхнули ядрёным светом. — Я разгадал твою жалкую стратегию! Ты думаешь, я не вижу, как ты выстраиваешь скрытую диагональ для своего ферзя, чтобы пробить мою защиту с фланга, пока я буду добивать твоего короля?! Ты пытаешься выманить мою ладью! Жалкая, примитивная, двумерная логика! И Сильнейший маг современности, чей мозг в этот момент обрабатывал информацию со скоростью сверхновой, сделал самый абсурдный, самый перестраховочный и трусливый ход из всех возможных в данной позиции. Вместо того чтобы просто взять открытого, беззащитного черного короля и закончить эту пытку, Сатору отдернул руку от центра доски. Он схватил свою тяжелую белую ладью и с глухим стуком впечатал её в самый угол, на клетку g1, вплотную к собственному белому королю. Он добровольно, своими же собственными руками, воздвиг вокруг своего монарха глухую, непробиваемую стену из белых пешек и ладьи, намертво замуровав его в углу. Абсолютная, параноидальная глухая оборона от угрозы, которой не существовало в природе. — Вот так! — победоносно, с диким, маниакальным торжеством выдохнул Годжо, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. С него градом катился пот. — Шах и мат твоей иллюзорной засаде, Крашеный! Мой король в абсолютной безопасности. Твоя очередь. Продлевай свою агонию! Авитааль не моргнула. Она медленно обвела взглядом доску. Её тусклые, «уставшие» глаза Сато Такаши остановились на том самом углу, где белый король Сатору задыхался в кольце собственной, безупречной защиты. В тишине гостиной раздался тихий, почти ласковый смешок. Она взяла своего черного ферзя — самую сильную, самую опасную фигуру на доске. И небрежным, скользящим движением опустила его прямо под удар белой ладьи Годжо, вплотную к белому королю. — Шах, — меланхолично констатировала Авитааль. Годжо вздрогнул. Его Шесть Глаз мгновенно сфокусировались на черном ферзе. Мозг гения на долю секунды закоротило от такого вопиющего, суицидального шага. — ТЫ... ТЫ ОТДАЕШЬ ФЕРЗЯ?! — взревел Сатору, и его голос сорвался на возмущенный фальцет. Он вскочил со стула, нависая над доской. — Ты просто взял и подставил главную фигуру под удар моей ладьи! Без всякого прикрытия! Ты окончательно поехал крышей, Сато!? — Меньше слов, божество, — Авитааль лениво подперла щеку кулаком, глядя на него с бездонным, экзистенциальным презрением. — Забирай то, что тебе дают. Если, конечно, у тебя хватит смелости. Сатору хищно осклабился. Его рука метнулась к доске. Он с размаху, с каким-то садистским, мстительным удовольствием срубил своей белой ладьей черного ферзя Авитааль, отшвырнув срубленную фигуру на край стола. Ладья встала на свое место, окончательно и без малейшего зазора заперев белого короля в углу доски. У монарха не осталось ни единой пустой клетки для отступления. Он был погребен заживо под телами собственных защитников. — Съел! — восторженно рявкнул Годжо, сверкая глазами. — Твоя главная фигура мертва! Твой король открыт! У тебя не осталось ничего, кроме кучи мусора на краю доски! Сдавайся, Сато, и готовь свою розовую пачку! Я хочу видеть, как ты делаешь плие! Нанами Кенто, всё это время напряженно следивший за партией, вдруг замер. Его глаза расширились. Первокурсник побледнел так, словно увидел привидение, и медленно, с ужасом перевел взгляд с замурованного белого короля на ту самую «кучу мусора», которую Авитааль так бессмысленно двигала по краю доски в начале партии. — О боже... — потрясенно, на одном выдохе прошептал Нанами. Сугуру Гето, сидевший рядом, резко подался вперед. Иллюзия хаоса спала с его глаз, как разбитое стекло. Он увидел то, что выстроила Авитааль за эти тридцать абсурдных, бредовых ходов. — Сатору... — хрипло начал Гето, чувствуя, как по спине бежит ледяной пот. — Сатору, стой... Но было поздно. Авитааль не стала дожидаться, пока до Сильнейшего дойдет суть его собственного триумфа. Она плавно, с грацией палача, опускающего рычаг гильотины, протянула руку к тому самому жалкому, бессмысленному, запертому на краю доски черному коню, над которым Годжо насмехался в самом начале. Пальцы Авитааль сомкнулись на гладкой кости. Конь взмыл в воздух. Он перепрыгнул через монолитную, непробиваемую стену из белых пешек и ладей, которую Годжо так параноидально выстраивал вокруг своего короля, и с сухим, отчетливым, звенящим в абсолютной тишине щелчком опустился на единственную нужную клетку. Клик. — Шах, — мягко, с обволакивающей, ядовитой нежностью произнесла Авитааль. Она откинулась на спинку кресла и сложила руки на животе, глядя прямо в широко распахнутые, застывшие Шесть Глаз Сильнейшего мага современности. — И спёртый мат, Сильнейший. В гостиной наступила тишина. Годжо Сатору медленно, словно у него заржавели шейные позвонки, опустил взгляд на доску и замер. Его белый король стоял в углу. Перед ним стояли его собственные белые пешки. Сбоку его подпирала его же собственная белая ладья, которой он только что с такой жадностью сожрал черного ферзя. У короля не было ни одного, ни единого, мать его, поля для отступления. Он был абсолютно, тотально задушен своей собственной идеальной защитой. А прямо над ним, изящно и издевательски изогнув костяную шею, возвышался черный конь. Конь, который бил по диагонали, игнорируя любые стены. Фигура, от которой невозможно было закрыться. Убить коня было нечем — все ударные фигуры Годжо были стянуты в центр, охотясь за призраками. Отступить было некуда. Партия была закончена. Гето бесшумно поднялся со своего места и навис над шахматной партией. Он смотрел на доску ровно три секунды. А затем его лицо исказила гримаса такого глубокого, искреннего, почти религиозного потрясения, что он вынужден был опереться руками о край стола, чтобы не упасть. — Сугуру... — голос Годжо был слабым, надломленным, словно у него внезапно выкачали всю проклятую энергию. — Скажи мне, что он блефует. Скажи мне, что Шесть Глаз сейчас просто барахлят от фантомной усталости. — Сатору, — Гето поднял на друга взгляд, в котором смешались восторг и бесконечная жалость. Он указал на доску длинным пальцем. — Твой король... Он в ловушке. — Как в ловушке?! — взвизгнул Годжо, подпрыгивая на месте. — У меня идеальная защита! Я закрыл все диагонали! Мой король окружен моей же армией! К нему не подобраться! — Именно поэтому он и мертв, — лениво, с цинизмом пояснила Авитааль, указывая на доску. — Ты так отчаянно, так параноидально защищался от несуществующих угроз, Сатору, что сам, собственными руками замуровал своего короля в глухой бетонный мешок. Твои собственные фигуры перекрыли ему все пути к отступлению. Ему физически некуда бежать. А мой глупый конь только что встал на единственную клетку, с которой она может ударить твоего монарха. Это называется «спертый мат». Самая позорная смерть на поле боя — задохнуться в объятиях собственной перепуганной стражи. Твои же фигуры, Сатору, стали твоим гробом. Как поэтично. Сатору Годжо, гений, проиграл человеку, который просто позволил ему загнать самого себя в петлю. — ДААААААААААААААА! — истошный, пронзительный визг Утахимэ разорвал тишину, едва не выбив стекла в окнах. Жрица с грацией коршуна прыгнула к журнальному столику и сгребла в охапку всю кучу йен, прижимая их к груди. — ОН ПРОИГРАЛ! ОН СЛИЛ ПАРТИЮ КАК ПОСЛЕДНИЙ ЛОХ! — Утахимэ прыгала на месте, размахивая деньгами. — САТО-КУН, ТЫ МОЙ БОГ! Я ПОСТРОЮ ТЕБЕ ХРАМ! Я БУДУ МОЛИТЬСЯ ТВОЕМУ ЧЕРНОМУ КОНЮ! Сёко Иэйри, не меняя своего меланхоличного выражения лица, достала из кармана сигарету и чиркнула зажигалкой. — Красиво, — философски констатировала будущий врач, выдыхая дым. — Сатору, твое эго только что официально повесилось. Иди за шваброй. Сугуру Гето закрыл лицо обеими руками. Его плечи тряслись. Он проиграл пятнадцать тысяч йен, но зрелище абсолютно уничтоженного, смотрящего в одну точку Годжо стоило каждого потраченного сена. Даже Юки, вынырнув из своей сахарной комы, подошла к столу, забрала своих желейных мишек и деловито похлопала Годжо по колену. — Белый монстр проиграл, — констатировала мелочь. — Папа Такаши самый умный. А ты теперь будешь мыть полы. Я хочу, чтобы ты мыл их зубной щеткой! — Это нечестно! — Годжо наконец отмер. Он ударил кулаками по столу так, что фигуры жалобно подпрыгнули. — Ты не играл в шахматы, Сато! Ты играл в психологический террор! Это не считается! Это грязная, подлая манипуляция! — О, еще как считается, Сатору-кун, — Авитааль медленно, с достоинством поднялась со своего места. Она возвышалась над расстроенным, растрепанным Сатору, как судья над обвиняемым. — В условиях нашего пари не было пункта «играть по учебнику». Была интеллектуальная дуэль. Твой мозг против моего. Я просто использовал твой мозг против тебя самого. Ты сам себя обыграл, мне даже стараться не пришлось. Она обошла стол, остановилась рядом с Сатору и, слегка наклонившись, похлопала его по опущенному плечу. — А теперь, о мой побежденный интеллектуальный вассал, давай вспомним условия нашего договора. Она выразительно посмотрела на часы. — Костюм горничной. Я предпочитаю классическую французскую эстетику: черное платье, белый фартук с рюшами, воротничок-стоечка и, обязательно, чепец с белыми кружевами. Никаких дешевых компромиссов. Если кружева не будут хрустеть от крахмала, контракт считается невыполненным. В моей комнате скопилось много пыли после инвентаризации, так что можешь приступать немедленно. Годжо сглотнул. Бесконечность не могла защитить его от условий пари, заключенного при пяти свидетелях. — Сато... — жалобно, с надеждой на милосердие протянул он. — Может... может, мы договоримся? Я куплю тебе годовой запас того отвратительного кофе, который ты пьешь! Я... я разрешу тебе пнуть меня по ноге! Два раза! — Три дня, Сатору, — не терпящим возражений тоном отрезала Авитааль. — Три дня ты приносишь мне утренний кофе в костюме французской горничной. И не забудь текст. «О, Великий и Непогрешимый Семпай». Я хочу, чтобы ты пропевал каждую гласную. Утахимэ, утирая слезы счастья пачкой выигранных йен, подошла к Годжо сзади и сочувственно (нет) похлопала его по плечу. — Сатору-кун, — ласково, как серийный маньяк перед вскрытием, проворковала Утахимэ, помахивая веером из выигранных тысячных купюр прямо перед носом Сильнейшего. — Я лично, вот прямо сейчас, отменяю все свои планы на вечер. Я еду в Акихабару. У меня там есть на примете один восхитительный магазинчик для косплееров. У них есть размерный ряд даже на таких каланчей, как ты. Черный шелк. Белоснежный крахмал. И, о боги, я куплю тебе чулки! — НИКАКИХ ЧУЛОК! — в панике взвизгнул Годжо, инстинктивно прикрывая свои длинные ноги руками. — В желании не было чулок! Сато, скажи ей! Это нарушение базовых прав человека! — В желании была заявлена классическая французская эстетика, Сатору, — невозмутимо парировала Авитааль, поправляя воротник. — А французская эстетика без белых чулок до середины бедра — это дешевый фарс. Утахимэ, бери те, что с кружевной резинкой. Гулять так гулять.

***

Утро следующего дня началось с того, что все шесть (а с учетом скрытых драконьих — и все двадцать шесть) чувств Авитааль забили в оглушительный, истошный набат. Инстинкт самосохранения транслировал в её только что проснувшийся мозг одну-единственную, кристально ясную мысль: «Не открывай эту дверь. Никогда. Встань, бесшумно придвинь к косяку тот тяжелый дубовый шкаф, подопри его кроватью, а затем с достоинством, не привлекая внимания, выйди в окно, забрав с собой Юки и Запаску под мышку. Смени имя, отрасти усы, уедь в Аргентину и стань пастухом лам. Это твой единственный шанс на спасение». Угроза, витающая за дверью комнаты общежития, была осязаемой. Она пахла свежесваренным кофе премиум-класса, уязвленным эго размером с Юпитер и крахмалом. Авитааль сидела на краю футона, тяжело глядя на дверную ручку. Логика вопила о побеге. Но её непомерная, раздутая вчерашним триумфом драконья гордость, с комфортом развалившаяся на руинах здравого смысла, требовала хлеба и зрелищ. И первым делом, зрелищ. Пропустить подобное было бы преступлением против её собственного величия. Авитааль медленно, с хрустом потянулась, поправила на носу темные очки и, накинув на плечи толстовку, подошла к двери. Раздался стук. Не робкий. Не вежливый. Это был короткий, агрессивный удар, отягощенный ненавистью ко всему живому. Авитааль повернула замок и распахнула дверь. И в этот момент время в коридоре Токийского техникума остановилось, споткнувшись об абсурд происходящего. На пороге стоял Годжо Сатору. Утахимэ Иори не просто выполнила свое обещание. Она, ведомая чистой, незамутненной и настаивавшейся годами жаждой мести, подошла к выбору костюма с дотошностью кутюрье, одевающего королевскую особу на казнь. Это не был дешевый, карнавальный ширпотреб из полиэстера. Это был шедевр. Глубокий, матовый черный шелк идеально облегал фигуру. Юбка не была вульгарно-короткой — она целомудренно доходила до середины бедра, но именно эта длина создавала совершенно убийственный эффект. Сто девяносто сантиметров чистого, лишенного грамма лишнего жира роста. Идеально скроенный лиф с белоснежным воротничком-стоечкой и хрустящим от крахмала кружевным фартуком угрожающе, почти до треска ниток натянулся на широкой, тренированной мужской груди и развернутых плечах. Но главным, контрольным выстрелом в любую гетеросексуальную (да и не только) психику были ноги. Бесконечно длинные, сильные, подтянутые ноги мага были затянуты в ослепительно-белые чулки. И да, Утахимэ не забыла про ту самую кружевную резинку, которая сейчас контрастно выделялась на фоне черного подола. Венцом этой архитектурной композиции служил аккуратный чепец с оборками, который парадоксально гармонично сидел на растрепанных белоснежных волосах Годжо, а из-под круглых гражданских очков сверкали два сапфировых глаза, обещающих мучительную смерть всему сущему. В руках Сильнейший держал серебряный поднос с дымящейся чашкой кофе и метелкой для пыли из натуральных страусиных перьев. Авитааль застыла на пороге. В её голове, где либидо, казалось бы, давно и надежно покоилось в свинцовом гробу под слоем цинизма, усталости и простой банальной лени вдруг что-то тихо, недоуменно скрипнуло, вытянуло призрачную лапку и приподняло крышку гроба, чтобы посмотреть на это чудо-юдо. Это было... вызывающе. Это было настолько объективно, пугающе и эстетически красиво, что мозг отказывался понимать разницу между формой и содержанием. Годжо Сатору умудрился взять инструмент унижения и носить его с такой агрессией, что костюм французской горничной внезапно превратился в униформу наемного убийцы. Авитааль молчала ровно пять секунд. Ни один мускул на её бледном лице «Сато Такаши» не дрогнул. — Гм, — многозначительно, с глубоким, сухим баритоном хмыкнула она, облокотившись о косяк. Оценка была выставлена. Вслух произносить её, разумеется, было смерти подобно. Сатору, чья Бесконечность сейчас не могла спасти его от позора, решил применить тактику выжженной земли. Если он не мог отказаться, он доведет ситуацию до такого градуса абсурда, что Сато сам будет умолять его остановиться. Он резко, с грацией балетного танцора, отставил одну длинную ногу в белом чулке в сторону, театрально выгнул бедро и, склонив голову в издевательском, идеальном реверансе, от которого кружева на фартуке радостно хрустнули, открыл рот. — Ваш утренний кофе, — Годжо растянул губы в маниакальной, хищной улыбке, глядя на неё снизу вверх. Его голос понизился на октаву, приобретя тягучие, хрипловатые, обволакивающие нотки, от которых у любой фанатки случился бы мгновенный инфаркт. Он стал пропевать каждую гласную, как и было заказано в контракте, но делал это с интонацией демона-искусителя. — О-о-о... Ве-е-еликий. И Непогреши-и-имый... Семпай. Он протянул поднос так, чтобы кружевные манжеты сползли, обнажая запястья. — Надеюсь, температура напитка удовлетворит вашу взыскательную, старческую натуру. Или мне следует подуть на него своими губами? Авитааль не дрогнула. Драконья гордость, приняв этот вызов, надела каску и села за пульт управления. Если он решил играть в извращенные психологические игры, она переиграет его на его же поле. Она медленно, с достоинством аристократа, протянула руку и взяла чашку с подноса. Сделала небольшой, оценивающий глоток. Кофе был идеальным. — Температура приемлема, Сатору, — лениво констатировала Авитааль, делая шаг в сторону и широким жестом приглашая его внутрь своей комнаты. — А вот твоя попытка превратить наказание в шоу для стриптиз-клуба выглядит жалко. Ты переигрываешь. Горничная должна быть покорной, незаметной и эффективной, а ты сейчас похож на работницу кабаре, которая пришла выбивать долги из клиента. Годжо возмущенно выпрямился, и его юбка опасно взметнулась. — Я вкладываю в роль душу! — рявкнул он, потрясая метелкой для пыли. — Утахимэ вчера два часа заставляла меня мерить эти чертовы чулки, пока они не перестали трещать по швам на икрах! Цени искусство, неблагодарный тайваньский дед! — Я оценю твое искусство, когда ты вытрешь пыль на верхней полке шкафа, — Авитааль отпила еще кофе, указав на монументальный гардероб в углу. — И раз уж ты сам решил добавить в образ... экспрессии, попрошу во время уборки не шуршать юбкой слишком громко. У меня амнезия, а не глухота, и Запаска под кроватью нервничает от обилия кружев. Запаска, к слову, при виде двухметрового Сильнейшего в чепчике, издал из-под кровати звук, похожий на сдавленную икоту, и забился в самый дальний угол, решив, что двуногие окончательно эволюционировали не туда. — И да, Сатору, — добавила Авитааль, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу с видом римского патриция. — Постарайся не сломать мне мебель Бесконечностью, когда будешь протирать плинтуса. Время пошло. Твои три дня рабства официально стартовали. Начинай с углов. Годжо смерил её взглядом, в котором читалось обещание медленной, мучительной смерти через утопление в зефире. Он скрипнул зубами, резко развернулся на каблуках (что в таком костюме смотрелось пугающе грациозно) и с яростным шипением принялся остервенело избивать страусиной метелкой ни в чем не повинный книжный шкаф. «А ведь Утахимэ была права, — меланхолично, попивая идеальный кофе, подумала Авитааль, разглядывая спину в черном шелке. — Это определенно стоило тех тридцати самоубийственных ходов». Сатору орудовал метелкой так, словно отбивался от невидимого роя саранчи. Шелковая юбка угрожающе шуршала при каждом его резком повороте, а кружевной чепец чудом держался на белоснежной макушке. Авитааль молча наблюдала за этим, методично допивая свой кофе. Она могла бы сделать ему замечание. Могла бы указать, что он просто гоняет воздух. Но, во-первых, это было бы слишком милосердно, а во-вторых, созерцание того, как двухметровое божество в чулках с кружевной резинкой пыхтит над плинтусом, доставляло ей слишком много извращенного, темного эстетического удовольствия. — Этот твой книжный шкаф — просто рассадник аллергенов, Сато! — с долей актёрского мастерства констатировал Годжо, выпрямляясь и упирая руки в бока. — Ты что, хранишь здесь прах своих тайваньских предков? — Я храню там свои нервные клетки, Сатору. И судя по тому, как ты машешь этой страусиной задницей, ты только что убил их остатки, — меланхолично отозвалась Авитааль, ставя пустую чашку на блюдце. Сатору раздраженно фыркнул, сдул упавшую на глаза белую прядь (чепец предательски съехал набекрень, придавая ему вид слегка подвыпившей монашки) и потянулся к самой верхней полке. Самая большая, вопиющая и жестокая ирония всего этого утреннего перформанса заключалась в одном простом факте, который Годжо, в силу своего возмущения, упорно отказывался замечать. В комнате Авитааль не было грязи. Вообще. Это была аскетичная, пугающе минималистичная берлога, вычищенная с педантичностью дракона, привыкшего к порядку в своей сокровищнице. Здесь не было ни брошенных носков, ни фантиков, ни даже пресловутой пыли на шкафу, с которой Сильнейший сейчас вел такой ожесточенный, неравный бой. Сатору, по сути, просто агрессивно гладил страусиными перьями идеально чистое дерево, в то время как его кружева хрустели от каждого взмаха. Но указывать ему на это Авитааль, разумеется, не собиралась. — Тщательнее три, Сатору, — лениво скомандовала она, постукивая ногтями по блюдцу. — Там, в левом углу, я вижу пыль, которая оскорбляет мой взор. Твоя горничная-карма всё еще в минусе. Годжо зарычал, разворачиваясь к ней, и его юбка взметнулась, открывая идеальный вид на кружевные подвязки. — Черт бы тебя побрал, Сато! Я Сильнейший маг! Мои руки созданы для того, чтобы разрывать проклятий, а не для... Его гневную тираду прервал звук, который в любой другой ситуации можно было бы списать на сквозняк. Но это был не сквозняк. Это было сдавленное, истеричное хрюканье, донесшееся из приоткрытой двери коридора. Авитааль невозмутимо перевела взгляд на дверной проем. Сатору, замерев с занесенной метелкой, тоже медленно повернул голову. В щель приоткрытой двери, расположенные друг над другом, как в дешевой комедии положений, смотрели три пары глаз. Снизу, сидя на корточках, в комнату заглядывал Сугуру Гето. Его лицо было красным от натуги, а рука судорожно зажимала рот, чтобы не заржать в голос. Чуть выше, хладнокровно просунув в щель объектив полароидного фотоаппарата, стояла Сёко Иэйри. Вспышка щелкнула с оглушительным треском, навсегда запечатлев Сильнейшего мага в позе агрессивной уборщицы. А на самом верху, бесцеремонно распахнув дверь шире, сияла Утахимэ Иори. Жрица выглядела так, словно только что выиграла в национальную лотерею. В руках она сжимала веер из вчерашних выигранных банкнот. — Боже мой, Сатору, — пропела Утахимэ голосом, сочащимся чистым, неразбавленным садизмом. — Эти чулки... Они просто созданы для твоих бесконечных ног. Я требую, чтобы ты надел это на следующее собрание Совета Старейшин. Мы скажем, что это твоя новая униформа для изгнания проклятий! — УТАХИМЭ?! СЁКО!? — взвизгнул Годжо, инстинктивно пытаясь одернуть подол черного шелкового платья вниз. — СУГУРУ?! ВЫ ЧТО ТУТ ДЕЛАЕТЕ?! — Мы пришли поддержать трудовой класс, — философски отозвался Гето через силу, вваливаясь в комнату следом за девушками. Он окинул друга восхищенным, оценивающим взглядом. — Знаешь, Сатору, я всегда говорил, что белый цвет полнит. А вот черный шелк стройнит. Тебе идет. — Я продам эти снимки за миллион йен. Каждую, — меланхолично сообщила Сёко, пряча полароидный снимок в карман и доставая сигарету. — Сато, ты гений. Моя ставка окупилась сторицей. — Вы! Вы все! Предатели! — Сатору потрясал страусиной метелкой, словно это был Экскалибур. — Я запомню это! Моя месть будет страшна! Я... Он не успел договорить, какую именно казнь он готовит своей группе поддержки. Будильник, вопли Годжо и хохот всё-таки пробили броню детского сна. Одеяло откинулось в сторону, и из него, путаясь в слишком длинной футболке «папы Такаши», выкатилась Юки. Девочка сонно терла глаза кулачками, а под мышкой по привычке был зажат фиолетовый Ёсик. Она зевнула, растрепав свои каштановые вихры, и с трудом сфокусировала взгляд на центре комнаты. Перед ней, в лучах утреннего солнца, стояла двухметровая фигура в черном платье. Короткая юбка, фартук в оборочку, белые чулки на бесконечно длинных, мускулистых ногах и белоснежный чепец на растрепанной макушке. Юки замерла. Её янтарные глаза медленно, словно объектив камеры, расширились, скользя снизу вверх — от кружевных подвязок до круглых темных очков и перекошенного от возмущения лица Сатору. Пятилетний мозг, оперирующий базовыми, патриархальными понятиями о гендерных ролях, на долю секунды впал в ступор. Платья носят мамы. Белый монстр носит платье. Значит... Юки повернула голову к Авитааль, которая с комфортом сидела в кресле. — Папа Такаши... — звонко, с искренним детским недоумением протянула девочка в наступившей абсолютной тишине. Она ткнула маленьким пальцем в сторону застывшего в кружевах Сильнейшего. — А что, белый монстр теперь... мама? В комнате воцарилась тишина. Логика пятилетнего ребенка была безупречна, фундаментальна и неоспорима. Платья носят девочки. Убираются (по мнению классических японских стереотипов) мамы. Двухметровый парень стоит в платье с оборочками и метелкой. Вывод напрашивался сам собой. Первой сломалась Утахимэ. Жрица, чья ненависть к Годжо обычно поддерживала в ней строгую осанку, издала звук, похожий на свист закипающего чайника, из которого резко вырвало крышку. Она выронила свой веер из тысячных купюр, схватилась за живот и просто рухнула на колени прямо в коридоре. — М-мама... — просипела Утахимэ, задыхаясь. По её щекам покатились ручьи слез, размазывая тушь. — Мама Сатору... Я сейчас умру... Я не доживу до пенсии... Следом рухнул Сугуру. Маг первого ранга, надежда общества, попытался опереться о дверной косяк, но его ноги превратились в желе. Он сполз по стене, уткнувшись лбом в собственные колени, и комната огласилась его глухим, истеричным, переходящим в повизгивание хохотом. Он лупил ладонью по линолеуму, не в силах произнести ни единого связного слова. Сёко Иэйри, чье лицо обычно выражало презрение ко всему сущему, выронила сигарету. Она прижала обе руки ко рту, её плечи ходили ходуном с такой амплитудой, что казалось, у неё начался припадок. Она издавала странные, хрюкающие звуки, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех, но проиграла эту битву, согнувшись пополам и опираясь на подрагивающего Сугуру. Но самое страшное происходило с Авитааль. Драконья выдержка треснула. Броня из цинизма, выстроенная вокруг личности "Сато Такаши", разлетелась на миллиарды звенящих осколков. Она честно пыталась удержать лицо. Она сделала глубокий вдох, прикусила внутреннюю сторону щеки так, что почувствовала вкус крови, и даже открыла рот, чтобы сказать: «Юки, нет...» Но из её горла вырвался только сдавленный, позорный всхлип. Авитааль зажмурилась. Губы дрогнули. И в следующую секунду её прорвало. Это был не сдержанный смешок. Это был раскатистый, искренний, сотрясающий грудную клетку хохот, в котором выплеснулся весь стресс последних месяцев. Авитааль откинулась на спинку кресла, закрывая лицо ладонями и хохоча так, что из глаз брызнули слезы. Ей не хватило кислорода, она попыталась сползти ниже, чтобы опереться локтями о колени, но координация помахала ей ручкой. Она буквально стекла на пол, не в силах остановиться, и, задыхаясь от смеха, поползла под стол, надеясь спрятаться там от этого сюрреалистичного кошмара. — Мама... белый монстр — мама... — простонала Авитааль из-под стола, корчась от хохота. В попытке вытереть слезы, она резко вскинула голову. ХРЯСЬ! Глухой, сочный удар затылка о толстую дубовую столешницу эхом разнесся по комнате. Стол жалобно звякнул ножками. — БЛЯТЬ! — взревела Авитааль из-под стола, хватаясь за ушибленную голову, но даже вспышка боли не смогла остановить истерику. — Сука, мой череп! Сатору, мать твою, ты меня в могилу сведешь своими кружевами! — Я НЕ МАМА! — наконец-то отмер Годжо, чей голос сорвался на ультразвук. Сильнейший маг современности, красный как свежесваренный рак, в панике заметался по комнате, агрессивно размахивая страусиной метелкой. Юбка из черного шелка взметнулась, угрожающе зашуршав. — Я СИЛЬНЕЙШИЙ! Я... Я ОТЕЦ! ТО ЕСТЬ, НЕТ, Я КРУТОЙ ДЯДЯ! Я МУЖИК! — орал Сатору, потрясая метелкой в сторону Юки, которая ничуть не испугалась, а лишь плотнее прижала к себе Ёсика. — Но ты в платье, — невозмутимо, с железобетонной детской логикой возразила пятилетка, тыча в него пальцем. — И с веником. В телевизоре тётя говорила, что мамы убираются. Ты убираешься. Значит, ты мама. Лохматая, плоская мама в странных очках. Утахимэ в коридоре завыла, окончательно теряя способность дышать. — П-плоская мама... Сатору... у тебя нет груди для этого платья... — выдавил Гето, давясь собственными слезами и сползая на пол окончательно. — Я НЕ УБИРАЮСЬ! ЭТО НАКАЗАНИЕ! — в отчаянии завопил Годжо, пытаясь спасти остатки своего божественного достоинства. Он повернулся к книжному шкафу и начал остервенело хлестать его метелкой для пыли, словно пытался изгнать из дерева демонов. — Я ОТБЫВАЮ РАБСТВО У ЭТОГО ТАЙВАНЬСКОГО ИЗВРАЩЕНЦА! — Сатору... — донесся из-под стола булькающий, прерываемый стонами боли и хохота голос Авитааль, которая отчаянно терла затылок. — Ты... ты сейчас полируешь... стерильное дерево... Годжо замер. Он посмотрел на шкаф. Провел пальцем по полке. Ни пылинки. Он перевел взгляд на подоконник. Стерильно. На пол. Ни соринки. Аскетичная берлога «Сато Такаши» сияла такой маниакальной чистотой, что здесь можно было проводить полостные операции. Ирония ситуации рухнула на Сильнейшего бетонной плитой. Он, в костюме французской горничной, с белыми кружевными подвязками на ногах, последние десять минут агрессивно, до седьмого пота, вытирал пыль там, где её не существовало в природе. — Ты... — Сатору медленно повернулся к торчащим из-под стола ногам Авитааль. Чепец на его голове угрожающе съехал на ухо. — У тебя... У тебя вообще нет грязи в комнате?! — Я... я параноик в вопросах чистоты, придурок, — прохрипела Авитааль, пытаясь выползти из-под столешницы и всё еще держась за голову. — Ты просто... ты просто гладил мои книжки... перьями... в юбке... Блять, как же больно... Сугуру, прекрати ржать, я сейчас умру от асфиксии! — Я не могу! — просипел Сугуру, колотя кулаком по полу. — Сатору-горничная... вытирает стерильный шкаф... Юки, глядя на корчащихся в истерике подростков, глубокомысленно вздохнула, поправила сползшую на плечо футболку и обратилась к Годжо тоном уставшего от жизни психотерапевта: — Слушай, мама-монстр. А ты можешь мне блинчики приготовить? Я с клубникой люблю. И Ёсик тоже. Сильнейший маг современности, Просветленный, обладатель Шести Глаз и Бесконечности, посмотрел на страусиную метелку в своих руках, потом на свои ноги в белых чулках, а затем тяжело, обреченно выдохнул. — Я приготовлю тебе блинчики, личинка, — мертвым, лишенным всякой надежды голосом произнес Годжо. — Но если кто-нибудь... хоть одна живая душа... назовет меня мамой... я убью его медленно и мучительно. — Как скажешь, мамочка, — немедленно, в унисон выдали из-под стола Авитааль и Утахимэ из коридора, после чего комната взорвалась новой, еще более мощной волной неконтролируемого, истерического смеха.